Столик у турникета был школьный, списанный. Одна ножка короче других, под неё Борис Аркадьевич подложил сложенную в восемь раз картонку. На столике лежал журнал посетителей, стоял стакан с чаем в подстаканнике и шариковая ручка на верёвочке, привязанная к скрепке.
А в семь двадцать утра рядом с журналом появлялась доска.
Складная, деревянная, с облезлым лаком на сгибе. Фигуры в ней гремели, когда её открывали. Одного чёрного коня в наборе давно не было, и вместо него стояла деревянная катушка из-под ниток, такая же тёмная и примерно такого же роста. Борис Аркадьевич привык к ней настолько, что называл её конём без тени улыбки.
Играл он с первоклассником.
Сорок вторая школа открывалась в семь тридцать, но охранник приходил к семи. Шестьдесят три года, седой ёжик, серая форменная куртка с нашивкой «Охрана» на рукаве, под курткой вязаная жилетка, которую жена Галя требовала надевать с первого сентября и до первого мая.
В школу он пришёл два года назад, после пенсии. Сидеть дома не смог. Галя сказала, что он за три месяца переставил в квартире все полки, починил соседям все краны и начал разговаривать с телевизором. «Иди уже куда-нибудь, Боря, — сказала она. — Хоть в школу. Там хоть люди».
Тимофея он заметил в первую же неделю сентября.
Мальчика приводили в семь десять. Мама, невысокая женщина в пуховике не по сезону, с сумкой через плечо, торопливо целовала его в макушку прямо на крыльце и уходила быстрым шагом. Потом Борис Аркадьевич узнал, что она пекарь на хлебозаводе, смена с половины восьмого, и завод на другом конце района. Отвести сына позже она не могла, оставить дома одного тоже. Вот и приводила к закрытой двери.
В первый раз охранник увидел его через стекло. Маленький, в синей куртке с капюшоном, с огромным ранцем, в котором он весь как будто и помещался. Стоял у двери и не стучал. Просто стоял.
Борис Аркадьевич открыл.
— Заходи, чего мёрзнешь, — сказал он. — Звонок только в полдевятого. Ты из какого класса?
Мальчик посмотрел на него. Открыл рот. Губы сложились для первого звука и застыли. Подбородок чуть дёрнулся, раз, другой. Мальчик зажмурился.
— П-п-п… — начал он и замолчал совсем.
Потом достал из ранца и показал охраннику новенький дневник. На обложке было крупно выведено маминой рукой: «Зуев Тимофей, 1 «В»».
— Понял, — сказал Борис Аркадьевич. — Садись на лавку, Тимофей из первого «В». Батарея рядом, грейся.
Тимофей сел. Сидел он так, как сидят дети, которые давно привыкли ждать: ровно, не болтая ногами, ранец на коленях. Целый час. Тимофей никому не отвечал на «привет». Он кивал, и всё.
Через неделю Борис Аркадьевич узнал от классной руководительницы первого «В», Людмилы Геннадьевны, что мальчик заикается очень сильно. На уроках не отвечает вообще. Если его вызывают, стоит и краснеет, пока класс не начинает хихикать. Людмила Геннадьевна его жалела и перестала спрашивать.
— Письменно всё делает, — рассказывала она охраннику, дожидаясь, пока откроют учительскую. — Считает лучше всех, пишет аккуратно. А рот откроет, и всё. Дети уже дразнят. Савва Кононов из его же класса «Т-т-тима» его зовёт. Я ругаю, а толку.
Борис Аркадьевич покивал и ничего не сказал.
А на следующее утро он принёс из дома доску.
Он не собирался ничего такого затевать. У него была привычка, старая, с молодости: по утрам решать задачку. Одну. Как другие разгадывают кроссворд. Расставлял позицию из сборника, который помнил почти наизусть, и думал над ней, пока пьёт чай. В тот день попалась трудная, мат в три хода, и Борис Аркадьевич крутил её уже двадцать минут. Белый ферзь, ладья, конь, чёрный король в углу, и никак.
Он и не заметил, что Тимофей встал с лавки.
Мальчик стоял у самого столика и смотрел на доску. Не так, как смотрят дети на незнакомую игру. Он смотрел, как смотрят на знакомое лицо в толпе. Потом осторожно протянул руку, взял белого коня и поставил его на поле, где тот стоял под боем чёрной пешки.
