Новость сваты услышали за одним столом, в однокомнатной квартире на седьмом этаже, в последнее воскресенье марта. Стол раздвинули до упора, и всё равно Валентину Егоровичу Шишкарёву пришлось сидеть боком: колени капитана речного буксира под этот стол не помещались ни в каком положении. Напротив, прямо и ровно, сидел Эрнест Карлович Ланге. Из нагрудного кармана его пиджака торчала деревянная линейка на тридцать сантиметров с латунной кромкой. Он носил её там сорок лет, и без неё пиджак казался ему незастёгнутым.
Виделись сваты в четвёртый раз в жизни. Лера и Стас расписались полтора года назад тихо, без гулянки, и с тех пор семьи сходились только по большим датам. Жёны друг с другом поладили сразу, обменялись рассадой и рецептом лечо. Мужья за полтора года не нашли ни одной общей темы, кроме погоды, да и про погоду спорили. Валентин Егорович определял её по реке, а Эрнест Карлович по барометру.
Лера встала. Стас взял её за руку и тоже встал, хотя его никто об этом не просил.
— У нас новость, — сказала Лера. — В октябре нас станет трое.
Валентин Егорович сказал «О!» так, что под потолком дрогнула люстра, а из-за стены коротко постучали. Тридцать восемь лет он проработал на реке, из них двадцать шесть капитаном буксира «Бурлак», и голос у него был поставлен перекрикивать дизель. Шёпот Валентина Егоровича слышали в соседней комнате, а обычную речь на соседнем этаже.
Эрнест Карлович снял очки, протёр их платком, надел обратно, вынул из кармана линейку и положил её на скатерть параллельно краю стола. Кто знал Эрнеста Карловича, понимал: это сильнейшее волнение.
— Кто? — спросил Валентин Егорович. — Мужик?
— Не скажем, — ответил Стас.
— И как назовём, тоже не скажем, — добавила Лера. — Ни вам, ни мамам. Узнаете, когда познакомитесь.
— Это почему? — не понял Валентин Егорович.
— Потому что вы уже начали, — сказала Лера.
Валентин Егорович ещё ничего не начинал. Он только набрал воздуха.
— Егор! — объявил он так, будто давал по громкой связи команду на швартовку. — В честь бати моего. Егор Шишкарёв сорок лет лоцманом ходил, все перекаты от устья до плотины знал по запаху. Внук будет Егор.
— Позвольте, — сказал Эрнест Карлович и подвинул линейку на сантиметр. — Ребёнок, насколько я понимаю, будет носить фамилию Ланге. Егор Станиславович Ланге. Вслушайтесь.
— Ну? Нормально звучит, — пожал плечами Валентин Егорович.
— А теперь вслушайтесь иначе, — продолжил Эрнест Карлович. — Карл Станиславович Ланге. В честь моего отца.
— Карл! — Валентин Егорович хлопнул ладонью по столу, и подпрыгнули вилки. — Это который у Клары кораллы украл?
— Это скороговорка, Валентин Егорович, — ровно ответил Эрнест Карлович. — А мой отец сорок лет поверял весы во всём районе и за всю жизнь чужого грамма не взял.
Жёны переглянулись и одновременно потянулись за салатом. Им было ясно, что на ближайшие семь месяцев тема у мужей наконец нашлась.
Эрнесту Карловичу было шестьдесят два. Тридцать семь лет он преподавал в школе черчение, а когда его убрали из расписания, ещё шесть лет вёл кружок. Каждую вещь он называл её точным именем. Не «штуковина», а «кронштейн». Не «дырка», а «отверстие под шуруп диаметром четыре». Пирог на семейных праздниках он резал по линейке, чтобы куски выходили равные, и ни разу никто не пожаловался, что ему досталось меньше. Ученики за глаза звали его Допуском. Он об этом знал и считал прозвище заслуженным.
Валентину Егоровичу было шестьдесят четыре. Четыре года назад он сошёл на берег, а река с него так и не сошла. По утрам он выходил на балкон посмотреть, какая вода, хотя с балкона видны были только гаражи. Кошка уходила из комнаты, когда он начинал рассказывать, а не начинать он не умел. Людей он делил на тех, с кем можно пойти через перекат, и на остальных. Свата пока не определил.
Лера пошла в отца ростом и громкостью, хотя громкость она давно научилась убавлять. Она работала экскурсоводом в краеведческом музее и могла два часа рассказывать про купцов, торговавших в городе хлебом и лесом. Посетителей, которые спорят, она не боялась. Стас был тихим и надёжным, как отец, только без линейки. Он ремонтировал лифты и большую часть жизни проводил в лифтовых шахтах, где кроме гула тросов ничего не слышно. Говорил он мало, но когда говорил, лифт после этого ехал.
