Зинаида Павловна Ковригина вставала в половине пятого не потому, что любила рассветы. Рассветы она терпеть не могла. Вставала из-за кур: семь несушек и петух Генерал, который орал так, что в соседнем товариществе, говорят, сверяли часы.
В то июльское утро она вышла с ведром к сараю, зевнула и замерла с открытым ртом.
Над озером лежал туман, плотный, как вата в аптечной коробке. Из тумана торчали только верхушки камыша да крыша старой бани на сорок седьмом участке, у самой воды. А рядом с баней, выше крыши, выше старой ивы, медленно ползло вверх что-то красное.
Зинаида Павловна поставила ведро на землю.
Красное доползло до самого верха и повисло. Ветра не было, и оно висело тряпкой. Да это и была тряпка: полотенце. Махровое, красное, большое, банное. На длинном шесте, метров шесть, не меньше.
Под шестом стоял новый сосед, Николай Петрович. В телогрейке поверх майки, в резиновых сапогах, с кружкой в руке. Стоял и смотрел через озеро, туда, где в тумане угадывался дальний берег. Постоял минут десять, допил, что было в кружке, и ушёл в дом.
Полотенце осталось висеть.
— Генерал, — сказала Зинаида Павловна петуху, который как раз вылез из сарая, — ты видел?
Генерал ничего не видел. Генерал думал о зерне.
Садовое товарищество «Берёзка» стояло на пологом берегу озера Долгое. Сорок девять участков, две улицы, колодец с журавлём, доска объявлений у ворот и автолавка по четвергам. Жили тут в основном пенсионеры: кто с весны до первого снега, кто наездами. Все друг друга знали лет по тридцать, знали, у кого какая рассада, у кого какое давление и у кого внук опять поменял работу.
Сорок седьмой участок был крайний, у самой воды. Пять лет он стоял пустой: хозяйка уехала к дочери, баня покосилась, малина одичала и полезла через забор к соседям. А в апреле участок купили.
Новый хозяин оказался крепким мужчиной лет семидесяти, невысоким, с короткой седой щёткой на голове и руками, которые, по выражению Зинаиды Павловны, «явно не в конторе росли». За май он поправил баню, выкорчевал дикую малину, поставил новый штакетник и выкрасил его в зелёный цвет. Со всеми здоровался первым. Звали его Николай Петрович Звягин. Больше про него никто ничего не знал.
Жил он один. То есть жена у него была, Зинаида Павловна точно знала, потому что видела на пальце кольцо. Но жена ни разу не показывалась.
— Бобыль, — определила Зинаида Павловна ещё в мае. — Бобыль с кольцом.
Первую неделю после красного полотенца она просто смотрела. Шест у бани оказался старой алюминиевой трубой от телевизионной антенны, наращённой сверху ореховой палкой. На ореховой палке был блок, как на флагштоке у школы, через блок шла бельевая верёвка. Каждое утро, ровно в пять, Николай Петрович выходил из дома, привязывал к верёвке тряпку и поднимал.
И тряпки были разные.
Во вторник поднялось опять красное полотенце. В среду клетчатая рубаха, фланелевая, синяя с зелёным, такие мужики носили на рыбалку лет сорок назад. В четверг белая наволочка. В пятницу снова рубаха.
В субботу Зинаида Павловна завела тетрадь.
Тетрадь была школьная, в клетку, на восемнадцать листов, с котёнком на обложке: осталась от внучки. На первой странице Зинаида Павловна вывела крупно: «Журнал наблюдений. Уч. 47». И ниже, по линеечке: «Суббота. 5:00. Красное полотенце. Висело до 8:15. В 6:10 сосед ушёл к воде с удочками и сел в лодку. Лодка уплыла в туман. Вернулся в 11:40. Рыба была (видела ведро)».
Через две недели в журнале было четырнадцать записей и одна закономерность, от которой Зинаида Павловна не спала полночи.
Когда поднималось красное, сосед брал удочки и уплывал на лодке.
Когда поднималась рубаха, он никуда не плыл, а ставил на крыльце самовар. Старый, угольный, начищенный. Выносил две чашки. А часам к семи со стороны озера слышался скрип уключин, лодка причаливала за баней, и из-за ивы доносились два голоса. Один был Николая Петровича. Второй низкий, с хрипотцой. Кто приплывал, Зинаида Павловна разглядеть не могла, как ни вставала на перевёрнутое ведро.