— Так его же съедят, — сказал Борис Аркадьевич машинально.
Тимофей молча показал пальцем: если пешка берёт коня, ферзь идёт сюда. Если не берёт, ладья сюда. Два хода. Три. Мат.
Борис Аркадьевич сидел и смотрел на доску. Отставил чай.
— Это где ж ты так научился? — спросил он наконец.
Тимофей полез в карман куртки и показал старый мамин телефон с трещиной через весь экран. Потом ткнул пальцем в иконку. Шахматы. Приложение, где играешь против компьютера.
Позже, от его мамы, Борис Аркадьевич узнал: в садике над Тимой смеялись, и мама отдала ему старый телефон, чтобы хоть чем-то занять. В телефоне стояли шахматы. Там не надо было ничего говорить. Там надо было только думать.
За два года Тимофей сыграл с компьютером несколько тысяч партий. А с живым человеком не сыграл ни одной.
— Ну-ка, садись, — сказал охранник и подвинул ему табуретку, на которой обычно стояла сумка с обедом. — Белыми играешь или чёрными?
Тимофей показал на белых.
Первую партию Борис Аркадьевич выиграл. Вторую тоже, но с трудом, и во второй он уже сидел, чуть подавшись вперёд, как садятся к доске, когда игра идёт всерьёз. На третьей зазвенел звонок на первый урок, и Тимофей встал, аккуратно положил своего короля набок, закинул ранец на плечи и пошёл к лестнице. На середине лестницы обернулся. Кивнул.
— Завтра доиграем, — сказал ему вслед охранник.
С тех пор так и повелось. Мама приводила Тиму в семь десять, Борис Аркадьевич открывал дверь, доска уже стояла раскрытой. Одна партия, иногда полторы. Пока в холле пусто, пока гудят батареи, пока с кухни тянет запахом какао и запеканки.
Играли молча. Тимофей молчал, потому что не мог, а Борис Аркадьевич, потому что понял: мальчику так легче. Разговаривали они фигурами. Тимофей делал хороший ход и смотрел на охранника исподлобья, ждал. Борис Аркадьевич поднимал бровь. Или цокал языком. Или говорил: «Ишь ты». И Тимофей, который в классе за месяц не сказал ни одного слова, тихо улыбался в воротник.
Иногда он тянулся рукой к углу доски, туда, где в телефоне была стрелочка «отменить ход». Ткнёт пальцем в пустую деревяшку, спохватится и покраснеет.
— Тут, брат, назад не ходят, — говорил охранник. — Тут как в жизни. Взялся, значит, ходи.
К концу сентября он выигрывал у мальчика одну партию из двух. К середине октября одну из трёх.
И тут надо сказать то, чего в школе не знал никто. Ни директор, ни завуч, ни Людмила Геннадьевна. Борис Аркадьевич Лапин когда-то был кандидатом в мастера спорта по шахматам. А с семьдесят девятого по девяносто шестой год вёл шахматный кружок во Дворце пионеров, на втором этаже, в комнате с высокими окнами и зелёными шторами. Семнадцать лет. Через его руки прошло человек, наверное, триста. Кто-то бросил через месяц, кто-то дошёл до первого разряда, двое стали мастерами.
В девяносто шестом Дворец отдали под торговый центр, кружок закрыли, и Борис Аркадьевич пошёл кладовщиком на оптовую базу, потому что двое детей и надо кормить. Шахматы остались утренней задачкой к чаю. Рассказывать об этом, по его мнению, было нечего.
Но глаз тренера никуда не девается. И в октябре Борис Аркадьевич заметил одну вещь.
Он принёс из дома шахматные часы. Старые, с двумя круглыми циферблатами и кнопками сверху, те самые, с которыми когда-то возил детей на соревнования. Решил, что пора мальчику привыкать играть на время. Показал: сделал ход, хлопнул по кнопке, пошло время у соперника.
Тимофею часы понравились сразу. Он хлопал по кнопке так, будто ставил печать.
А через два дня Борис Аркадьевич услышал.
Тимофей сделал ход конём и одновременно с хлопком по кнопке сказал, тихо, себе под нос:
— Конь эф три.
Сказал ровно. Без запинки.
Охранник поднял глаза. Мальчик и сам не заметил, он уже смотрел на доску. Следующим ходом хлопнул снова:
— Слон це четыре.
