Заказ на двадцать три сорок
Первый раз она села к нему в машину в начале октября, в четверг, и Валерий Степанович Кожин тогда ничего особенного не заметил. Обычная ночная пассажирка: тёмное пальто, шарф в мелкую клетку, сумка через плечо, телефон в руке. Вышла из гостиницы «Причал» на Береговой, где стеклянная дверь по ночам светится жёлтым, как аквариум, и назвала адрес на Садовой.
От «Причала» до Садовой напрямую пять минут. Вверх по Почтовой, мимо хлебозавода, налево у сквера, и всё. Валерий Степанович знал эту дорогу так, как знают дорогу от кровати до кухни.
— Только можно длинной дорогой? — спросила она, когда он уже включил поворотник. — Через набережную и потом через старый центр. Я заплачу сколько надо.
— Длинной так длинной, — сказал Валерий Степанович и выключил поворотник.
Ему было пятьдесят шесть. Родился он в этом же городе, в деревянном доме на Пароходной, которого давно нет, и ни разу отсюда надолго не уезжал, если не считать армии. Невысокий, широкий в плечах, с короткой седой стрижкой и привычкой держать руль одной левой, а правую класть на рычаг, как на спинку стула. В такси он пришёл семнадцать лет назад, а ночную смену взял восемь лет назад, когда понял, что днём город стоит в пробках и злится, а ночью становится похож на себя прежнего: пустой, тихий, с жёлтыми фонарями вдоль реки.
Радио он по ночам не включал. Разговоров не заводил. Если пассажир хотел поговорить, отвечал коротко и вежливо, если не хотел, молчал до самого адреса. Жена его, Нина, говорила, что он ездит, как кот ходит по забору: ровно, неслышно и с таким видом, будто это его личный забор.
В ту первую ночь женщина всю дорогу смотрела в окно. Набережная в половине двенадцатого была пустая, фонари стояли через один, река внизу лежала чёрная и гладкая, только у старой пристани качались огни дебаркадера. Валерий Степанович вёл машину медленно, потому что быстро там и не надо: брусчатка, ямы, бордюры высокие.
И где-то у лодочной станции он услышал, что пассажирка что-то шепчет.
Не по телефону. Телефон лежал у неё на коленях экраном вверх, и она иногда на него посматривала. Шептала она сама себе, быстро и ровно, как читают молитву или таблицу умножения. Слов он не разобрал. Только «пристань», потом что-то вроде «тысяча восемьсот», потом снова неразборчиво.
На Садовой она вышла, расплатилась, сказала спасибо и, уже взявшись за дверь, обернулась.
— А можно я вам завтра напрямую позвоню? — спросила она. — Не через приложение. В двадцать три сорок, у «Причала». И опять длинной дорогой.
— Звоните, — сказал Валерий Степанович и продиктовал номер.
Она записала его в телефон и подписала, он видел краем глаза, одним словом: «Длинная».
Длинной дорогой
Она позвонила на следующий вечер в двадцать три тридцать восемь. Потом в понедельник. Потом во вторник. К концу второй недели Валерий Степанович уже не ждал звонка, а просто подъезжал к «Причалу» к двадцати трём сорока, вставал у фонаря напротив стеклянной двери и глушил мотор.
Звали её Марина. Это он узнал на третий раз, когда она сама сказала: «Я Марина, если что». Отчество не назвала, а он спрашивать не стал. Лет сорок, может, чуть больше. Волосы русые, собраны в низкий хвост. Лицо усталое, но не замученное, а такое, какое бывает у людей после длинного рабочего дня, на котором всё прошло нормально. Работала она, судя по всему, в самом «Причале»: выходила не из ресторана, а из служебной двери сбоку, и один раз он заметил у неё на пальто бейджик, который она забыла снять.
