Эдуард Витальевич Бобров проснулся в двадцать минут третьего ночи от того, что кто-то тихо плескался у него над головой.
Звук был такой, будто ребёнок полощет ложку в стакане. Плюх. Пауза. Шорох. Опять плюх. Бобров лежал на нижней боковой полке тридцать восьмого места, в двенадцатом вагоне поезда, который вторые сутки тащился с Урала на юг, и сначала решил, что ему снится дом. Потом вспомнил, что дома у него давно никто ничего не полощет.
Он открыл глаза. Над ним, на откидном столике, в синем свете ночника сидел зверь.
Серый, пушистый, размером с хорошего кота. Хвост в чёрно-белых кольцах свисал со столика, как полосатый шарф. На морде чёрная маска, как у грабителя из старого мультфильма. Зверь стоял на задних лапах над стаканом с остывшим чаем, держал в передних лапах кусок рафинада и сосредоточенно полоскал его в чае. Лапки у него были совсем человеческие, с длинными тонкими пальцами.
Рафинад Бобров возил с собой в жестяной коробочке из-под леденцов. Пил чай только с тремя кусками, вагонный сахар в бумажках не признавал. Коробочка стояла открытой. Рядом с ней на столике лежала синяя пластиковая папка с бумагами, ради которых Бобров вообще сел в этот поезд.
Зверь поболтал кусок в чае ещё немного, вынул лапы и посмотрел в них. Лапы были пустые. Он перевернул их ладонями вверх, потом вниз. Понюхал. Снова заглянул в стакан, пошарил там пальцами, ничего не нашёл и с явным недоумением уставился на Боброва. Как будто спрашивал, куда тот дел сахар.
Потом аккуратно, двумя пальцами, взял из коробочки следующий кусок.
— Ах ты ж… — сказал Бобров и сел так резко, что ударился макушкой о верхнюю полку.
Зверь подпрыгнул на месте. Задняя лапа ушла в стакан, стакан в железном подстаканнике качнулся, звякнул и опрокинулся. Сладкий холодный чай одной волной ушёл на синюю папку, с папки на простыню, с простыни Боброву на колени. Зверь сиганул со столика на пол, мелькнул полосатым хвостом под нижней полкой напротив и пропал.
— Это что такое?! — заорал Бобров на весь вагон. — Проводник! Тут крыса! Тут крыса размером с собаку!
Двенадцатый вагон проснулся сразу, весь. Наверху кто-то охнул. В соседнем отсеке заплакал было чей-то телефон с будильником, его быстро заглушили. Включился верхний свет, жёлтый и злой. Из-под простыней, свешиваясь с полок, полезли головы в разной степени лохматости.
— Где крыса? — спросил сверху молодой голос.
— Под полкой! — Бобров тряс над проходом мокрой папкой. — Полосатая! Она мой чай пила!
С нижней полки тридцать пятого места, прямо напротив Боброва, медленно поднялась женщина лет тридцати, в серой толстовке, с волосами, собранными в растрёпанный хвост. Лицо у неё было такое, какое бывает у человека, который давно ждал беды и вот дождался.
— Это не крыса, — сказала она тихо. — Это енот. Он мой.
Она опустилась на колени прямо в проходе, на холодный пол, заглянула под полку и позвала:
— Фантик. Фантик, иди сюда. Иди, мой хороший.
Из-под полки показался чёрный нос. Потом маска. Потом зверь целиком, мокрый на одну лапу, вышел и забрался к женщине на руки, обнял её за шею и уткнулся носом в ворот толстовки. Хвост повис у неё вдоль спины до самого пояса.
Вагон замолчал.
— Енот, — повторил кто-то сверху, словно пробуя слово на вкус. — В плацкарте.
На шум из служебного купе пришла проводница. Людмила Петровна Кротова, пятьдесят четыре года, двадцать седьмой год на железной дороге. Невысокая, плотная, в форменной жилетке поверх ночной кофты, с фонариком в руке, хотя свет уже горел. Она посмотрела на мокрого Боброва, на папку, с которой капало, на перевёрнутый подстаканник и на женщину с енотом.