И опять ровно. Как будто слова выходили вместе с хлопком, толкались им, как лодка веслом.
Когда через неделю он увидел в дверях Тимину маму, Надежду, он попросил её задержаться на минуту. Она торопилась и была заранее напугана, как пугаются родители, когда их останавливает кто-то из школы.
— Да ничего не случилось, — успокоил её охранник. — Скажите, а логопед вам про ритм ничего не говорила?
Надежда удивилась.
— Говорила, — ответила она медленно. — Что при заикании помогает, если говорить под счёт. Под метроном. Она нам даже показывала: стучала карандашом, а Тима повторял. Но у нас дома метронома нет, а на занятия я не могу, у меня смены. А что?
— Да вот, — сказал Борис Аркадьевич и кивнул на шахматные часы. — Похоже, метроном у нас есть.
Он не был логопедом и понимал это. Лечить никого не собирался. Он просто стал вести партию иначе. Каждый ход, свой и Тимин, теперь проговаривался вслух под хлопок. Сначала охранник говорил за обоих, потом только за себя. Тимофей подхватывал. Иногда застревал на «п» и «т», это были самые трудные буквы, но потом хлопал по кнопке, и слово выскакивало.
За две недели мальчик стал говорить у турникета больше, чем за весь сентябрь в классе.
И тогда к столику подошла завуч.
Инна Валерьевна Скворцова отвечала в сорок второй школе за безопасность, дежурства, проверки и турникет. Её побаивались и дети, и учителя. Высокая, с короткой стрижкой, всегда в строгом пиджаке, всегда с папкой. Прошлой весной школе вкатили штраф: проверка из управления застала пост охраны пустым, прежний охранник ушёл курить. Инна Валерьевна потом полгода писала объяснительные.
Она остановилась у столика в семь сорок пять, когда холл уже начинал наполняться.
— Борис Аркадьевич, это что?
— Шахматы, Инна Валерьевна, — ответил охранник и встал.
— Я вижу, что шахматы. Почему они на посту?
— Так мальчик ждёт до уроков. Мама его рано приводит. Сидит час, скучает.
Завуч посмотрела на Тимофея. Тимофей смотрел в доску и не поднимал глаз.
— Для детей, которые рано приходят, у нас есть дежурный учитель с восьми, — сказала Инна Валерьевна ровным голосом. — А у вас задача одна. Смотреть на дверь. Не на доску. Вы охранник, Борис Аркадьевич, а не кружок по интересам. Если завтра придёт проверка и увидит, что охрана играет в игрушки, штраф опять будет на мне. Уберите, пожалуйста. Сегодня.
— Инна Валерьевна…
— Сегодня, — повторила она и пошла к лестнице, стуча каблуками.
Тимофей молча сложил фигуры в доску. Катушку положил сверху, как всегда. Закрыл. Защёлкнул крючок. Потом надел ранец и пошёл на урок, хотя до звонка было ещё сорок минут.
На следующее утро столика у турникета не было.
Точнее, столик был, но пустой: журнал, кружка, ручка на верёвочке. Борис Аркадьевич стоял на посту, как положено, лицом к двери. Тимофей вошёл в семь десять, посмотрел на пустую столешницу и сел на лавку у батареи. Ранец на колени. Как в сентябре.
Минуту было тихо. Гудели батареи. На кухне звякнула кастрюля.
А потом Борис Аркадьевич, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от двери, постучал ручкой по журналу. Раз. Два. И сказал негромко:
— Е два, е четыре.
Тимофей поднял голову.
Охранник постучал ещё раз. Тук.
— Е с-семь, — сказал Тимофей в такт стуку, и сам услышал, что сказал, и замер. На следующий стук договорил: — Е пять.
— Конь эф три, — отозвался Борис Аркадьевич. Тук.
Так они и начали играть вслепую.
Для семилетнего игра без доски дело трудное. Но Тимофей два года видел доску на экране телефона, и она, видимо, так и отпечаталась у него внутри. Первые партии были короткие, ходов на пятнадцать. Когда мальчик путался, охранник спокойно проговаривал позицию: «Белый король жэ один, ладьи на е и эф, у тебя конь на эф шесть, ферзь дома». Тимофей слушал, закрыв глаза, и кивал.
И говорил. Каждое утро, по сорок, по пятьдесят ходов, в такт ручке, стучавшей по журналу. Буква, цифра. Фигура, поле. Короткие ровные слова.