А когда поднималась белая наволочка, он вообще ничего особенного не делал. Копал грядки, красил баню, ходил в автолавку за хлебом. Только вид у него был, как отметила Зинаида Павловна в журнале, «немного грустный».
— Это знаки, — сказала она председательнице.
Председательница товарищества Тамара Ильинична Бурова сидела на веранде своего дома, самого большого на первой улице, и разбирала квитанции за воду. Тамара Ильинична тридцать лет проработала завучем, и это было видно по всему: по очкам на цепочке, по голосу, по тому, как она складывала квитанции стопками строго по номерам участков.
— Какие знаки, Зина? — спросила она, не поднимая головы.
— Он кому-то подаёт знаки, — повторила Зинаида Павловна и положила на стол тетрадь с котёнком. — Каждое утро. В пять. Вот, всё записано.
Тамара Ильинична полистала журнал. Сняла очки. Надела обратно.
— Флаги на территории товарищества, — медленно проговорила она, — уставом не предусмотрены.
— Это не флаги, Тамара Ильинична. Это полотенца.
— Тем более.
В четверг у автолавки обсуждали уже всей улицей.
Автолавка приезжала к воротам в десять, и к десяти у ворот собиралось всё товарищество: за хлебом, за молоком, за новостями. Хлеб кончался к половине одиннадцатого. Новости не кончались никогда.
— Наводчик он, — уверенно сказал Валерий Борисович Лужин с тридцать второго участка. — Я вам точно говорю.
Валерий Борисович был отставной бухгалтер, человек цифр и порядка. У него был бинокль, полевой, восьмикратный, в кожаном футляре, и он смотрел в него на цапель. По крайней мере, так он всем объяснял.
— Какой ещё наводчик? — спросила продавщица из автолавки, отсчитывая сдачу.
— Обыкновенный. В «Рябинке» в прошлом году два сарая вскрыли, помните? Бензопилу унесли и лодочный мотор. Вот так они и работают. Один живёт на месте, смотрит, у кого хозяева уехали. И подаёт знак. Красное: участок пустой, заходи. Белое: хозяева дома, не суйся.
— А рубаха? — спросил Сашка-электрик.
Валерий Борисович задумался.
— Рубаха — это… Рубаха — это что-то промежуточное, — сказал он наконец. — Собака, например. Или сосед на больничном.
— Да какой он наводчик, — махнула рукой Зинаида Павловна. — Вы на него посмотрите. Он мне ведро окуней принёс, почищенных. Наводчики окуней не чистят.
— А кто тогда?
Зинаида Павловна огляделась, понизила голос и сказала то, что давно держала при себе:
— Женщина у него там.
У автолавки стало тихо. Даже продавщица перестала отсчитывать сдачу.
— На том берегу, — продолжила Зинаида Павловна, довольная эффектом. — Жены-то его никто не видел. Три месяца живёт один, а кольцо носит. Значит, жена в городе. А он тут. Утром поднимает тряпку. Рубаха: приплывай, чай готов. Я сама слышала, как там за баней воркуют. Красное: встречаемся на воде, в тумане, где никто не видит. Он же на лодке уплывает, я записывала. А белая наволочка… — она выразительно подняла брови. — Сами понимаете. Жена приехала.
— Ну вы даёте, Зинаида Павловна, — хмыкнул Сашка-электрик. — Семьдесят лет человеку.
— А ты думаешь, в семьдесят лет не любят? — обиделась Зинаида Павловна. — Сам доживи сначала.
Сашка был единственный на улице, кому ещё не исполнилось шестидесяти, и потому его версию слушали снисходительно. Версия у Сашки была техническая.
— Это он с дроном переговаривается, — сказал Сашка. — Есть такие дроны, которые по цвету наводятся. Красное увидел, прилетел. Я в интернете читал.
— И где дрон? — спросил Валерий Борисович.
— А он замаскированный.
Тамара Ильинична слушала всех молча, стоя в очереди за батоном. Потом взяла батон, положила в сетку и сказала:
— Хватит гадать. Я схожу и спрошу.
Вечером Валерий Борисович сделал открытие, после которого гадать стало ещё интереснее.
Он встал в полпятого, взял бинокль и пошёл на свой причал, откуда был хорошо виден сорок седьмой участок и вся ширь озера до того берега. Туман в то утро был жидкий, клочьями. Ровно в пять у бани поползло вверх красное полотенце. Валерий Борисович навёл бинокль на Николая Петровича, потом, по наитию, туда, куда смотрел Николай Петрович. На тот берег.