Маршрут был всегда один и тот же. От гостиницы вниз, на набережную. Вдоль реки до лодочной станции, мимо старой пристани и чугунной лестницы, которую в городе зовут Сто восемь ступенек, хотя ступенек там сто двенадцать. Потом вверх по Соборной, мимо пожарной каланчи, вокруг Торговой площади, по Купеческой до угла с Береговой, где стоит дом с башенкой, и только оттуда уже на Садовую. Вместо пяти минут выходило двадцать пять, иногда полчаса.
— Можно помедленнее у каланчи? — просила она.
— Можно, — отвечал он.
— А тут постоять минуту?
— Стойте хоть пять.
И всю дорогу она шептала. Тихо, почти не шевеля губами. Иногда замолкала на полуслове, хмурилась, смотрела в телефон, листала что-то пальцем и начинала заново. Иногда шептала быстрее, будто боялась не успеть до следующего поворота. Пару раз Валерий Степанович ловил в зеркале, как она закрывает глаза и шевелит губами с закрытыми глазами, а потом открывает и проверяет себя по экрану.
Платила она каждый раз одинаково: четыреста восемьдесят рублей, хотя напрямую вышло бы сто шестьдесят. Один раз он сказал, что можно и меньше, всё равно ночь, машин нет.
— Нет, — сказала Марина. — Это честная цена. Вы же полчаса на меня тратите.
— Да мне всё равно ехать куда-то, — сказал он.
— Всё равно, — повторила она и положила деньги на подлокотник.
Он не спрашивал, куда она смотрит и что шепчет. За семнадцать лет в такси Валерий Степанович выучил одно правило: пассажир в машине как в гостях. Захочет, расскажет сам. Не захочет, его право.
Но к концу второй недели правило это стало даваться ему с трудом.
Версии из чата
У ночных водителей города был свой чат. Назывался он без затей, «Ночная смена», и сидело в нём человек двадцать: кто на своих машинах, кто на арендных, кто от одного агрегатора, кто от другого. Писали туда про ямы, про пьяных, про то, где ночью открыта шаурма и на какой заправке сломался кофейный автомат. Под утро кто-нибудь обязательно присылал фото рассвета над рекой, и все ставили ему сердечки, хотя каждый видел этот рассвет сам.
Про Марину Валерий Степанович туда не писал. Написал Толик.
Толик Бурмистров, сорок три года, белая «Шкода», голос как у вокзального диктора и привычка знать всё про всех. Он дважды видел машину Валерия Степановича у «Причала» в одно и то же время, а один раз проехал за ним по набережной, потому что самому было туда же.
«Степаныч, а что это ты каждую ночь у Причала пасёшься? — написал Толик. — И потом по набережной ползёшь, как катафалк».
«Работаю», — ответил Валерий Степанович.
«С одной и той же?»
«С одной и той же».
Тут чат проснулся. Саня Гаврилов, самый молодой, двадцать девять лет, сразу написал, что всё понятно: женщина прячется от бывшего. Поэтому и маршрут длинный, чтобы проверить, нет ли хвоста. Рустам с Заречной стороны предположил, что она риелтор и присматривает дома в старом центре, потому что «там сейчас всё скупают». А Толик выдвинул главную версию, и она продержалась в чате дольше всех.
«Следит за мужем, — написал Толик. — К гадалке не ходи. Муж у неё где-то в центре ночует, а она мимо его окон катается и в телефоне карту сверяет. Степаныч, она в окна смотрит?»
«Смотрит», — честно ответил Валерий Степанович.
«На какие?»
Валерий Степанович подумал и написал: «На все».
«Значит, не знает, на какое смотреть, — тут же сделал вывод Толик. — Значит, муж каждую ночь в разных местах. Тяжёлый случай».
Над этим посмеялись. Потом Саня написал, что раз она каждую ночь шепчет, то, может, она вообще сектантка, и ей задали по ночам объезжать город и читать заклинания. Тут уже смеялись все, и Валерий Степанович тоже, у себя в машине, один, под фонарём у «Причала».
