В бухгалтерии завода, где делали садовые тачки и оцинкованные вёдра, обедали ровно в двенадцать. Так было заведено ещё при прошлом директоре, лет двадцать назад, и никто уже не помнил, кто первым сдвинул два письменных стола в один длинный.
Стол стоял у окна. На нём клеёнка в мелкую клетку, электрический чайник с накипью, сахарница без крышки и банка растворимого кофе, которую каждый месяц покупал кто-то новый по очереди. Без пяти двенадцать Людмила Аркадьевна, расчётчица по зарплате, выключала монитор и говорила одно и то же:
— Девочки, шабаш.
И девочки, самой молодой из которых было двадцать девять, а самой старшей шестьдесят один, доставали из сумок контейнеры, банки, свёртки в фольге. Пахло котлетами, укропом, чьими-то голубцами. Сорок пять минут обсуждали всё сразу: у кого сын не звонит, где в городе дешевле гречка, что опять сломалось в котельной и почему снабженец Толик третий год не может жениться.
Людмила Аркадьевна работала тут тридцать один год. Пришла девчонкой после техникума, пережила четырёх директоров, три программы учёта и один пожар на складе. Бухгалтерию она знала, как собственную кухню. Кто с кем в ссоре, кто на больничном по-настоящему, а кто по-хитрому, у кого муж выпивает. Главбух Римма Васильевна говорила про неё: «Людмила Аркадьевна у нас не расчётчица, а отдел кадров, профком и прокуратура в одном лице».
В марте Катя, которая вела поставщиков, ушла в декрет. На её место взяли новенькую.
Звали её Надежда Ершова. Тридцать пять лет, короткая стрижка, серый свитер с высоким горлом, никакой косметики. Из банка, из областного центра, двенадцать лет стажа. Римма Васильевна, прочитав резюме, сняла очки и сказала:
— Не понимаю, зачем ей к нам. Но руки, видно, толковые.
Руки и правда оказались толковые. За первую неделю Надя разобрала завал в сверках, который Катя копила с осени, и нашла у одного поставщика переплату на сорок две тысячи. Говорила мало, по делу, на «вы» со всеми, даже с двадцатидевятилетней Оксаной, которая вела покупателей. Улыбалась вежливо, но как-то мимо.
В первый же день без пяти двенадцать Людмила Аркадьевна по привычке сказала «девочки, шабаш» и кивнула новенькой на свободный стул у общего стола.
— Надежда, садитесь с нами. У нас тут по-простому.
— Спасибо большое, — ответила Надя и сняла с вешалки куртку. — Я у себя.
И ушла.
Где это «у себя», выяснилось через десять минут. Оксана выглянула в окно и позвала всех.
Под окнами бухгалтерии, за проходной, была заводская парковка. Асфальт в выбоинах, сугроб, который дворник сгребал к забору с ноября, и десятка два машин. У самого забора стояла «девятка» цвета мокрого асфальта. Старая, с ржавым порогом, с треснувшим поворотником и помятым задним крылом. В ней, на водительском месте, сидела новенькая. Двигатель работал, из выхлопной трубы шёл белый пар.
— Это её, что ли? — удивилась Оксана. — Из банка — и на «девятке»?
— Может, муж на хорошей ездит, — предположила кассир Женя. — А ей что осталось.
— Кольца-то нет, — заметила Людмила Аркадьевна.
Кольца и правда не было. Она это ещё утром отметила, когда Надя расписывалась в журнале по технике безопасности.
Ровно в без пятнадцати час новенькая вернулась, повесила куртку, села за стол и включила компьютер. От неё пахло холодом и немного бензином.
На второй день было то же самое. И на третий. И через неделю.
Её звали ещё несколько раз. Людмила Аркадьевна звала, Женя звала, один раз даже Римма Васильевна, выйдя из своего кабинета с тарелкой пирожков, которые пекла её сестра.
— Надежда, ну хоть пирожок возьмите. С капустой.
— Спасибо, Римма Васильевна, — вежливо ответила Надя. — Я правда у себя. Мне так удобнее.
Пирожок она взяла. Завернула в салфетку и унесла с собой.
Через две недели за общим столом о новенькой говорили больше, чем о Толике.