Озеро Долгое в этом месте было шириной километра полтора. На том берегу стояла деревня Выселки, вернее, то, что от неё осталось: шесть домов на косогоре, из них жилых два. У крайнего дома, у самой воды, торчал шест.
И на этом шесте, прямо на глазах у Валерия Борисовича, медленно поднималось что-то красное.
Валерий Борисович опустил бинокль, протёр линзы краем рубашки и посмотрел снова. Красное висело на том берегу, маленькое, как спичечная головка.
— Сообщник, — прошептал Валерий Борисович.
Тамара Ильинична пошла на сорок седьмой в тот же день, под благовидным предлогом: собирать взносы на подсыпку дороги. Николай Петрович открыл калитку, пригласил на скамейку под ивой, внимательно прочитал ведомость и отсчитал деньги без сдачи.
— Хорошая у вас баня, — сказала Тамара Ильинична, пряча деньги в папку. — Отремонтировали.
— Стараюсь, — ответил Николай Петрович.
— И шест у вас такой… высокий.
— Высокий, — согласился он.
— А что это вы на нём по утрам поднимаете, Николай Петрович? Если не секрет.
Николай Петрович посмотрел на неё спокойно, без всякого смущения.
— Полотенце, — сказал он. — Сушу.
— В пять утра?
— Раньше повешу, раньше высохнет.
— А наволочку?
— Наволочку тоже сушу, — невозмутимо сказал Николай Петрович. — Чай будете, Тамара Ильинична? У меня самовар на шишках, вкусный.
От чая Тамара Ильинична отказалась. Шла она к себе медленно, прижимая папку к груди, и думала о том, что тридцать лет в школе научили её безошибочно отличать правду от вранья. Николай Петрович не врал. Но и правды не говорил. Так отвечали самые хитрые восьмиклассники, которые курили за гаражами: «Я просто стоял».
Вечером она позвонила участковому.
Участковым в их краях был капитан Дронов Игорь Сергеевич, мужчина лет сорока пяти, на котором висели двенадцать деревень, три садовых товарищества и одна турбаза. Выслушав Тамару Ильиничну, он долго молчал в трубку.
— Полотенца, — повторил он наконец.
— Полотенца, рубахи и наволочки, — подтвердила Тамара Ильинична. — И на том берегу отвечают. Валерий Борисович видел в бинокль. И ещё сосед на лодке уплывает. Игорь Сергеевич, я вас не каждый день беспокою. Но люди волнуются. В «Рябинке» в прошлом году мотор унесли.
Капитан Дронов вздохнул так, что это было слышно без всякой связи.
— В субботу, — сказал он. — В пять утра. Я всё равно на рыбалку собирался.
В субботу в без двадцати пять за баней на сорок седьмом участке, в кустах чёрной смородины, сидели четверо.
Капитан Дронов в камуфляжной куртке, с рюкзаком, из которого торчал чехол от удочки. Тамара Ильинична в плаще и в резиновых сапогах, с папкой, без которой она, кажется, не выходила даже к колодцу. Валерий Борисович с биноклем на шее. И Зинаида Павловна с тетрадью, потому что журнал наблюдений должен вестись до конца.
Сашку не взяли. Сашка обиделся и сказал, что будет смотреть с крыши своего сарая. И действительно, на крыше сарая через три участка темнела фигура.
Было холодно. С озера тянуло сыростью, в камыше кто-то плескался, над водой висел туман. Смородина была мокрая, и через пять минут у всех четверых промокли колени.
— Может, он сегодня не выйдет, — шёпотом сказал капитан Дронов, с тоской глядя на озеро, где в тумане наверняка уже начинался клёв.
— Выйдет, — шёпотом ответила Зинаида Павловна. — Он каждый день выходит. Двадцать шесть дней подряд, у меня записано.
В доме скрипнула дверь.
Николай Петрович вышел на крыльцо в телогрейке, в сапогах, с кружкой в одной руке и чем-то красным под мышкой. Не торопясь спустился к бане. Поставил кружку на чурбак. Привязал полотенце к верёвке двумя узлами, подёргал, проверяя. И потянул.
Красное полотенце поползло вверх, мимо крыши бани, мимо ивовых веток, к самому небу, где туман уже розовел от солнца.
— Сейчас, — выдохнула Тамара Ильинична и встала из смородины во весь рост. — Николай Петрович! Стойте!
Николай Петрович не вздрогнул и не обернулся. Он довёл полотенце до самого верха, закрепил верёвку на крюке и только тогда посмотрел через плечо.