На третий день по лестнице спускалась Инна Валерьевна. Она несла папку в учительскую и, услышав из холла голоса, остановилась на площадке между этажами. Её оттуда было не видно, а ей был виден весь холл.
— Ладья дэ один, — говорил охранник, глядя на дверь. Тук.
— Ш-шах, — ответил детский голос с лавки. Тук. — Ферзём. На а четыре.
Инна Валерьевна знала этот голос. Точнее, не знала: она его ни разу не слышала. Людмила Геннадьевна жаловалась на педсовете, что в первом «В» есть мальчик, который не произнёс на уроках ни слова.
Завуч постояла ещё минуту и тихо ушла наверх, другой лестницей.
Ничего не сказала. Ни в тот день, ни на следующий.
А в конце октября в учительской на доске объявлений появился листок из городского управления образования. Первенство города по быстрым шахматам среди мальчиков и девочек до восьми лет. Суббота, девятое ноября, шахматный клуб на улице Гагарина. Регистрация от школ через ответственного педагога.
Листок увидела Людмила Геннадьевна, сфотографировала и показала охраннику. Она уже знала про утренние партии, весь первый этаж знал.
— Может, Тимофея? — спросила она.
Борис Аркадьевич перечитал объявление два раза. Потом поднялся к завучу. Ответственным за внеклассные мероприятия в школе числилась именно она.
Инна Валерьевна выслушала его, не перебивая, за своим столом, заваленным папками.
— Борис Аркадьевич, у нас не шахматная школа, — сказала она наконец. — У нас нет тренера, нет кружка, нет ни одного ребёнка с разрядом. Если я зарегистрирую первоклассника, который, простите, двух слов связать не может, и он займёт последнее место, кто будет отвечать? Я. Мне в управлении потом скажут: зачем позорили школу. Нет.
— Он не займёт последнее место, — сказал охранник.
— Вы-то откуда знаете?
Борис Аркадьевич хотел сказать про Дворец пионеров и про двух мастеров. Но подумал, что это прозвучит как хвастовство старика, и пожал плечами.
— Знаю, — сказал он и вышел.
В тот же вечер он позвонил Надежде. Оказалось, что по положению о турнире ребёнка может заявить и родитель, напрямую, без школы. Взнос в четыреста рублей они после пятиминутного спора разделили пополам. А субботнюю смену охранник впервые за два года выпросил у сменщика.
Оставалось две недели.
И за эти две недели охранник учил Тимофея не дебютам и не эндшпилю. С этим у мальчика было всё в порядке. Он учил его турнирным правилам. Как нажимать на часы той же рукой, которой ходишь. И ещё одно.
— Вот смотри, — сказал Борис Аркадьевич в очередное утро. Доску он снова приносил, но держал в сумке и доставал её, только чтобы показать что-нибудь, а потом убирал. — Если ты тронул фигуру, ты обязан ею ходить. Правило такое. Тронул, значит, ходишь. А если фигура стоит криво и ты хочешь её просто поправить, надо сперва сказать вслух: «Поправляю». Иначе соперник имеет право потребовать, чтобы ты ею пошёл. Понял?
Тимофей кивнул. А потом побледнел.
Слово начиналось с «п». Самой трудной буквы. И было длинным, в четыре слога. И сказать его надо было не под хлопок часов, а просто так, в тишине, перед чужим человеком.
— П… — попробовал он. — П-п-п…
И замолчал, опустив голову.
— Ничего, — сказал охранник. — Две недели есть.
На следующее утро он показал мальчику фокус. Положил руку на край столика и четыре раза, еле слышно, стукнул указательным пальцем. Под каждый стук по слогу.
— По. Прав. Ля. Ю.
— Часов на турнире у тебя будет двое, — объяснил он. — Одни на столе, а другие вот тут. — Он постучал пальцем. — Эти всегда с собой. Их никто не видит и никто не отберёт.
Тимофей положил ладонь на край столешницы. Стукнул. Губы сложились. Стукнул ещё раз.
— По… прав…
На третий день у него получилось с первого раза.
Девятого ноября шахматный клуб на улице Гагарина гудел, как вокзал. Тридцать восемь детей до восьми лет, родители, бабушки с термосами. Детей развели по столам в большом зале, взрослых попросили в коридор.