— Зазналась, — решила Оксана, отламывая кусок лаваша. — Из банка к нам пришла. Мы для неё колхоз. Сидит в своей машине, чтобы с нами одним воздухом не дышать.
— В такой машине не зазнаются, — возразила Женя. — Там порог насквозь.
— Вот и я о том же, — подхватила Оксана. — Из банка, говорите, двенадцать лет? Там зарплата раза в два больше нашей. Кто по своей воле с такой зарплаты на тачки и вёдра уходит? Выгнали её. Проворовалась, небось.
— Оксана, — строго сказала Людмила Аркадьевна.
— А что Оксана? Я просто спрашиваю. Откуда тогда «девятка»?
Людмила Аркадьевна промолчала. Вопрос был справедливый. Неприятный, но справедливый.
В апреле к разговору подключился снабженец Толик. Его кабинет был на втором этаже, над проходной, и окно выходило прямо на парковку. Весной, когда потеплело, новенькая стала опускать в машине стекло, и Толик в обед, куря в форточку, кое-что услышал.
Он пришёл в бухгалтерию с видом человека, который раскрыл заговор.
— Она там разговаривает, — сообщил Толик и сел на край общего стола. — Одна. Ни телефона в руке, ничего. Сама с собой.
— Может, гарнитура, — сказала Женя. — Сейчас все с гарнитурой.
— Какая гарнитура, у неё на голове наушники вот такие, — Толик развёл ладони сантиметров на двадцать. — Зелёные. С проводом. И микрофон торчит, как у диспетчера такси. И говорит она не как с человеком. Цифрами говорит.
— Какими цифрами? — насторожилась Римма Васильевна, которая как раз вышла налить чаю.
— Разными, — объяснил Толик. — «Семь-два-пять». Потом «ветер двести семьдесят, три метра». Потом ещё что-то про «разрешите». Я записал даже.
Он достал из кармана мятый листок. Там его корявым почерком стояло: «725. 270/3. Разрешите занять. Четвёртый».
За столом стало тихо. Слышно было, как в чайнике перещёлкнула кнопка.
— Может, лотерея какая? — неуверенно предложила Женя.
— В лотерее «разрешите» не говорят, — отрезала Оксана. — Римма Васильевна, у неё же доступ ко всей базе. Все поставщики, все цены, все договоры. А наши конкуренты с Тульской уже два раза нас на тендерах обходили. На сорок копеек за ведро.
Римма Васильевна поставила кружку на стол.
— Оксана, не выдумывай, — сказала она. Но сказала не очень уверенно.
Главбух двадцать лет прожила с этим заводом и помнила, как в две тысячи девятом их чуть не продали по частям. Цены на оцинковку были не государственной тайной, но терять заказы из-за чьей-то болтовни ей не хотелось.
Через три дня Женя, возвращаясь с почты, прошла мимо «девятки» вплотную. И рассказала потом за столом, округлив глаза:
— Девочки, она там сидит с закрытыми глазами. Руки вот так держит, — Женя вытянула перед собой левую руку, будто держала невидимую ручку, а правую опустила пониже, к колену. — И шевелит ими. Чуть-чуть. И ногами под рулём что-то делает. И губами шепчет. А на коленях тетрадка, и в тетрадке нарисован такой прямоугольник со стрелками.
— Сектантка, — уверенно сказала Оксана. — У моей тётки соседка так же начинала. Сначала глаза закрывала, потом квартиру переписала.
— А прямоугольник тогда при чём? — спросила Женя.
— При том, — сказала Оксана. — У них символы.
Людмила Аркадьевна слушала всё это молча. Ей не нравилось ни «проворовалась», ни «сектантка», ни «сливает базу». Она видела, как новенькая работает. Как аккуратно подшивает папки, как тихо извиняется, если нужно спросить. Как в прошлую пятницу молча осталась после пяти и доделала за Женю кассовый отчёт, потому что у Жени заболел кот, а Женя из-за кота плакала.
Но одно Людмилу Аркадьевну задевало всерьёз. За тридцать один год в этой комнате никто не обедал отдельно. Ни главбухи, ни практикантки, ни даже та бухгалтер из Москвы, которая продержалась у них четыре месяца и называла всех «коллеги». Даже она ела за общим столом.
А эта сидела одна в холодной машине. Каждый день. С куском пирожка в салфетке.