— Значит, так, — сказала Лера и села обратно. — Мы знаем, кто будет. Имя тоже выбрали. Рассказывать не будем никому. Познакомитесь сами, когда придёт время.
— А намекнуть? — спросил Валентин Егорович.
— Пап, — сказала Лера.
— Ладно, — сказал Валентин Егорович. — Всё равно Егор.
— Карл, — сказал Эрнест Карлович и убрал линейку в карман.
Домой Шишкарёвы ехали на трамвае. Валентин Егорович всю дорогу молчал, что для него было редкостью, и только на своей остановке сказал жене на весь вагон:
— Егор. Точно Егор.
— Тебе же сказали: не скажут, — ответила жена.
— А я и не спрашиваю, — ответил Валентин Егорович. — Я знаю.
В это же время на другом конце города Эрнест Карлович снял с полки этимологический словарь и открыл его на букве «К». Читал он стоя, в пальто, и жена так и не дождалась, когда он его снимет.
С апреля воскресенья у молодых стали общими. Сваты приезжали к обеду, оба с гостинцами, оба с историями. Порядок установился быстро: сначала суп, потом Егор, потом Карл, потом чай.
Истории Валентина Егоровича были про реку. Про то, как отец в туман провёл пассажирский теплоход через Чёрный перекат, когда с мостика не видно было даже собственного носа. Егор Шишкарёв встал у борта, послушал воду и сказал капитану: «Слева покос, справа сосняк, держи на сосняк». Слева и правда пахло сеном, а справа смолой, и теплоход прошёл. Другая история была про то, как отец отказался вести ночью караван барж, потому что вода за вечер упала на одиннадцать сантиметров. Капитан каравана смеялся, Егор сошёл на берег, а утром караван сел на мель и просидел там трое суток.
С каждым воскресеньем туман в первой истории густел. В апреле он был «густой». В мае «как молоко». К июню он стал «как кисель, ложку ставь», и на этом месте Стас впервые за всё время улыбнулся.
Истории Эрнеста Карловича были про точность. Карл Ланге сорок лет ездил по району с чемоданом, в котором на бархатных гнёздах лежали латунные гири, от килограмма до одного грамма. Он поверял весы в магазинах и на рынке. Продавщицы звали его Карл-Грамм. Говорили, что он брал в ладонь буханку и называл её вес с ошибкой в пять граммов, а однажды на рынке по одному взгляду на чашку весов понял, что под ней прилеплен кусочек пластилина. Эрнест Карлович рассказывал это без единого «как молоко» и привозил документы: удостоверение поверителя, фотографию отца с чемоданом, список дат. Каждая история у него сходилась с прошлой до цифры, и к июню это действовало на нервы почти так же, как кисель.
Лера слушала обоих так, как слушала посетителей музея: не перебивала, кивала и что-то записывала в толстую тетрадь в клеточку. Стас ел суп.
Были и вечерние звонки. Валентин Егорович звонил дочери ровно в девять, как на перекличку, и первым делом спрашивал:
— Ну как там Егорка?
— Пап, его зовут не так, — отвечала Лера.
— А как? — не сдавался Валентин Егорович.
— Не скажу, — смеялась Лера.
— Вот и Егорка не скажет, — довольно гудел Валентин Егорович. — Весь в деда.
Эрнест Карлович звонил по воскресеньям вечером и выражался официально:
— Добрый вечер, Валерия. Как самочувствие Карла Станиславовича?
— Эрнест Карлович, вы же понимаете, что это может быть не Карл Станиславович, — терпеливо отвечала Лера.
— Понимаю, — соглашался Эрнест Карлович. — Но рассуждаю от наиболее вероятного.
В мае он сделал ход, о котором потом долго говорили обе семьи. На воскресный обед он привёз лист ватмана формата А2, свёрнутый в трубку. На нём тушью было вычерчено родословное дерево Ланге, начиная с прапрадеда, который приехал в город лет сто пятьдесят назад налаживать станки на суконной фабрике и так тут и остался. Каждая ветка была проведена с одинаковым наклоном, каждое имя написано чертёжным шрифтом. На самой новой ветке, под Станиславом и Валерией, карандашом, тонко и аккуратно, стояло: «Карл (?)».
— Вопросительный знак из уважения к вашему решению, — пояснил Эрнест Карлович.