Но вечером, перед сменой, он поймал себя на том, что смотрит на свой город по-новому. Чего она там ищет? На что смотрит? Дома как дома. Он в этих домах знал каждую крышу.
Это была не фигура речи. Двадцать два года, с восемьдесят седьмого по две тысячи девятый, Валерий Степанович работал кровельщиком в городском ремстройуправлении. Перекрывал жесть, менял водостоки, лазил по чердакам, где пыль лежала толщиной в палец и пахло голубями и старым деревом. Старый центр был его участком. Почти каждую крышу от набережной до Торговой площади он видел сверху, а во многие чердаки залезал так часто, что знал, где там гнилая балка и где можно встать в полный рост.
Потом управление закрыли. Бригаду разогнали. Валерий Степанович полгода сидел дома, а потом купил подержанную машину и пошёл в такси, потому что руки у него были рабочие, а город он знал лучше любого навигатора.
О крышах он вспоминал редко. Нина говорила, что раньше он каждый вечер приходил с работы и рассказывал, что нашёл на очередном чердаке: старую бутылку, подкову, газету девятьсот какого-то года, детскую калошу. А потом перестал, потому что рассказывать стало некому и не про что.
Башня над рекой
Это случилось в среду, на третьей неделе.
Был туман, первый осенний, густой. Фонари на набережной стояли в нём как в молоке, и река угадывалась только по звуку, по тихому плеску у пристани. Марина села в машину, кивнула, сказала своё «длинной дорогой, пожалуйста», и они поехали.
У каланчи она попросила остановиться. Постояли. Она шептала, глядя наверх, где под самой крышей каланчи чернело окно смотровой площадки.
Потом Торговая площадь, потом Купеческая. Туман на подъёме чуть поредел, и впереди, на углу с Береговой, проступил дом с башенкой. Двухэтажный, красного кирпича, с белыми наличниками, а на углу, над крышей, восьмигранная башенка с узкими окнами и острым жестяным шпилем. Самый красивый дом в старом центре. Его печатали на всех открытках и магнитах, какие продают в киоске у пристани.
Марина опустила глаза в телефон, потом подняла на башенку и зашептала чуть громче, чем обычно. На этот раз, может, из-за тишины, может, из-за тумана, Валерий Степанович разобрал каждое слово.
— Дом построен в тысяча девятьсот третьем году купцом первой гильдии Кривошеиным, — шептала Марина. — Башня на углу служила купцу для обзора реки. Отсюда он наблюдал за своими баржами, которые шли с грузом к пристани…
Валерий Степанович нажал на тормоз. Не резко, но машина встала посреди пустой Купеческой, и Марина замолчала на полуслове.
— Не в третьем, — сказал он, не оборачиваясь.
— Что? — переспросила Марина.
— Дом в третьем, это да, — сказал Валерий Степанович. — А башня в одиннадцатом. Её потом надстроили. И не купец. И не за баржами.
В машине стало очень тихо. Слышно было, как работает печка и как где-то внизу, у реки, гудит в тумане буксир. Марина прижала телефон к груди обеими руками, как прижимают что-то, что сейчас отнимут.
— Вы что, слушаете? — тихо спросила она. — Всё это время?
— Я не подслушивал, — сказал Валерий Степанович. — Вы сегодня громко.
— Громко, — повторила Марина и вдруг засмеялась, коротко, нервно, закрыв лицо ладонью. — Господи. Три недели. А я думала, вы меня за ненормальную держите.
— Коллеги думают, что вы за мужем следите, — сказал он.
— За мужем? — Марина отняла ладонь от лица. — Мой муж на вахте в Сургуте, ему мои маршруты до лампочки. Нет. Я не слежу. Я экскурсию учу.
И рассказала, пока машина стояла посреди Купеческой с включённой аварийкой.