— Я с ней поговорю, — сказала Людмила Аркадьевна в конце апреля. — По-человечески. Без вас.
— Про базу спросите, — шепнула Оксана.
— Про базу я тебе потом скажу, что спрошу, — ответила Людмила Аркадьевна.
На следующий день она принесла из дома половину пирога с яблоками, завернула кусок побольше в чистое полотенце и без пяти двенадцать, вместо «девочки, шабаш», надела плащ.
Бухгалтерия прилипла к окну.
Над парковкой стоял тёплый апрельский полдень. Сугроб у забора наконец растаял, от асфальта шёл пар. Людмила Аркадьевна шла к «девятке» медленно, прижимая пирог к груди, как икону.
Сквозь лобовое стекло она увидела новенькую. Надя сидела прямо, откинув голову на подголовник. На ней и правда были большие зелёные наушники с микрофоном на гибкой ножке. Глаза закрыты. Левая рука висела в воздухе перед рулём, пальцы сжимали пустоту. Правая лежала на колене, чуть сдвинутая вперёд. На пассажирском сиденье стоял пластиковый контейнер с недоеденной гречкой и котлетой, рядом лежала раскрытая тетрадь в клетку, а на ней карандаш.
Губы шевелились. Людмила Аркадьевна подошла ближе и через приспущенное стекло расслышала:
— …семь-два-пять, третий разворот выполнила…
Людмила Аркадьевна постучала костяшками по стеклу.
Надя вздрогнула так, что наушники съехали набок. Открыла глаза. Увидела расчётчицу с пирогом. На секунду в её лице мелькнуло что-то похожее на испуг, как у школьницы, которую застали со шпаргалкой. А потом, к удивлению Людмилы Аркадьевны, она не стала ничего объяснять, не стала оправдываться. Она потянулась, открыла пассажирскую дверь и быстро переложила контейнер с сиденья себе на колени.
— Садитесь, Людмила Аркадьевна, — сказала Надя. — Только, пожалуйста, ни слова, пока я не скажу. У меня четвёртый разворот.
Людмила Аркадьевна села. Сама не поняла, почему послушалась. Плащ зацепился за ручник, пирог лёг на колени. В салоне пахло гречкой, старой обивкой и немного бензином, на зеркале висела выцветшая картонная ёлочка без запаха.
Надя поправила наушники, снова закрыла глаза и заговорила ровным, чуть металлическим голосом, какого Людмила Аркадьевна у неё никогда не слышала:
— Старт, семь-два-пять, на четвёртом, к посадке готова.
Помолчала секунду, будто слушала ответ. Кивнула сама себе.
— Посадку разрешили, ветер двести семьдесят, три метра, — пробормотала она уже обычным голосом. — Сбоку дует, сносит влево, значит, крыло чуть вправо, левую ногу… Скорость сто десять. Закрылки. Держу. Полоса по центру. Сто. Девяносто. Выравниваю…
Левая рука у неё медленно потянула пустоту на себя. Правая плавно ушла назад, к животу. Под рулём шевельнулись ноги в стоптанных ботинках.
— Касание, — выдохнула Надя. — Удержала. Тормоз.
Она открыла глаза, сняла наушники и положила их на приборную панель. Щёки у неё были красные, как после мороза.
— Всё, — сказала Надя. — Села.
— Куда села? — растерянно спросила Людмила Аркадьевна.
И тут новенькая впервые за полтора месяца засмеялась. Громко, по-девчоночьи, закрыв лицо ладонями.
— На полосу, Людмила Аркадьевна. Правда, на воображаемую. Но всё равно считается.
Разговор вышел длинный. Они просидели в машине до без пятнадцати час, и пирог Людмила Аркадьевна так и не развернула.
Надя выросла в посёлке на краю области. За огородами у них был аэродром сельхозавиации, просто поле, выкошенная полоса и домик с полосатым мешком на шесте. Каждое лето оттуда поднимались старые зелёные бипланы и опыляли колхозные поля. Летели так низко, что у Нади на крыльце звенели стёкла в окнах, а куры неслись под сарай. Все ругались. А восьмилетняя Надя выбегала на дорогу и махала руками, и однажды лётчик в ответ качнул ей крыльями.
— Вот с того дня, — сказала Надя. — С того самого дня.