Валентин Егорович долго разглядывал дерево. Потом сказал:
— Карандашом. Значит, стирается.
Ответный ход он сделал в июне. Бывший боцман «Бурлака» держал на реке старую моторку, и Валентин Егорович уговорил его прокатить молодых до Чёрного переката. Лера надела спасательный жилет поверх живота, Стас вцепился в борт. Над самым перекатом он велел заглушить двигатель, обвёл рукой воду, сосняк справа и покос слева и сказал, обращаясь к Лериному жилету:
— Егор! Вот он, твой перекат!
Лера закатила глаза, но в тетради тем же вечером появилась запись про покос и сосняк, с рисунком.
Жёны всё лето наблюдали со стороны. Жена Валентина Егоровича вязала одеяльце из мягкой шерсти цвета топлёного молока. Цвет она выбрала так, чтобы подошло и Егору, и Карлу, и кому угодно третьему. Жена Эрнеста Карловича шила простынки, и раз в неделю они созванивались и смеялись над мужьями до слёз.
В конце июня Эрнест Карлович привёз вторую трубку, побольше.
Чертёж формата А1 он развернул на столе, придавив углы солонкой, перечницей, сахарницей и, за неимением четвёртого предмета, собственной линейкой. Наверху значилось: «Колыбель подвесная маятникового типа». Ниже шли три проекции, разрез, узел крепления и столбик расчётов. Рама на двух стойках, по верху поперечина с двумя латунными крюками, а на крюках за два кольца висит короб из берёзовой фанеры на буковом каркасе.
— Период качания одна целая две десятых секунды, — сказал Эрнест Карлович. — Подобран под спокойный шаг взрослого человека. Отклонение ограничено стопором, не больше пятнадцати градусов в каждую сторону. Допуски по посадочным местам плюс-минус полмиллиметра.
В правом нижнем углу стоял штамп, как положено. «Разраб. Ланге Э. К.» Графа «Утв.» оставалась пустой.
— Это для вас, — Эрнест Карлович кивнул молодым. — Если одобрите.
Стас наклонился над узлом крепления и одобрительно хмыкнул. Подвес был его профессией. Лера сказала, что красиво. Валентин Егорович стал медленно багроветь от шеи вверх.
— Ребёнка, — сказал он наконец, — по чертежу качать?
— А по чему ещё? — искренне удивился Эрнест Карлович.
Валентин Егорович не ответил. Но в понедельник, в семь утра, он уже стоял в речном порту, где разбирали старый деревянный причал.
Сваи у причала были дубовые, и за полвека в воде дуб стал тёмным, почти шоколадным, и твёрдым, как кость. Морёный дуб, сказал бригадир разборщиков, на дрова жалко, а куда ещё, непонятно. Валентин Егорович забрал шесть обрезков свай за трёхлитровую банку солёных груздей и отвёз их на прицепе к себе в гараж.
Лекала он снял со шлюпки. Сам «Бурлак» три года назад ушёл на металлолом, а его спасательная шлюпка досталась боцману и лежала у того под навесом, под брезентом. Валентин Егорович перевернул её обратно, раскатал по днищу рулон старых обоев и обвёл карандашом все обводы. Дома он уменьшил их в три раза по клеточкам, как когда-то в училище перерисовывал карты фарватера.
— Будет как лодка, — сказал он жене. — Только для берега.
Строил он её всё лето, по вечерам, когда спадала жара. Сначала киль. Потом девять шпангоутов, которые распаривал в бане и гнул по шаблону. Потом обшивку из узких дубовых реек, подогнанных одна к другой так плотно, что между ними не пролезал лист бумаги. Это Валентин Егорович проверял лично, и лист каждый раз брал в клеточку. Снизу он поставил лодку на два дубовых полоза, чтобы качалась по полу. На носу и на корме вкрутил по бронзовому кольцу.
— Это зачем? — спросила жена.
— Рымы. Чтоб на буксир брать, — ответил Валентин Егорович и сам засмеялся так, что во дворе залаяла собака.
Пропитал он лодку льняным маслом в три слоя, без всякого лака, чтобы ребёнку нечего было лизать, кроме дуба.
В середине сентября колыбель была готова. Валентин Егорович затащил её из гаража в дом и поставил в большой комнате у окна, где было больше света. Жена принесла связанное одеяльце цвета топлёного молока и положила внутрь, свесив один край через борт.
Солнце было уже низкое, осеннее, и падало через стекло на тёмный дуб, на мягкую шерсть, на бронзовое кольцо. Валентин Егорович долго стоял рядом и молчал. Жена потом говорила, что за тридцать четыре года совместной жизни это было самое длинное его молчание.