— Девушка, — сказала она. — Это у вас кто?
— Енот, — ответила женщина. — Его зовут Фантик. У меня на него перевозочный документ. Я покупала в кассе, вот.
Она сунула руку под подушку и достала сложенный вчетверо лист. Людмила Петровна развернула его, прочитала, посветила зачем-то фонариком.
— Здесь написано «мелкое животное, в переноске», — сказала она. — Про енота тут ничего не написано.
— Кассирша сказала, что вид не указывают, — ответила женщина. — Главное, чтобы в переноске и не больше определённого размера. Он подходит. Он семь килограммов.
— А почему он не в переноске?
Женщина опустила глаза. Переноска стояла под столиком, мягкая, тканевая, с сетчатым окошком. Молния на ней была открыта до половины. Изнутри.
— Он умеет открывать молнии, — сказала она. — Я её на ночь завязала шнурком. Он развязал.
— Он развязал, — повторил Бобров. — Шнурок. Отлично. А завтра он что развяжет? Мне голову?
— Гражданин, не кричите, люди спят, — сказала Людмила Петровна, хотя спать в вагоне уже никто не собирался.
— Люди не спят! — Бобров поднял папку над головой, как улику. — Тут договор на поставку трёх комбайнов. С подписями. С печатями. Оригиналы! Мне в понедельник в Краснодаре их сдавать! Посмотрите, что ваш енот с ними сделал!
С папки текло. Бумаги внутри слиплись в один серый мокрый ком, и даже из прохода было видно, как по верхнему листу расплывается синяя печать.
— Я напишу жалобу, — сказал Бобров. — Дайте книгу.
— Давайте утром, — попросила Людмила Петровна.
— Сейчас.
Книгу жалоб и предложений Людмила Петровна принесла через пять минут. Бобров писал долго, крупным твёрдым почерком, положив книгу на собственное мокрое колено. Писал про дикое животное в общем вагоне, про порчу имущества, про угрозу здоровью пассажиров и про то, что проводник обязан был проверить, кого везут. Последнюю фразу он подчеркнул два раза. Внизу поставил подпись, дату и время: 2 часа 41 минута.
Людмила Петровна прочитала, вздохнула и пошла звонить начальнику поезда.
Женщину с енотом звали Наташа Сизова. Ей был тридцать один год, и последние девять лет она работала кондитером. Пекла торты в небольшой кондитерской на окраине большого уральского города, украшала их кремовыми розами и мастиковыми фигурками. Фигурки у неё получались такие, что их заказывали отдельно, без торта, на полку.
Фантика она не покупала. Два года назад его купил на птичьем рынке парень из соседнего подъезда. Енотёнку тогда было два месяца, и парень хотел вести с ним видеоблог: смешные ролики, подписчики, реклама. Ролики получились, подписчики пришли. А потом енотёнок вырос, сгрыз парню провод от компьютера, перемыл в унитазе его телефон и научился открывать холодильник.
В середине октября Наташа встретила соседа у подъезда. Он держал на поводке Фантика и ключи от машины.
— Отвезу в лес, — сказал он. — Пусть живёт на природе. Он же дикий.
— В октябре? — спросила Наташа. — Он в лесу ни дня не жил. Он даже не знает, что такое лес.
— Ну, научится.
Наташа тогда ничего не стала доказывать. Она спросила, сколько он хочет за енота. Сосед подумал и сказал, что ничего не хочет, пусть забирает вместе с поводком, только переноску вернёт.
Переноску она купила свою.
С тех пор Фантик жил у неё в съёмной комнате на седьмом этаже. Перемыл в кошачьей поилке всё, что можно было взять в лапы: пробки, ложки, обёртки от конфет, Наташины серёжки. Обёртки от конфет он любил больше всего, полоскал их подолгу, шуршал и разглаживал, за это и получил своё имя. Хозяйка комнаты про енота сначала не знала. Потом узнала. Летом она дала Наташе срок до осени.