Мама смеялась. Папа говорил, что девочке не надо, что это не профессия, а баловство, и что дочке нужна нормальная работа в тепле. Надя спорить не умела. Поступила на экономический, как велели, потом пошла в банк, как советовали, и двенадцать лет сидела в тепле. Хорошая зарплата, премии, корпоративы, ипотеку закрыла досрочно.
А по выходным ездила за сорок километров от города на старый аэродром, где теперь был частный аэроклуб, и просто стояла у сетчатого забора. Смотрела, как взлетают маленькие белые самолёты.
— Однажды на работе я рассказала, — вспомнила Надя, глядя в лобовое стекло. — Девочкам в отделе. Что хочу учиться на частного пилота. Думала, порадуются. А они полгода звали меня Гагариным. Начальница на планёрке шутила: «Ершова, вы у нас на взлёт или на посадку?» Все смеялись. Я тоже смеялась. А потом приходила домой и ревела.
— Дуры, — коротко сказала Людмила Аркадьевна.
— Может быть, — согласилась Надя. — Только я после этого два года никуда не ходила. Решила, что они правы. Какой лётчик в тридцать три?
А в тридцать четыре, на свой день рождения, она сама себе купила ознакомительный полёт в том самом аэроклубе. Двадцать минут над полями с инструктором. Инструктор, Сергей Ильич, немолодой и усатый, на пятой минуте убрал руки со штурвала и сказал: «Держи сама».
— И я держала, — сказала Надя, и глаза у неё заблестели. — Двенадцать минут. Он потом сказал: «Руки у тебя спокойные. Приходи учиться». Я в машине на стоянке час просидела, не могла завести.
Дальше было по-бухгалтерски. Надя села и всё посчитала. Курс на свидетельство частного пилота: теория, экзамен, полёты с инструктором, потом самостоятельные, всего больше сорока лётных часов. Один лётный час на учебной «Сессне» стоил больше двадцати тысяч. Всего выходило почти девятьсот тысяч рублей.
Она продала свою почти новую машину и купила за девяносто тысяч эту «девятку», чтобы было на чём ездить на аэродром. Разницу положила на отдельный счёт. Этого хватало на две трети.
Потом выяснилось, что с банковским графиком летать невозможно. В банке сидели до семи вечера, а по субботам часто выходили разбирать отчётность. А самолёты летают днём, в хорошую погоду, и ждать никто не будет.
— А у вас восемь-пять, — объяснила Надя. — В пятницу до четырёх. И от завода до аэродрома двадцать минут, если через мост. Я полгода вакансии смотрела, чтобы было рядом. Нашла вас.
— Зарплата-то у нас меньше, — сказала Людмила Аркадьевна.
— Почти вдвое, — кивнула Надя. — Поэтому гречка.
Она показала на контейнер. Людмила Аркадьевна посмотрела на гречку с котлетой и вдруг поняла, что никогда не видела, чтобы новенькая покупала что-нибудь в заводской столовой. Ни разу. Ни компота, ни булочки.
— Обед в столовой у нас триста пятьдесят рублей, — сказала Надя. — Двадцать два рабочих дня. Это почти восемь тысяч в месяц. Это двадцать минут в воздухе. Я всё посчитала, Людмила Аркадьевна. Я же бухгалтер.
А машина была нужна не только ради гречки. Через три недели у Нади стоял теоретический экзамен: аэродинамика, метеорология, навигация, правила полётов и радиообмен. Радиообмен оказался самым страшным. Фразы надо говорить быстро, чётко и не путаться, а у Нади от волнения в эфире заплетался язык. Сергей Ильич велел тренироваться вслух, каждый день, пока не начнёт отскакивать от зубов.
Дома не получалось: стены в панельной однушке были такие, что соседка сверху уже дважды стучала по батарее. А в обед голова свежая, и сорок пять минут в день набегают в месяц в пятнадцать часов.
— А глаза закрытые? — спросила Людмила Аркадьевна. — Женя сказала, вы руками водите.
— Это «пеший по-лётному», — улыбнулась Надя. — Так все курсанты делают. Сидишь и проходишь полёт в голове от начала до конца. Взлёт, первый разворот, второй, третий, четвёртый, посадка. Руки сами запоминают. А прямоугольник в тетрадке — это «коробочка», круг над аэродромом. Я его сорок раз уже нарисовала.