Работала она в «Причале» администратором, девятый год. Смена заканчивалась в двадцать три тридцать. И девятый год каждый вечер одни и те же гости подходили к стойке с одним и тем же вопросом: что у вас тут посмотреть вечером? А вечером в городе не было ничего. Музеи закрывались в шесть, экскурсии водили только днём, по субботам, группами от автобуса. Гости кивали, уходили в номер и наутро уезжали, так и не увидев ни набережной под фонарями, ни каланчи, ни этой башенки в тумане.
— Я посчитала, — сказала Марина. — За год через нашу стойку проходит тысяч шесть человек. Хотя бы полсотни из них в месяц пошли бы гулять ночью, если бы было с кем. Вот я и подумала: а почему не я?
Весной она записалась на курсы экскурсоводов при областном музее. Ходила по субботам, писала конспекты, сдавала зачёты. В конце ноября её ждала аттестация: сначала тест, потом устная часть, на которой комиссия просит провести кусок своей экскурсии, как перед настоящей группой. Свою экскурсию Марина придумала сама: «Ночной город». Набережная, пристань, каланча, Торговая, Купеческая, дом с башенкой.
— Текст я выучила, — сказала она. — Дома, на кухне, наизусть. А на кухне всё по-другому. Там нет поворотов, нет фонарей, нет этой башни. Мне нужно было, чтобы город ехал мимо и чтобы кто-то сидел рядом. Иначе я не понимаю, где я сбиваюсь. Пешком одна ночью по набережной ходить страшновато. А вы молчите и не мешаете. Получалось, как автобус на одного человека.
— Дорогой автобус, — заметил Валерий Степанович.
— Дешевле, чем курсы ораторского мастерства, — сказала Марина. — Я узнавала.
Потом она помолчала и спросила уже совсем другим голосом:
— А почему не купец?
Валерий Степанович посмотрел на башенку. В тумане шпиль был почти не виден, только тонкая тёмная игла над крышей.
— Потому что я её крыл, — сказал он.
Город сверху
Было это осенью восемьдесят девятого. Шпиль на башенке проржавел до дыр, вода текла внутрь, и бригаду Валерия Степановича, тогда ещё просто Валерки Кожина девятнадцати лет, отправили менять жесть. Работали втроём: он, его напарник Гена Марьин и бригадир Фёдор Иванович. Наверху ветер с реки, холод, руки к жести примерзают.
Старую жесть снимали лист за листом. И на одном листе, с внутренней стороны, той, что смотрела внутрь шпиля и восемьдесят лет никому не показывалась, Валерка увидел надпись. Процарапанную гвоздём или шилом, ровными буквами с ятями.
— «Крылъ Ефимъ Сысоевъ, жестянщикъ, 1911 года мая 9 дня, — сказал Валерий Степанович, глядя на башенку, и Марина поняла, что он помнит надпись наизусть. — По заказу Анны Павловны Кривошеиной, чтобы видѣть, когда Митинъ пароходъ изъ-за мыса идетъ».
Марина молчала.
— Купец ваш, Кривошеин, к тому времени уже лет пять как в Самаре жил, с другой семьёй, — продолжил Валерий Степанович. — Это нам потом старик один со двора рассказал, у которого бабка у Кривошеиных служила. А жена осталась тут. И сын, Митя. Он лоцманом пошёл, на пароходах водил караваны по реке. Уйдёт в мае, вернётся в октябре, а когда точно, никто не знает, телефонов-то не было. Вот она и надстроила башню. Чтобы сидеть наверху у окна и смотреть на мыс, где река поворачивает. Пароход из-за мыса показывается минут за сорок до пристани. Как увидит дым, так и успевает тесто поставить.
— Пирог, — тихо сказала Марина.
— Пирог, — согласился Валерий Степанович. — Старик говорил, с визигой. Митя любил.
— А лист? — спросила Марина. — Лист куда дели?
— А никуда, — сказал Валерий Степанович. — Фёдор Иваныч сказал: не наше, не трогай. Мы его почистили, загрунтовали и поставили обратно, надписью внутрь. А ниже я своё нацарапал: «Перекрывали в 1989 г., Кожин В., Марьин Г.». Так он там и висит. Тридцать семь лет. Если с тех пор никто шпиль не менял, а никто не менял, я бы знал.