В сентябре кондитерская, где работала Наташа, закрылась. Хозяин продал помещение под магазин разливного пива. Две недели Наташа ходила по собеседованиям в своём городе и везде слышала одно и то же: «Мы вам перезвоним». А потом в интернете ей ответили с юга. Большая пекарня в Новороссийске искала кондитера в цех. Платили почти вдвое больше. И хозяин цеха, выслушав по телефону про енота, только засмеялся.
— У меня во дворе две собаки и черепаха, — сказал он. — Енот как-нибудь поместится. Комнату рядом с цехом дам. Но в понедельник в семь утра стоишь у плиты. Не стоишь, беру другую. Желающих у меня очередь.
Целый месяц Наташа приучала Фантика к переноске. Кормила только в ней. Носила его по квартире, вниз по лестнице, вокруг дома. Он привык, сидел тихо, грыз мягкую резиновую косточку. Она продала холодильник, диван и миксер, купила билет на нижнюю полку в двенадцатый вагон и отдельный документ на енота за тысячу сто сорок рублей. На карте у неё после всего осталось четыре тысячи двести. Первую зарплату обещали через три недели.
Первую ночь Фантик проспал. На вторую развязал шнурок.
Начальник поезда, Геннадий Семёнович Гаврилов, пришёл в двенадцатый вагон в половине четвёртого. Седой, высокий, сутулый, в отглаженной рубашке, будто и не ложился. Он прочитал запись в книге жалоб, посмотрел на документ Наташи, на енота у неё на руках. Енот посмотрел на него в ответ. Гаврилов поморщился.
— Значит, так, — сказал он. — В правилах перевозки написано: кошки, собаки, птицы. Про енотов в правилах ничего не написано. А раз не написано, значит, нельзя. Плюс жалоба пассажира. Плюс порча имущества.
— Он не нарочно, — сказала Наташа. — Еноты всё полощут. Они так устроены. Он думал, что моет сахар.
— Он думал, — повторил Гаврилов без улыбки. — В пять пятьдесят две у нас Поворино, стоянка двадцать минут. Там линейный отдел полиции. Выходите с животным, оформляете всё с ними. Деньги за оставшийся путь вам вернут по закону.
Наташа побледнела.
— Мне в понедельник в семь утра на работу, — сказала она. — Если я сойду в Поворино, я до понедельника не доеду. Меня возьмут другую. У меня комнаты больше нет, я её сдала. Мне некуда возвращаться.
— Я понимаю, — сказал Гаврилов. И по лицу было видно, что он действительно понимает и что это ничего не меняет. — Но жалоба есть. Если я её не отработаю, в следующий раз на месте этого енота буду я. В пять сорок вещи у тамбура.
Он ушёл. Вагон молчал. Кто-то наверху демонстративно отвернулся к стенке. Студент с сорок третьего места тихо сказал соседу: «Жесть».
Бобров сидел на своей полке и отжимал в пакет край простыни.
— Правила для всех, — сказал он, ни на кого не глядя. — Мне что, из-за вашего енота без договора оставаться?
Наташа не ответила. Она посадила Фантика в переноску, застегнула молнию и стала собирать вещи. Собирать было почти нечего: спортивная сумка, рюкзак и картонная коробка, перемотанная скотчем, в которой лежали её кондитерские лопатки, насадки для крема и рулон пергамента для выпечки. Всё остальное она продала.
Людмила Петровна постояла рядом, посмотрела, как она складывает в сумку полотенце, и кивнула на служебное купе.
— Пойдём ко мне, — сказала она. — Нечего тебе тут под взглядами сидеть. До Поворино два часа. Чаю попьём.
В служебке было тесно и тепло. Пахло углём из титана, лимонными дольками и казённым бельём. На столике стоял компьютерный монитор с расписанием, лежала стопка постельных комплектов в целлофане и коробка с сахаром в бумажных обёртках, по два куска в каждой. Людмила Петровна налила Наташе чаю, а Фантику в железном подстаканнике обычной воды из бутылки.
— Пусть хоть попьёт напоследок по-человечески, — сказала она. — В Поворино неизвестно когда напоит.