Людмила Аркадьевна помолчала.
— Надежда, — сказала она наконец. — Почему вы нам-то не сказали? Мы что, не люди?
Надя долго крутила в руках карандаш.
— Потому что в банке тоже были люди, — ответила она тихо. — Хорошие. Я боялась, что опять начнётся «Гагарин». Думала: вот получу свидетельство, тогда и скажу. А если не получу, никто и не узнает, что я дура.
Людмила Аркадьевна развернула полотенце, отломила от пирога два куска и один сунула новенькой в руку.
— Ешьте, — велела она. — С яблоками. Лётчикам полагается.
И добавила, глядя в окно на ржавый забор:
— А я, между прочим, в свои пятьдесят восемь ни разу на самолёте не летала. Даже в Сочи поездом ездила, двое суток. Боюсь.
В бухгалтерию Людмила Аркадьевна вернулась в без пятнадцати час, раскрасневшаяся, с пустым полотенцем. Оксана вскочила первой:
— Ну? Базу сливает?
— Сядь, — сказала Людмила Аркадьевна. — Сейчас Надежда придёт и сама расскажет. Она мне разрешила.
Надя рассказывала стоя, у своего стола, теребя рукав свитера. Коротко, по-бухгалтерски: аэродром в детстве, банк, «Гагарин», «Сессна», гречка, экзамен через три недели. Когда она замолчала, стало так тихо, что было слышно, как во дворе разгружают машину с оцинковкой.
Первой заговорила Оксана. Она покраснела до ушей.
— А «семь-два-пять» — это что?
— Позывной самолёта, — ответила Надя. — Последние цифры бортового номера.
— А «ветер двести семьдесят»?
— Направление в градусах. Двести семьдесят — это западный. И три метра в секунду.
Оксана посмотрела на Толика, который стоял в дверях с открытым ртом, и сказала:
— Толя, иди отсюда со своими сорока копейками за ведро.
На следующий день без пяти двенадцать Людмила Аркадьевна выключила монитор и сказала не «девочки, шабаш», а:
— Экипаж, на обед.
Надя сначала отнекивалась. Но за общим столом её уже ждали. Женя нарезала из картона карточки и выписала на них вопросы из экзаменационного сборника, который Надя принесла по их просьбе. Обед превратился в экзамен. Женя читала вопрос, Надя отвечала с набитым ртом, Римма Васильевна проверяла по ответам в конце книжки и строго говорила: «Засчитано» или «Садитесь, Ершова, два».
Оксана неожиданно взялась за метеорологию. Выяснилось, что она с детства любит разглядывать облака и знает про них больше, чем думала. Через неделю она гоняла Надю по кучевым, слоистым и грозовым так, что та путалась.
— Кучево-дождевые — это когда лететь нельзя, — поучала Оксана. — Запомни, Ершова. Если видишь такую наковальню, разворачивайся к едрене фене.
— В экзамене так не сформулировано, — смеялась Надя.
— А ты запомни по-моему, — отвечала Оксана.
Толик, чтобы загладить вину, притащил от брата, который когда-то служил в авиации, стопку старых наставлений и ветромер на палочке. А ещё придумал «погодный пост». Из окна бухгалтерии хорошо видна была труба заводской котельной. Каждое утро в восемь Людмила Аркадьевна подходила к окну, смотрела, куда тянет дым, и объявляла на всю комнату:
— Ветер северо-западный, слабый. Ершова, летим.
Или хмурилась:
— Дым в землю, облака низко. Сидим.
Римма Васильевна сама переписала Наде график. По пятницам новенькая уходила в час, а в понедельник и вторник приходила к семи утра и отрабатывала. «Ради авиации нарушаю трудовой кодекс впервые за двадцать лет», — говорила главбух, подписывая заявление, но подписывала без единой паузы.
Теорию Надя сдала в мае с первого раза. Вернулась на завод в обед, прямо с экзамена, и выложила на общий стол коробку эклеров. Ровно по одному на каждого, Толику тоже. Оксана посчитала их и сказала: «Первый раз вижу, чтобы бухгалтер купил эклеры без сдачи».
В обед Надя по-прежнему иногда уходила к «девятке», когда впереди был трудный полёт и надо было пройти его в голове. Но теперь никто не прилипал к окну. Только Людмила Аркадьевна, проходя мимо, говорила: «Мягкой посадки». И это была уже не шутка.