Марина опустила телефон на колени. Экран погас.
— В путеводителе этого нет, — сказала она. — Ни в одном. Я все прочла. Везде купец и баржи.
— В путеводителях много чего нет, — сказал Валерий Степанович и выключил аварийку. — Поехали, Марина. Длинной дорогой.
С той ночи всё пошло по-другому.
Марина больше не шептала. Она говорила вслух, в полный голос, как будто за спиной сидела группа, а Валерий Степанович вёл машину и слушал. И где-то на третьей фразе обязательно вступал.
— Каланча, — говорила Марина. — Построена в тысяча восемьсот восемьдесят первом году. Высота двадцать восемь метров…
— Двадцать шесть с флагштоком, — поправлял он. — Мы мерили, когда водосток меняли. И колокол там висел не пожарный, а с разобранной церкви. Поэтому и звонил так, что на Заречной стороне слышно было. Пожарные потом жаловались, что люди на их тревогу креститься бегут.
Марина записывала. Сначала в заметки, потом на диктофон, прямо на ходу. Про водосток на доме аптекаря, у которого труба кончается чугунной рыбьей головой, и в дождь рыба «плюётся» на тротуар. Про чердак бывшей пекарни на Торговой, где через сто лет после последней выпечки балки всё ещё пахли хлебом, если прижаться к ним носом. Про чугунную лестницу, в которой сто двенадцать ступенек, а зовут её Сто восемь, потому что четыре нижние в тридцатых годах засыпали, когда поднимали набережную, а в восьмидесятых раскопали обратно.
— Это откуда? — спрашивала она.
— Это Фёдор Иваныч рассказывал, — отвечал Валерий Степанович. — А ему его бригадир.
Нина, когда он под утро вернулся со смены и рассказал ей про башенку, долго на него смотрела.
— Ты лет пятнадцать про свои крыши не вспоминал, — сказала она. — А тут сидишь и улыбаешься.
— Не улыбаюсь я, — сказал Валерий Степанович.
— Улыбаешься, — сказала Нина и пошла ставить чайник.
Аттестация
Аттестацию Марина сдавала в последнюю пятницу ноября, в зале областного музея. Тест прошла почти без ошибок. Потом была устная часть. Комиссия из трёх человек попросила провести фрагмент экскурсии на выбранную точку маршрута, и Марина выбрала дом с башенкой.
Вечером она позвонила Валерию Степановичу не в двадцать три сорок, а в шесть.
— Сдала, — сказала она в трубку. — Слышите? Сдала.
— Слышу, — сказал он. — Поздравляю.
— Там была одна женщина в комиссии, пожилая, из музея, сорок лет здесь краеведом, — быстро говорила Марина. — Я ей про Анну Павловну рассказала. Про лист, про Митин пароход, про пирог. Она сидела, сидела, потом сняла очки и спрашивает: «Это откуда?» Я говорю: от кровельщика, который этот лист своими руками держал. Она ваш телефон записала. Сказала, весной полезет на чердак с фотоаппаратом, даже если её туда на руках заносить придётся.
— Пусть лезет, — сказал Валерий Степанович. — Там лестница крепкая. Я сам проверял.
Первую настоящую экскурсию Марина назначила на субботу, двенадцатое декабря. Повесила объявление у стойки, разослала знакомым, написала в городскую группу. Записалось четырнадцать человек: шестеро гостей «Причала», две пары из соседних домов, учительница истории с мужем, двое студентов и один пенсионер, который всю жизнь прожил на Купеческой и пришёл, как он сам сказал, «проверить, не наврут ли». На полтора часа она заказала в транспортной компании небольшой автобус с водителем.
Отъезд в двадцать три ноль-ноль от «Причала».
Автобус не пришёл
В двадцать два пятьдесят у Валерия Степановича зазвонил телефон. Он стоял на заправке на Почтовой и как раз собирался ехать к «Причалу», просто посмотреть со стороны, как она начнёт.