— Стою, — сказал он. — Доброе утро, Тамара Ильинична. Только тише, пожалуйста. Рыбу распугаете.
Из смородины поднялись остальные: капитан Дронов, отряхивая колени, Валерий Борисович с биноклем наизготовку, Зинаида Павловна с тетрадью, прижатой к груди, как икона.
— Капитан Дронов, участковый уполномоченный, — представился Дронов и вздохнул. — Гражданин Звягин, соседи беспокоятся. Объясните, пожалуйста, кому вы подаёте сигналы.
— На том берегу! — вдруг крикнул Валерий Борисович, не отрываясь от бинокля. — Поднимают! Красное поднимают!
Все повернулись к озеру. Даже без бинокля было видно, как на том берегу, у крайнего дома Выселок, из тумана выползает маленькая красная точка.
Николай Петрович посмотрел туда же. И лицо у него сделалось такое, что Зинаида Павловна потом долго не могла подобрать слово для журнала. Будто человек услышал по радио любимую песню.
— Ну вот, — сказал Николай Петрович. — И у Федьки клюёт. Всё, сейчас приплывёт.
— Кто приплывёт? — строго спросил капитан Дронов.
— Федька. Фёдор Михайлович Ершов, Выселки, дом шесть, — сказал Николай Петрович. — Документы у него есть, не волнуйтесь. Только он их с собой не возит. Вы присаживайтесь, товарищ капитан, ждать минут двадцать. Он на вёслах. Мотор бережёт.
И тут сзади хлопнула дверь, и с крыльца спустилась женщина.
Никто из товарищества её раньше не видел. Невысокая, круглолицая, в длинном вязаном кардигане поверх ночной рубашки, в галошах на босу ногу, с белыми кудряшками, примятыми с одного бока подушкой. Она обвела взглядом смородину, капитана, бинокль, тетрадь с котёнком и всплеснула руками.
— Коля, — сказала женщина. — Ты что, им так ничего и не объяснил?
— А меня не спрашивали, — ответил Николай Петрович. — Тамара Ильинична спрашивала, что я сушу. Я честно сказал: полотенце.
— Галина Андреевна, — представилась женщина всем сразу. — Жена. Я вчера последним автобусом приехала, в темноте. Он мне по телефону всю неделю рассказывал, как вы тут за ним следите. Хохотал, как мальчишка. Говорит, у меня соседка журнал завела.
Зинаида Павловна покраснела и медленно убрала тетрадь за спину.
— И что они тут думают? — спросила Галина Андреевна у мужа.
— Думают, что я наводчик, — перечислил Николай Петрович, загибая пальцы. — Что я с дроном переговариваюсь. Это с крыши Александр думает, он и сейчас там сидит. И что у меня на том берегу женщина.
Галина Андреевна посмотрела на тот берег, где висела красная точка, и расхохоталась так, что в камышах взлетела утка.
— Женщина! — повторила она, вытирая глаза. — Федька! С бородой до пуза! Ой, не могу. Ну, вообще-то, — она перестала смеяться и посмотрела на мужа неожиданно нежно, — в каком-то смысле так и есть. Я его к Федьке всю жизнь ревную.
Капитан Дронов потянулся снять фуражку, вспомнил, что оставил её в машине, провёл рукой по стриженой голове и сел на чурбак рядом с кружкой.
— Так, — сказал он. — Давайте по порядку. Что значит красное полотенце?
— Клюёт, — ответил Николай Петрович. — Бери лодку.
— А рубаха?
— Ставлю чайник. Приходи.
— А белая наволочка?
— Сегодня не могу.
Он сказал это так просто, будто объяснял, как пройти к колодцу. Будто любой человек в здравом уме должен знать, что клетчатая рубаха на шесте означает «ставлю чайник».
— И давно это у вас? — спросил капитан.
Николай Петрович подумал.
— С семьдесят пятого года, — сказал он. — Пятьдесят один год, выходит.
Пока над озером расходился туман, Николай Петрович рассказал всё. Рассказывал он неторопливо, прихлёбывая остывший чай, и Галина Андреевна иногда поправляла его, а он соглашался.
С Фёдором они служили вместе, в одной части, связистами. Николай был из райцентра, Фёдор из Выселок, из-за озера. После дембеля оба пришли на ремонтный завод, в один цех: Николай токарем, Фёдор слесарем. Летом по выходным ездили на Долгое. У Фёдора в Выселках жили родители, а у Николая на этом берегу, в деревне Березники, которая потом почти вся ушла под садовое товарищество, жила тётка.