Без двадцати пять в дверь служебки постучали. На пороге стоял Бобров, в тренировочных штанах и мятой рубашке, с синей папкой в руках. Папка уже не капала, но и легче не стала.
— У вас есть фен? — спросил он Людмилу Петровну, не глядя на Наташу. — Или утюг? Или что-нибудь? Я в туалете под сушилкой для рук держал, там ничего не сушит. Только воет.
— Утюга нет, — сказала Людмила Петровна. — Не положено.
Бобров кивнул так, будто ничего другого и не ждал, и стал разлеплять ногтем верхний лист. Лист рвался.
— Не надо так, — сказала Наташа.
Он поднял на неё глаза.
— Вы порвёте, — сказала она. — Их нельзя разрывать мокрыми. Их надо прогладить. Через пергамент. Тогда бумага не прилипнет и печать не размажется. Я так однажды накладные спасала, когда у нас в цеху трубу прорвало.
Она уже копалась в рюкзаке. Достала утюжок для волос, маленький, с двумя керамическими пластинами. Потом вскрыла коробку и вынула рулон пергамента.
— Это для волос, — сказал Бобров.
— Это для всего, — ответила Наташа. — Людмила Петровна, можно розетку?
Людмила Петровна посмотрела на неё, на Боброва, на утюжок. Потом выдернула из розетки свой телефон.
Двенадцать минут Наташа работала молча. Отделяла лист от листа кончиком кондитерской лопатки, тонкой, как нож для масла. Перекладывала каждый лист пергаментом, зажимала между пластинами на самой слабой температуре, считала до пяти и отпускала. Бумага шипела. Пахло горячей бумагой и почему-то карамелью. Готовые листы она раскладывала на постельных комплектах в целлофане, один к одному, как коржи на остывание.
Бобров стоял в дверях и смотрел.
Фантику всё это быстро надоело. Он дотянулся сквозь сетку переноски до коробки с сахаром на краю стола, подцепил пальцами одну обёртку и втянул её к себе. Наташа увидела, но было поздно. Через минуту из переноски донёсся знакомый шорох: енот развернул бумажку. Людмила Петровна вздохнула и открыла молнию. Фантик вылез на стол, сел столбиком рядом с подстаканником и поднёс кусок сахара к воде.
Все трое замолчали.
Фантик опустил сахар в стакан и начал полоскать. Старательно, обеими лапами, перекатывая кусок между пальцами. Вода в стакане помутнела. Енот вынул лапы, посмотрел в них, перевернул.
Лапы были пустые.
Фантик посмотрел на стакан. Потом на Людмилу Петровну. Потом, долго и с упрёком, на Боброва, как будто именно Бобров был во всём этом виноват. А потом взял со стола пустую бумажную обёртку от сахара, опустил её в воду и стал так же тщательно полоскать. Вынул, разгладил о стол лапами и положил рядом с подстаканником. Аккуратно, уголок к уголку.
Бобров фыркнул. Он попытался сделать вид, что закашлялся, но не получилось. Через секунду он смеялся, привалившись плечом к косяку двери, тихо и беспомощно, с мокрыми глазами. Так смеются люди, которые давно разучились смеяться и вдруг вспомнили, как это делается.
— Опять, — выговорил он наконец. — Опять у него сахар пропал. Он же второй раз так. Он же не понимает.
— Не понимает, — сказала Наташа. — Ему кажется, что сахар кто-то ворует. Прямо из рук.
— Ну да, — сказал Бобров и вытер глаза рукавом. — Знакомое чувство.
Он помолчал.
— У меня этот договор первый за два года, — сказал он вдруг. — Три комбайна для хозяйства под Краснодаром. Директор так и сказал: Эдуард Витальевич, вы у нас последний, кто ещё помнит, как продавать по телефону. Привезёте договор, работаете дальше. Не привезёте, ну, сами понимаете. Мне пятьдесят два года. Кто меня возьмёт?
— А меня кто возьмёт? — спросила Наташа и сжала утюжок на последнем листе. — С енотом.