— Валерий Степанович, — голос у Марины был такой, что он сразу выпрямился. — Автобуса нет. Позвонили из компании: на морозе стартер полетел, замены нет, водитель извиняется. У меня четырнадцать человек в холле. В шапках. С термосами.
Он посмотрел на часы.
— Сейчас буду, — сказал он. — Людей не отпускай.
Потом открыл чат «Ночная смена» и написал одно сообщение:
«Нужны три машины к Причалу. Прямо сейчас, на полтора часа. Длинной дорогой».
Первым ответил Толик. Секунд через десять.
«Это та, которая за мужем следит?»
«Та самая», — написал Валерий Степанович.
«Еду».
Через минуту отписался Саня, через две Рустам с Заречной. В двадцать три ноль семь у стеклянной двери «Причала» стояли четыре машины: серая Валерия Степановича, белая «Шкода» Толика, Санина синяя и Рустамова вишнёвая. Водители вышли и стояли кучкой, курили и с любопытством разглядывали Марину, которая в своём клетчатом шарфе быстро рассаживала людей по четверо.
Валерий Степанович придумал, как быть со звуком: все четыре телефона на громкой связи, один общий звонок. Марина села к нему вперёд, положила свой телефон на подлокотник и сказала в него:
— Добрый вечер. Меня зовут Марина. Сейчас мы поедем длинной дорогой.
И колонна тронулась вниз, к реке.
Ехали медленно, друг за другом, как свадьба без лент. На набережной Марина рассказала про пристань и про лестницу Сто восемь ступенек, у каланчи про колокол с разобранной церкви, и Валерий Степанович видел в зеркале, как в машине Толика сзади кто-то вскинул голову, разглядывая чёрное окно наверху.
На углу Купеческой и Береговой колонна встала. Все вышли из машин. Мороз, ясное небо, над крышей острый шпиль в свете единственного фонаря. Марина рассказала про купца, про его отъезд, про Анну Павловну у окна. А потом повернулась к Валерию Степановичу.
— А дальше пусть человек расскажет, который там был, — сказала она.
Он не хотел. Сказал, что не умеет. Пенсионер с Купеческой посмотрел на него поверх шарфа и спросил:
— Это ты, что ли, в восемьдесят девятом наверху стучал? Я тогда на балконе курил и думал, кто там в такой ветер.
— Я, — сказал Валерий Степанович.
И рассказал про лист. Про ять в слове «видеть». Про Митин пароход, который видно за сорок минут, и про пирог с визигой. Рассказал коротко, своими словами, без всяких дат, а четырнадцать человек стояли на морозе и смотрели на шпиль так, будто он сейчас сам повернётся к мысу.
Толик стоял у своей «Шкоды» и молчал. Потом сказал, ни к кому не обращаясь:
— Я тридцать лет мимо этой башни езжу.
Деньги Марина раздала водителям в конце, ровно ту сумму, что должна была уйти за автобус, поделённую на четверых. Толик сначала отказывался, потом всё-таки взял и сказал, что в следующий раз поедет за бензин, а версию про мужа из чата удалит сам.
Транспортная компания на следующей неделе прислала исправный автобус и извинения. Но в отзывах, которые гости «Причала» оставили на сайте гостиницы, про автобус никто не жалел. Писали про колонну такси, про голос в телефоне и про седого водителя, который сам крыл башню.
Автобус Марина больше не заказывала. Теперь раз в две недели, по субботам, у «Причала» в двадцать три ноль-ноль стоят четыре машины. Иногда пять, если записалось много народу.
А по будним дням в двадцать три сорок у Валерия Степановича по-прежнему звонит телефон. Он уже знает, что услышит.
— Валерий Степанович, — говорит Марина. — Я новый кусок написала. Про пекарню. Послушаете?
— Длинной дорогой? — спрашивает он.
— Длинной, — говорит она.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