Первый самостоятельный вылет случился в июле, в субботу. Сергей Ильич позвонил Наде в пятницу вечером и сказал: «Завтра, если ветер не подведёт». Надя написала в общий чат бухгалтерии одно слово: «Завтра». И выключила телефон, чтобы не волноваться ещё сильнее.
В субботу в девять утра у сетчатого забора аэроклуба стояла вся бухгалтерия. Римма Васильевна в соломенной шляпе. Женя с термосом. Оксана с биноклем, одолженным у соседа. Толик с раскладным стулом, на который посадили Людмилу Аркадьевну. Людмила Аркадьевна привезла пирог с яблоками. Тот же самый, что в апреле, только целый.
На стоянке, рядом с блестящими машинами других курсантов, стояла «девятка» цвета мокрого асфальта с ржавым порогом.
Сначала Надя сделала два круга с инструктором. Потом маленький белый самолёт сел, откатился к краю полосы, и из правой двери вылез Сергей Ильич. Хлопнул дверцей. Отошёл в сторону, заложил руки за спину. В кабине осталась одна Надя.
— Одна, — прошептала Женя. — Девочки, она там одна.
Самолёт покатился к началу полосы. Развернулся. Затих на секунду. Потом двигатель загудел громче, и маленькая белая «Сессна» побежала по полосе, быстрее, быстрее, оторвала нос, потом колёса. И ушла вверх, в голубое небо над выгоревшими полями.
Оксана смотрела в бинокль и считала вслух, как её учили за обедом:
— Первый разворот… Второй… Идёт по коробочке, девочки! Третий!
Людмила Аркадьевна стояла у забора, держалась за сетку обеими руками и шептала себе под нос то, что за три месяца выучила наизусть:
— Четвёртый. К посадке готова.
Самолёт снизился над краем поля, выровнялся и мягко, почти беззвучно, коснулся полосы. Покатился, замедлился, остановился.
Толик заорал «ура» так, что с ближнего столба снялась ворона. Римма Васильевна уронила шляпу. Женя плакала в термос. А Людмила Аркадьевна ничего не сказала. Просто села обратно на раскладной стул и долго не могла развернуть полотенце с пирогом, потому что руки не слушались.
Надя вылезла из кабины и первым делом посмотрела не на инструктора, а на забор. Увидела шляпу, бинокль, термос. Подняла руку и помахала. Точно так же, как в восемь лет махала с дороги зелёному биплану.
Свидетельство частного пилота Надежда Ершова получила в конце сентября. Теперь она имела право брать пассажиров.
Первым пассажиром стала Людмила Аркадьевна. Отказывалась две недели. Говорила, что у неё давление, что она поездом в Сочи ездила и ничего, что в пятьдесят восемь поздно начинать бояться высоты. Надя слушала и кивала. А потом сказала:
— Людмила Аркадьевна, вы же мне тогда пирог дали. Лётчикам полагается. Значит, и пассажирам полагается.
Они летали двадцать минут. Людмила Аркадьевна первые пять держалась за ручку двери и не открывала глаз. Потом открыла. Внизу проплывали поля, река, мост, по которому Надя каждый день ездила двадцать минут. Потом показался завод. Серые корпуса, двор со штабелями вёдер, труба котельной, из которой тянулся лёгкий дымок на северо-запад. И парковка у забора. С высоты она была похожа на коробку с цветными пуговицами.
— Смотрите, — сказала Надя в наушники и качнула крыльями. — Вон там девочки у окна.
Людмила Аркадьевна посмотрела вниз и увидела, как в окне второго этажа кто-то машет полотенцем в клетку.
На снимке, который она сделала в тот день на телефон, завод получился кривовато, немного с краю. Но его распечатали на большом листе и повесили в бухгалтерии над общим столом. Над чайником с накипью и сахарницей без крышки.
А в октябре на место уволившейся Жени, которая вышла замуж и уехала в другой город, взяли новенькую. Молоденькую, тихую. Первые три дня она обедала у себя за монитором и на «садитесь с нами» только мотала головой.
Оксана за общим столом открыла было рот.
— Не трогай человека, — остановила её Людмила Аркадьевна, не поднимая глаз от котлеты. — Может, у неё четвёртый разворот.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