Бобров ничего не ответил.
Последний, четырнадцатый лист был готов в пять одиннадцать. Наташа сложила их стопкой, выровняла по краю ладонями, как стопку блинов, и протянула ему. Бумага была волнистая и чуть жёлтая по краю, но целая. Подписи шариковой ручкой не поплыли совсем. Синие печати немного расползлись, но читались все до последней буквы.
Бобров пересчитал листы. Четырнадцать из четырнадцати. Пересчитал ещё раз.
— Сколько я вам должен? — спросил он.
— Нисколько, — сказала Наташа. — Мы с ним вам и так должны. За сахар.
Бобров постоял, кивнул, сунул папку под мышку и ушёл к себе, ничего больше не сказав.
В пять тридцать поезд начал сбрасывать ход. За окном потянулись огни, склады, мокрые цистерны на запасных путях. Наташа поставила в тамбуре у двери сумку, рюкзак и коробку. Рядом поставила переноску. Фантик сидел в ней тихо и смотрел через сетку, как по стенке тамбура бегут жёлтые полосы фонарей.
В Поворино поезд встал в пять пятьдесят две, минута в минуту. Людмила Петровна открыла дверь, опустила лестницу. С перрона потянуло холодом, мазутом и мокрым асфальтом. Под фонарём уже стоял сержант транспортной полиции, молодой, в тёплой куртке, с планшетом под мышкой. К нему по перрону быстро шёл Гаврилов с книгой жалоб в руках.
Они поднялись в тамбур вдвоём.
— Сизова? — спросил сержант, глядя в планшет.
— Я, — сказала Наташа.
— Животное?
Наташа показала на переноску. Сержант наклонился, посмотрел через сетку. Фантик посмотрел на сержанта. Сержант хмыкнул.
— Енот, — сказал он с уважением. — Я таких только в интернете видел.
— Заявителя позовите, — сказал Гаврилов Людмиле Петровне. — Пусть подтвердит. Без его объяснения протокол не составят.
Людмила Петровна пошла в вагон. Наташа стояла у двери и держалась за ручку переноски. Через открытую дверь было видно, как на соседний путь медленно вползает товарняк, вагон за вагоном, и конца ему не было.
Бобров пришёл через минуту. Уже одетый, в куртке, с синей папкой под мышкой. Он остановился в дверях тамбура и посмотрел на сержанта, на Гаврилова, на Наташины сумки у двери.
— Гражданин Бобров, — сказал Гаврилов и раскрыл книгу на нужной странице. — Ваша запись? Подтверждаете? Тогда сейчас сотруднику дадите объяснение, и пассажирка с животным сходит.
Бобров взял книгу. Прочитал свою запись, медленно, от первой строчки до последней, до дважды подчёркнутой фразы про обязанности проводника. Потом протянул руку.
— Ручку дайте.
Сержант дал ему ручку. Бобров положил книгу на поручень у двери, прямо под свою подпись, и стал писать. Писал недолго. Потом отдал книгу Гаврилову.
Гаврилов прочитал вслух, медленно, будто не верил глазам:
— «Жалобу отзываю. Стакан опрокинул сам, спросонья, локтем. Документы целы. Претензий к пассажирке Сизовой и к проводнику Кротовой не имею. Бобров». И время. Пять пятьдесят пять.
Он поднял глаза.
— Сам? — спросил он. — Локтем?
— Сам, — сказал Бобров. — Локтем. Я сплю беспокойно. Можете у кого угодно спросить.
— Вы в два сорок одну писали, что енот, — сказал Гаврилов.
— В два сорок одну я спросонья был, — ответил Бобров. — Я же говорю. Беспокойно сплю.
В тамбуре стало очень тихо. Сержант посмотрел на Гаврилова, на Боброва, потом снова на енота в переноске, и по лицу у него было видно, что он очень старается не улыбнуться. Наташа стояла и не дышала. Людмила Петровна отвернулась к окну.
Гаврилов долго смотрел на запись. Потом закрыл книгу.