Рыбачить любили оба. Беда была в том, что между ними лежало полтора километра воды, а телефонов в деревнях тогда не было никаких. Лодку гонять через озеро на пустое место не хотелось никому: пригребёшь, а у друга мать дрова колоть заставила.
— Мы же связисты, — сказал Николай Петрович. — Нас два года учили: нет связи, значит, придумай. Вот и придумали. Шест у тётки на огороде, шест у Федькиных родителей. Первое, что под руку попалось: тёткино полотенце, красное, Федькина рубаха и наволочка. Красное видно лучше всего, его на самое важное. Клюёт, бери лодку. Рубаха: ставлю чайник, приходи просто так. А белое…
— Белое тогда значило «мать не пускает», — подсказала Галина Андреевна.
— Мать не пускает, — согласился Николай Петрович. — Потом, как поженились, стало «жена не пускает». Прошу прощения, Галя.
— Правильно стало, — сказала Галина Андреевна.
— А теперь у Федьки внуки. Приезжают на выходные из города, и он с ними возится. Так что белое у него: сегодня не могу, внуки. А у меня: сегодня не могу, спина. Или баню крашу.
Зинаида Павловна достала тетрадь и молча, при всех, дописала что-то на последней странице.
— А почему пятьдесят лет назад придумали, а приехали вы только в этом году? — спросила Тамара Ильинична. Голос у неё был уже совсем не председательский.
Николай Петрович помолчал. Ответила за него Галина Андреевна.
— Потому что двадцать пять лет они не разговаривали, — сказала она. — Из-за мотора.
История с мотором оказалась такая. В семьдесят девятом году Николай с Фёдором купили в складчину лодочный мотор «Ветерок», пополам, по девяносто пять рублей с каждого. Мотор был общий, жил у Фёдора, и двадцать с лишним лет возил их по Долгому. А летом две тысячи первого Николай взял его на денёк, пошёл к Горелому мысу, и на полном ходу мотор сорвался с транца и ушёл на дно. На самой глубине, где никто никогда дна не доставал.
— Я сказал, что Федька плохо струбцины затянул, — признался Николай Петрович. — Он сказал, что у меня руки не из того места. Я сказал про его руки. Он сказал, чтобы я на его берег больше не плавал. Ну, я и не плавал.
— Двадцать пять лет, — повторила Галина Андреевна. — Тётка переехала к дочери в город, дом её продали, на озеро он больше не ездил. Ездил на городской пруд, ловил там ротанов. И каждый раз, как поймает, говорит: «А вот Федька бы…» Каждый раз! Я считала. Двести с лишним раз за двадцать пять лет.
— Не двести, — возразил Николай Петрович.
— Двести, Коля. У меня тоже журнал, — сказала Галина Андреевна и подмигнула Зинаиде Павловне.
Этой весной Галина Андреевна сидела вечером с телефоном и листала объявления. И увидела: «Продаётся участок в СНТ «Берёзка», на берегу озера Долгое, баня, свой выход к воде». На фотографии за баней было видно озеро, а за озером косогор с домами. И крайний дом у самой воды.
— Я ему телефон положила на колени, — сказала Галина Андреевна. — И говорю: покупай. Или больше про своего Федьку ни слова до конца дней. Выбирай.
Николай Петрович выбрал.
В апреле он купил участок. В мае съездил в райцентр на барахолку и за три тысячи купил у какого-то деда старый «Ветерок», той же модели, семьдесят восьмого года выпуска. Две недели перебирал его на верстаке в бане: карбюратор, свечи, сальники. Мотор завёлся с третьего раза.
В июне Николай Петрович положил «Ветерок» в лодку и поплыл на тот берег. На вёслах, потому что мотор вёз в подарок, а подарок не заводят.
Фёдор стоял у себя на мостках, красил лодку. Увидел, кто гребёт, положил кисть на банку с краской. Постоял. Дождался, пока лодка ткнётся в мостки.
— Утопленника привёз? — спросил он.
— Нового, — ответил Николай. — Утопленник лежит, где лежал. Я туда нырять не буду, мне семьдесят два.
Фёдор посмотрел на мотор. Потом на Николая. Потом протянул руку и помог ему вылезти из лодки. И пока Николай выбирался, Фёдор, не отпуская его руки, сказал:
— Струбцины я тогда правда плохо затянул. Я на следующий день понял. Гордость, Колька.
— И у меня гордость, — сказал Николай.
— Долго ты ехал, — сказал Фёдор.