— Как на воде стоит, — сказал он наконец.
Эрнест Карлович узнал про лодку от Леры в тот же вечер. Он выслушал, задал три уточняющих вопроса про длину, материал и кольца, повесил трубку и пошёл в гараж. Утром на раме появился стопор с резиновым демпфером. Через неделю поперечина стала раздвижной: Эрнест Карлович рассверлил её и сделал ряд отверстий через каждые десять миллиметров, так что расстояние между крюками можно было менять от девятисот сорока до тысячи шестидесяти.
— Зачем? — спросила его жена. — У тебя же короб один.
— На случай нестандартного матраса, — ответил Эрнест Карлович.
Насчёт матраса, впрочем, оба свата уже знали всё. Каждый в своё время позвонил Лере и как бы между делом спросил, какой матрас купили. Лера каждому ответила одно и то же: девяносто на сорок. В тетради у неё появилась пометка: «Оба звонили. Папа в 21:00, Э. К. в воскресенье в 19:30. Вопрос один».
Оставался главный вопрос, и в конце сентября сваты взялись за него с двух сторон одновременно.
На воскресном обеде Валентин Егорович снял с пальца обручальное кольцо, продел в него нитку и попросил дочь положить ладонь на стол.
— Пап, это суеверие, — сказала Лера.
— Это проверено, — сказал Валентин Егорович. — Если по кругу пойдёт, девка. Если туда-сюда, мужик.
Кольцо повисло над Лериной ладонью, подумало и закачалось туда-сюда, ровно, как отвес.
— Мужик! — объявил Валентин Егорович на весь подъезд.
— Это маятник, Валентин Егорович, — мягко сказал Эрнест Карлович. — Маятник иначе не умеет.
Валентин Егорович набрал воздуха для ответа. Но Эрнест Карлович уже доставал из папки лист, расчерченный на графы. В графах стояли четырнадцать народных примет, от формы живота до тяги к солёному, и против каждой крестик по наблюдениям за восемь воскресений.
— Одиннадцать из четырнадцати указывают на мальчика, — сказал он. — Семьдесят восемь и шесть десятых процента.
Валентин Егорович посмотрел на кольцо. Потом на таблицу. Потом протянул свату руку через стол, и Эрнест Карлович её пожал. Так за полгода сваты впервые сошлись во мнении.
Лера и Стас переглянулись и ничего не сказали. Лера только записала что-то в тетрадь и подчеркнула два раза.
В середине октября, в субботу, в шесть утра обоим сватам пришло одинаковое сообщение от Стаса: «Родился человек. 3 кг 400 г, 52 см. Все здоровы. Знакомимся в следующую субботу в 12:00. Раньше не приезжать».
— Мужик! — прочитал Валентин Егорович на весь дом.
— Тут написано «человек», — заметила жена, заглянув через плечо.
— Человек и есть, — отрезал Валентин Егорович.
Эрнест Карлович прочитал сообщение дважды, развернул чертёж и сверился с внутренней длиной короба. Девятьсот. Запас триста восемьдесят миллиметров, на вырост.
Неделю оба готовились, и оба втайне решили приехать не к двенадцати, а к половине двенадцатого, чтобы успеть поставить свою колыбель первым. Валентин Егорович заказал грузовое такси и взял у боцмана ручную тележку. Эрнест Карлович разобрал раму, уложил её в чехол и четыре вечера тренировался собирать её на время. Первый раз вышло четыре минуты десять секунд, последний три сорок.
В субботу в 11:28 на седьмом этаже открылся лифт. Из него, пятясь, выкатился Валентин Егорович с дубовой лодкой, поставленной на тележку стоймя. Ровно в эту секунду с лестницы поднялся Эрнест Карлович, с чехлом на плече и коробом под мышкой, слегка запыхавшийся: лифт был занят. Перед дверью молодых они остановились нос к носу.
— Карлыч, — сказал Валентин Егорович.
— Валентин Егорович, — сказал Эрнест Карлович.
Оба посмотрели на часы. Было 11:29.
— Договаривались к двенадцати, — заметил Эрнест Карлович.
— Вот и ехал бы к двенадцати, — буркнул Валентин Егорович.
Они одновременно протянули руки к звонку, но дверь открылась сама. На пороге стояла Лера в домашнем платье, с белым свёртком в одеяльце цвета топлёного молока. Она посмотрела на лодку, на чехол, на два красных лица и улыбнулась.
— Знакомьтесь, — сказала Лера. — Это Тина.