Надежда сидела в коридоре на откидном стуле и мяла в руках Тимину шапку. Борис Аркадьевич сидел рядом, в своём единственном костюме, который Галя достала утром из шкафа и отпарила. Костюм был слегка тесен в плечах.
— Он первую проиграет, — сказал охранник спокойно. — Все первую проигрывают. Нервы.
Тимофей первую проиграл. Вышел после неё с красными ушами, но не плакал. Попил воды и вернулся в зал.
Вторую выиграл. Третью тоже. В четвёртой сидел почти все пятнадцать минут и выиграл на последних секундах, когда у соперницы, девочки с двумя бантами, упал флажок.
В пятом туре ему достался Лёва Гуревич, лучший из малышей спортивной школы, с первым юношеским разрядом в семь лет. Про Лёву в коридоре говорили вполголоса. Говорили, что он любит поймать соперника на касании: тронул, значит, ходи.
Партия шла тяжело. На двенадцатом ходу Лёва, потянувшись за ферзём, задел рукавом белую ладью Тимофея. Ладья съехала на край клетки и встала криво, наполовину на соседнем поле. Лёва этого, кажется, даже не заметил.
А Тимофею через ход нужно было думать над этой ладьёй. Она мешала ему видеть позицию. Кривая фигура на доске для шахматиста как кривая картина на стене: глаз всё время цепляется.
Он протянул было руку. И остановил её в сантиметре от фигуры.
Если он тронет ладью молча, Лёва имеет право потребовать, чтобы он ею пошёл. А ходить ладьёй было нельзя, это проигрывало пешку.
Тимофей убрал руку под стол. Положил ладонь на край столешницы, снизу, где никто не видел. Стукнул пальцем. Раз. Два. Три. Четыре.
— Поправляю, — сказал он громко и ровно, на весь ряд.
Лёва поднял голову. Мальчик за соседним столом тоже. Проходивший мимо судья, молодой парень в очках, остановился, посмотрел на ладью и кивнул:
— Правильно. Поправляйте.
Тимофей поставил ладью точно в центр клетки. Нажал на часы.
Эту партию он выиграл на тридцать первом ходу.
Всё это Борис Аркадьевич узнал потом. А пока он сидел в коридоре и смотрел на закрытую дверь, и Надежда видела, что у него чуть дрожит колено.
После седьмого тура у Тимофея Зуева было пять очков из семи. Третье место.
Награждение устроили в том же зале. Детей выстроили у стены, родителей наконец пустили внутрь. Главный судья турнира, Анатолий Семёнович Рябов, крупный мужчина лет пятидесяти пяти с седой бородой, держал в руках микрофон и стопку дипломов.
— У нас в клубе традиция, — сказал он в микрофон. — Призёр сам называет своего тренера. Чтобы тренер знал, что его помнят. Это важнее медали, ребята, поверьте старику.
Второе место заняла девочка с бантами. Она звонко сказала в микрофон: «Ирина Павловна, спортшкола номер два!» Ей похлопали.
Потом Рябов назвал Тимофея. Мальчик вышел в центр зала. Взял медаль, бронзовую, на трёхцветной ленте. Рябов протянул ему микрофон.
— Тренер? — спросил он.
Тимофей взял микрофон обеими руками. Посмотрел в зал. Сто человек смотрели на него в ответ.
Надежда сжала руку охранника так, что у того хрустнули пальцы.
Тишина длилась секунду. Две. Три. Кто-то из детей хихикнул. Тимофей переложил микрофон в одну руку, а указательный палец другой положил на холодную металлическую стойку, на которой обычно держали микрофон. Стукнул. Ещё раз.
— Лапин, — сказал он в микрофон. Стук. — Борис. — Стук. — Аркадьевич.
В зале похлопали. А Рябов вдруг опустил дипломы и спросил, совсем не в микрофон:
— Как ты сказал? Лапин?
Тимофей кивнул.
— Который из Дворца пионеров? Со второго этажа?
Тимофей не знал про Дворец пионеров. Он пожал плечами и показал пальцем в сторону двери, туда, где у стены стоял седой человек в тесном костюме.
Рябов передал микрофон кому-то из помощников и пошёл через зал. Медленно, потом быстрее. Остановился перед охранником.
— Борис Аркадьевич, — сказал он. — Рябов. Толя Рябов. Восемьдесят шестой год, у окна сидел. Вы меня три дня заставляли разбирать одну вилку конём, потому что я её зевнул на первенстве области.