— Значит, жалобы нет, — сказал он. — Порчи имущества нет. А в правилах про енотов, как я уже говорил, ничего не написано.
Он помолчал и добавил, уже глядя на Наташу:
— А раз не написано, значит, и не запрещено. Но чтоб до конечной он сидел в переноске. И если ещё раз что-нибудь развяжет, я вас лично в Краснодаре высажу, без всякой полиции.
Сержант пожал плечами, сунул планшет под мышку и спрыгнул на перрон. Гаврилов ушёл за ним. Людмила Петровна молча подняла лестницу, закрыла дверь и полезла в карман жилетки. Достала маленький латунный замочек, каким опечатывают ящик с бельём, и протянула Наташе.
— На молнию, — сказала она. — Шнурки он твои уже все выучил.
Поезд дёрнулся и пошёл.
Наташа заплакала только тогда, когда за окном кончился перрон. Тихо, лбом в холодное стекло двери. Бобров постоял, неловко потоптался рядом, потом взял её сумку и коробку с лопатками и понёс в вагон. Ничего не сказал.
Весь вагон смотрел, как он несёт.
До Краснодара оставалось пятнадцать часов, и это были, по словам Людмилы Петровны, самые тихие пятнадцать часов за все её двадцать семь лет на железной дороге. Фантик спал в переноске с замочком на молнии и на остановках просыпался только для того, чтобы перемыть в поилке свою резиновую косточку. Бобров читал газету, ходил в вагон-ресторан и приносил оттуда Наташе пирожки с капустой. Пару раз он подолгу сидел у её столика, и они говорили про кремы, про комбайны и про то, почему у енотов лапы похожи на руки. Оказалось, что Бобров в детстве хотел стать ветеринаром. Не сложилось: техникум в их районе был один, и учили там на коров, а коров он с детства побаивался.
Вечером, часа за два до Краснодара, Бобров достал свою жестяную коробочку из-под леденцов. Открыл, взял кусок рафинада и положил на столик перед переноской. Наташа открыла замочек.
Фантик вылез. Взял сахар обеими лапами. Повернулся к поилке, которая стояла рядом на столике, полная воды. Поднёс кусок к воде.
И остановился.
Он долго держал сахар над водой. Посмотрел на поилку. Потом на Боброва. Потом снова на сахар у себя в лапах. А потом прижал его к груди, сел столбиком и съел. Сухим, без всякого полоскания, хрустя на весь отсек.
Вагон грохнул смехом. Смеялась тётка с верхней полки, которая ночью отворачивалась к стенке. Смеялся студент с сорок третьего места. Смеялась Людмила Петровна, которая как раз шла мимо со стаканами. Громче всех смеялся Бобров.
— Соображает, — сказал он, вытирая глаза. — Два раза обжёгся, на третий понял. Быстрее, чем мой отдел продаж.
В Краснодаре он сошёл. На перроне обернулся, поднял руку, и Наташа увидела у него под мышкой синюю папку. А на её столике осталась стоять жестяная коробочка из-под леденцов, полная рафинада. Под крышкой лежала бумажка из блокнота, и на ней тем же крупным твёрдым почерком, каким ночью писалась жалоба, было выведено: «Фантику. Мыть не обязательно».
В понедельник в семь утра Наташа стояла у плиты в кондитерском цеху в Новороссийске. Фантик жил в комнате за цехом, в вольере, который хозяин сколотил для него из старых поддонов, и полоскал в большой эмалированной миске всё, что ему давали. Сахар он больше никогда не мыл.
А в конце ноября в пекарню пришёл заказ из Краснодара. Торт на юбилей фирмы, которая торгует сельхозтехникой. Заказчик просил, чтобы торт делала именно кондитер Сизова, и прислал пожелание к оформлению. Наверху, среди кремовых колосьев, должна была сидеть мастиковая фигурка енота. Енот держит в лапах кусок сахара и прижимает его к груди.
Наташа лепила его весь вечер. Фантик сидел рядом на табуретке, смотрел, как из серой мастики появляется маленький полосатый енот с чёрной маской, и ни разу не попытался его помыть.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