На площадке стало тихо, как на Чёрном перекате в туман.
— Какая тина? — спросил наконец Валентин Егорович шёпотом, который услышали на пятом этаже. — Тина на винт наматывается!
— Девочка, — сказала Лера. — Тина Станиславовна Ланге. Пап, а если девочку назвать в твою честь, как будет?
— Валентина, — растерянно ответил Валентин Егорович.
— А в вашу, Эрнест Карлович? — повернулась к свёкру Лера.
— Эрнестина, — подумав секунду, ответил Эрнест Карлович.
— Валентина. Эрнестина, — повторила Лера. — Мы взяли то, что у вас общее.
Эрнест Карлович понял первым, потому что всю жизнь объяснял ученикам, где пересекаются две линии.
— Пересечение, — сказал он тихо. — Красиво решено.
Валентин Егорович считал на пальцах, шевеля губами: «Вален… тина. Эрнес… тина». Потом посмотрел на свёрток. Свёрток открыл глаза и зевнул.
— Валентинка, — сказал Валентин Егорович.
— Эрнестинка, — сказал Эрнест Карлович в ту же секунду.
Правы были оба, и обоим это не понравилось, но спорить было не с чем.
— А если бы мальчик? — спросил Эрнест Карлович. Анализ, по его мнению, должен быть полным.
— А если бы мальчик, — сказал Стас из-за Лериного плеча, — мы бы вам до сих пор дверь не открыли.
— Мать знала? — вдруг спросил Валентин Егорович.
— Со вторника, — сказала Лера. — Одеяльце видишь? Мама и привезла.
— И моя? — спросил Эрнест Карлович.
— Со среды, — сказал Стас.
— Тридцать шесть лет брака, — с достоинством произнёс Эрнест Карлович и больше к этому не возвращался.
Лера провела их в комнату и сняла с полки толстую тетрадь в клеточку. На обложке её рукой было написано: «Для Тины». Внутри лежали все воскресенья. Егор в тумане и Карл с пластилином, покос и сосняк, гири от килограмма до грамма. Все варианты тумана, от «густого» до «киселя», были записаны подряд, с датами.
— Пусть сама выберет, какой туман был, — сказала Лера. — А вы будете рассказывать заново. Мы сверим.
Валентин Егорович закашлялся. Эрнест Карлович снял очки и долго их протирал.
Оставалось решить с колыбелями. Комната была восемнадцать метров, с кроватью, шкафом и столом, и всю неделю Тина спала в люльке от коляски. Две колыбели туда не влезали никак. Стас обошёл лодку, потрогал бронзовое кольцо на носу и достал из кармана рулетку.
— Между кольцами тысяча десять, — сказал он. — А у тебя, пап, поперечина раздвигается до тысячи шестидесяти.
— Укладывается, — сказал Эрнест Карлович и не удержался: — В допуск.
Раму Эрнест Карлович собрал за три минуты сорок, как на тренировке. Валентин Егорович отвернул лодку от полозьев. Вдвоём они подняли её и надели кольцами на латунные крюки. Лодка повисла ровно, без крена, и качнулась на пятнадцать градусов, до стопора.
— Шлюпка на шлюпбалках, — сказал Валентин Егорович.
— Сборочный узел, — сказал Эрнест Карлович. — И период тот же. Период от массы не зависит.
Берёзовый короб поставили на дубовые полозья. Валентин Егорович сверлил, Эрнест Карлович размечал. Эту колыбель решено было увезти к Ланге, для гостевых дней, а к лету перевезти к Шишкарёвым на дачу.
Тину положили в лодку. Она подумала и уснула. Сваты стояли над ней и качали по очереди, с периодом одна целая две десятых секунды.
— Валентинка, — прошептал Валентин Егорович, и на кухне звякнула ложка.
— Эрнестинка, — шёпотом поправил Эрнест Карлович.
— Тина! — донеслось с кухни в два голоса.
Вторая колыбель вошла в лифт только стоймя, и сваты поехали вниз вдвоём, держа её с двух сторон.
— Слышь, Карлыч, — сказал Валентин Егорович между пятым и четвёртым. — А если второй будет, то Егор.
— Карл, — сказал Эрнест Карлович.
— Ну пусть Карл Егорович, — уступил Валентин Егорович.
— Отчество, Валентин Егорович, даёт отец, — сказал Эрнест Карлович. — Это не обсуждается.
На первом этаже двери разъехались, и сваты вышли из лифта одновременно, не толкаясь. Колыбель они несли вдвоём, и уступать дорогу было некому.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