Борис Аркадьевич посмотрел на него снизу вверх. Потом снял очки и протёр их о лацкан.
— На эф семь, — сказал он наконец. — Вилка на эф семь. А ты, Толя, ферзя двигал раньше времени. Двигаешь ещё?
Рябов засмеялся так, что обернулся весь зал, и обнял его.
Потом они долго стояли в коридоре. Рябов рассказывал, что искал его, когда закрыли Дворец, и что половина городских тренеров когда-то ходила к Лапину. Борис Аркадьевич слушал, кивал и всё время посматривал на Тимофея, который сидел на подоконнике с медалью на шее и ел мамин бутерброд.
— Вы ему расскажите хоть, кто вы такой, — сказал Рябов. — Он же, наверное, не знает.
— А зачем? — удивился охранник. — Он в шахматы играет. Не в биографии.
В понедельник Тимофей пришёл в школу с медалью.
В семь сорок пять по лестнице спустилась Инна Валерьевна. Остановилась у турникета. Посмотрела на медаль. Потом на диплом, который Тимофей держал в руках, потому что не знал, куда его деть. В дипломе, в графе «Тренер», аккуратным почерком Рябова было выведено: «Лапин Б. А.».
Завуч ничего не сказала и ушла наверх.
А через десять минут вернулась, и не одна. За ней рабочий по зданию, дядя Коля, нёс стол. Нормальный, из кабинета труда, со всеми четырьмя ногами одной длины.
— Поставьте вот сюда, — показала Инна Валерьевна. — Сбоку от поста, чтобы дверь было видно.
Дядя Коля поставил. Завуч повернулась к охраннику.
— Проверки у нас приходят после девяти, Борис Аркадьевич, — сказала она сухо. — А до девяти за этот холл отвечаю я. — И добавила, уже тише: — Людмила Геннадьевна говорит, вы во Дворце пионеров кружок вели. Семнадцать лет.
— Было дело, — ответил охранник.
— Почему не сказали, когда я вас спрашивала?
Борис Аркадьевич пожал плечами. Инна Валерьевна посмотрела на него долгим взглядом и, кажется, впервые за два года улыбнулась ему по-человечески.
— Вторник и четверг, семь тридцать, — сказала она. — Шахматный кружок. Я оформлю на полставки, если согласитесь. Объявление повешу сама.
Он согласился.
В тот же день на уроке окружающего мира Людмила Геннадьевна спросила, кто хочет рассказать, как провёл выходные. Руки подняли шестеро. И седьмым, последним, медленно, будто не веря, что так можно, руку поднял Тимофей Зуев.
В классе стало тихо. Людмила Геннадьевна кивнула ему, не сразу найдя голос.
Тимофей встал. Положил ладонь на край парты. Стукнул пальцем.
— Я играл в т-турнире, — сказал он. Стук. — Занял третье место.
— Врёшь, — сказал с задней парты Савва Кононов.
Тимофей молча достал из ранца медаль и положил на парту.
На следующее утро, в семь двадцать пять, когда новый стол у турникета уже стоял, доска была раскрыта, а катушка из-под ниток заняла своё место на чёрном фланге, в дверь проскользнул Савва Кононов. Он встал в двух шагах от стола, засунув руки в карманы, и долго смотрел.
— А меня научишь? — спросил он наконец. Не охранника. Тимофея.
Тимофей посмотрел на Бориса Аркадьевича. Тот сделал вид, что очень занят дверью.
— С-садись, — сказал Тимофей и подвинул Савве табуретку. — Белыми или чёрными?
Заикание никуда не делось. Логопед потом говорила Надежде, что работы ещё много, на годы, и что чудес не бывает. Тимофей и не ждал чудес. Он просто стал говорить. Запинаясь, со стуком пальца по парте, по столу, по коленке. Но говорить.
А в конце ноября, в семь сорок, Инна Валерьевна со своей неизменной папкой остановилась у стола, где Тимофей доигрывал утреннюю партию с охранником. Постояла, склонив голову. Потом ткнула пальцем в белого коня.
— А если вот так, конём? — спросила она.
— Н-нельзя, — ответил Тимофей, не поднимая глаз. — Связка.
Завуч подумала. Кивнула. И пошла наверх.
Борис Аркадьевич хлопнул по часам и спрятал улыбку в чашку с чаем.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