Они просидели на мостках до темноты. А когда Николай собрался обратно, встал вопрос связи. Мобильный в Выселках не ловил: деревня стояла в низине под холмом, и одна полоска сигнала появлялась только на крыше Фёдорова сарая, и то если ветер с юга. Городской телефон у Фёдора сняли лет десять назад, когда из Выселок уехали последние дачники.
— Я ему телефон купил, — сказал Николай Петрович соседям. — Хороший, с большими кнопками. Он его в сахарницу положил. Говорит: «Мне твои телефоны ни к чему. У нас своя связь есть. Шест мой батя ставил, он до сих пор стоит».
Шест действительно стоял. Пятьдесят лет у крайнего дома Выселок стоял серый от времени еловый шест, и Фёдор ни разу не дал его спилить.
Лодка вышла из остатков тумана минут через двадцать, как и было обещано. Грёб бородатый старик в брезентовом плаще, грёб широко, по-хозяйски, и на корме у него стояло ведро. Метрах в тридцати от берега он поднял вёсла, оглядел толпу у бани, капитана, бинокль, Сашку на крыше и крикнул через воду:
— Колька! Ты зачем мне весь берег народом забил? Я прикормку на двоих брал!
— Соседи, Федя, — крикнул в ответ Николай Петрович. — Думали, ты женщина.
Фёдор Михайлович долго молчал. Потом лодка затряслась: он смеялся, сложившись пополам над вёслами.
Капитан Дронов всё-таки спросил у него документы. Больше для порядка. Фёдор Михайлович подумал и показал ему ведро, где плескались четыре леща.
— Документы на том берегу, — сказал он. — А лещи здесь. Выбирай, капитан.
Капитан выбрал лещей. А потом, раз уж суббота и удочка всё равно с собой, сел к ним в лодку третьим. Вернулись они к обеду. Галина Андреевна к тому времени поставила самовар, а Зинаида Павловна, ни у кого не спрашивая, принесла пирог с капустой.
Через неделю Тамара Ильинична созвала общее собрание. В повестке, написанной её аккуратным почерком завуча и вывешенной на доске у ворот, стояли три пункта: подсыпка дороги, вывоз мусора и «Разное». Под «Разным» всё товарищество два часа обсуждало тряпки.
— Флаги на территории, — сказала Тамара Ильинична, постучав ручкой по столу, — уставом не предусмотрены. Поэтому предлагаю устав дополнить.
Азбуку утвердили единогласно. Три главных знака оставили, как были: красное значит «клюёт», клетка «ставлю чайник», белое «сегодня не могу». Николай Петрович на этом настоял: их придумали связисты, а связистов не редактируют.
Остальное добавили сами.
Зинаида Павловна взяла жёлтый платок: «пироги испекла, заходите». Валерий Борисович повесил на удочку синие спортивные штаны: «бинокль свободен, кто хочет смотреть на цапель». Выяснилось, что на цапель хотят смотреть многие. Сашка-электрик выбрал оранжевый рабочий жилет: «свет чиню, не включайте насос». А Тамара Ильинична вынесла зелёную скатерть с бахромой, которая означала «собрание в семь», и все застонали.
В конце августа, в пять утра, на берегу озера Долгое стояли одиннадцать шестов.
Их ставили кто из чего: из удилищ, из водопроводных труб, из ореховых жердей. Красное, жёлтое, клетчатое, синее. Зинаида Павловна поднимала свой платок и сразу бежала кормить Генерала, пока тот не перебудил полтоварищества. Капитан Дронов, проезжая по субботам мимо ворот, первым делом смотрел на берег. Если у сорок седьмого висело красное, он поворачивал машину к воде.
А на том берегу у крайнего дома Выселок Фёдор Михайлович стоял с биноклем Валерия Борисовича. Бинокль ему подарили всем товариществом, в кожаном футляре, чтобы видел, кто что вывесил. Фёдор смотрел на одиннадцать шестов долго, шевелил губами, сверялся с листочком, который ему переписала Зинаида Павловна.
Потом ушёл в дом. Вернулся с клетчатой рубахой. И поднял её на отцовский шест, над самой водой.
— Коля, — сказала Галина Андреевна, выйдя на крыльцо в кардигане. — Он что, чайник на всё товарищество ставит?
— На всё, — ответил Николай Петрович и пошёл к лодке.
— Да у него чайник на два литра!
— У него самовар, — сказал Николай Петрович. — Батин. На ведро.
И оттолкнулся от мостков.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
