Кинотеатр «Ракета» стоит на углу Садовой и Кирпичного переулка с шестьдесят третьего года. Здание одноэтажное, с колоннами, которые красили столько раз, что они стали круглее, чем были задуманы. Залов два: большой на сто восемьдесят мест и малый на сорок шесть, который раньше был курительной комнатой для фойе. Касса и контроль здесь в одном лице, и лицо это двенадцатый год принадлежит Зое Васильевне Мухиной.
Зое Васильевне шестьдесят два. Она продаёт билеты в окошке, потом выходит из-за стекла, встаёт у двери в зал и сама их отрывает. Потом закрывает двери, идёт в буфет и садится на высокий табурет с кроссвордом. Начальство считает, что это экономия. Зоя Васильевна считает, что так она хотя бы видит, кто куда сел.
По четвергам в «Ракете» премьеры. Новые фильмы в стране выходят в прокат по четвергам, и с утра у окошка стоят школьники с газировкой, а вечером приходят пары. Последний сеанс начинается в двадцать один сорок. На него ходят мало: человек двадцать в большом зале, иногда меньше. Вечерние четверги Зоя Васильевна взяла себе только этой весной, когда на пенсию ушла её сменщица Тамара Фёдоровна, но за полгода запомнила последних зрителей почти всех.
Его она запомнила раньше остальных.
Он появлялся в двадцать один двадцать пять, всегда в одном и том же сером пальто, зимой и в межсезонье, и в той же кепке с пуговкой на макушке. Мужчина за пятьдесят, ближе к шестидесяти, широкий в плечах, с большими руками, на которых кожа у ногтей была белёсая и сухая, как будто он долго держал их в муке. Он подходил к окошку, наклонялся и говорил всегда одно и то же:
— Два на последний. Седьмой ряд, восьмое и девятое.
— Седьмой ряд, — повторяла Зоя Васильевна и пробивала. — Восьмое, девятое.
Он платил без сдачи, складывал оба билета пополам, убирал в нагрудный карман и шёл к двери. Там Зоя Васильевна отрывала у него один корешок. Второй он ей не отдавал.
— Это не мой, — говорил он, придерживая карман ладонью. — Это потом.
В зале он садился на девятое место. Восьмое, у прохода, оставалось пустым.
Версии
Пустое кресло в последнем сеансе никого не удивит. Там половина кресел пустые. Удивляло другое. Восьмое место он оплачивал, а потом оно стояло пустым весь первый час, и за этот час он ни разу не обернулся на дверь.
Первым это сказал вслух Стас.
Стас, Станислав Игоревич по документам, был в «Ракете» киномехаником, хотя плёнку в последний раз видел в училище. Теперь в аппаратной стоял серверный проектор размером с холодильник, и киномеханик следил, чтобы тот не перегрелся, запускал файлы и чинил всё остальное в здании, от сушилки для рук до кассового аппарата. Ему было тридцать четыре, он носил свитер с оленями с октября по апрель и пил чай из пол-литровой кружки, которую ему подарила мама.
Из аппаратной в большой зал выходили два окошка, одно для луча, второе маленькое, смотровое. Через смотровое Стас видел затылки.
— Зоя Васильевна, — сказал он однажды в буфете, отломив кусок от её пирожка, — а седьмой ряд опять один?
— Опять, — сказала Зоя Васильевна.
— Пятый четверг подряд.
— Девятый, — поправила Зоя Васильевна. — Я с весны считаю.
— И чего он?
— А я почём знаю.
Стас подумал, дожевал и выдал первую версию.
— Разведён, — сказал Стас. — Бывшая жена любила кино. Он покупает ей билет по привычке. А может, надеется. Вдруг зайдёт.
— В двадцать один сорок, — сказала Зоя Васильевна, — разведённые жёны в кино не ходят. Разведённые жёны в это время сериалы смотрят и думают, какой он был дурак.
— Тогда вдовец, — сказал Стас и сразу пожалел.
— Типун тебе на язык, — сказала Зоя Васильевна. — Вдовцы так не одеваются. У него пальто чищеное. И рубашка под ним каждый раз глаженая, я вижу воротник. Вдовцу кто погладит?
— Сам.
— Сам он так не погладит.
Стас спорить не стал. В вопросах воротников Зоя Васильевна была непобедима.
С тех пор у них это стало вроде игры. Зоя Васильевна в окошке пробивала «седьмой ряд, восьмое, девятое», потом шла в буфет, и Стас спускался из аппаратной на пять минут, пока шла реклама.
— Ну? — спрашивал Стас.
— Один, — отвечала Зоя Васильевна.
Версии они перебирали, как кроссворд. Ждёт женщину, которая обещала прийти и не приходит. Ждёт дочь, уехавшую в другой город. Покупает второй билет, чтобы никто не сел рядом, потому что не любит, когда чавкают попкорном. Эту версию Зоя Васильевна зарубила сразу.
— Кто не любит, когда чавкают, тот на последний сеанс не ходит, — сказала она. — На последний ходят, кому дома не сидится.
— А может, ему и не сидится.
— Может, — сказала Зоя Васильевна и замолчала.
Она сама давно просилась на вечерние сеансы, потому что дома не сиделось. Муж у неё ушёл давно, сын жил в областном центре и звонил по воскресеньям. Зоя Васильевна никогда не говорила об этом вслух, но в мужчине из седьмого ряда ей чудилось что-то своё. Это одиночество, которому хочется хотя бы на два часа сесть в тёмном зале рядом с пустым креслом и сделать вид, что оно не пустое.
Директор кинотеатра, Людмила Аркадьевна, в их игре не участвовала. Ей было важно, что места проданы и отчёт сходится. Однажды она всё-таки спросила, кто это такой, который берёт по два билета, и не перекупщик ли.
— Какой перекупщик, — сказала Зоя Васильевна. — На последний сеанс, на седьмой ряд? Он бы прогорел за неделю.
Женщина в рабочей куртке
В тот четверг в начале октября шёл длинный фильм про спасателей на горной трассе. Два часа восемнадцать минут, Стас заранее предупредил, что последний сеанс кончится почти в полночь. В большом зале сидело одиннадцать человек. Седьмой ряд, девятое место, серое пальто на коленях, кепка на пальто.
Зоя Васильевна закрыла двери в двадцать один сорок три, после рекламы. Посидела в буфете, решила кроссворд до половины, сварила себе кофе в турке на плитке, которую держала под прилавком вопреки пожарным правилам. В двадцать два сорок она пошла проверить запасный выход. Его иногда забывали закрыть школьники, и по залу тянуло с улицы.
Боковая дверь из коридора в большой зал была приоткрыта. В щель падала полоса света от экрана.
Зоя Васильевна уже собралась её прихлопнуть, когда в коридоре со стороны служебного входа простучали шаги. Быстрые, лёгкие, на резиновой подошве. Мимо Зои Васильевны прошла женщина, маленькая, в тёмно-синей рабочей куртке на молнии, с серыми полосами-светоотражателями на рукавах, в вязаной шапке, натянутой до бровей. Через плечо у неё висела холщовая сумка. От куртки пахло холодом и чем-то металлическим, как пахнет у трамвайного депо.
— Здравствуйте, — шепнула женщина на ходу. — Я к своему.
И скользнула в зал, не дожидаясь ответа.
Зоя Васильевна так растерялась, что спросила вслед:
— А билет?
Но в зале уже гремела лавина, и вопрос ушёл в лавину.
Женщина шла по проходу пригнувшись, как ходят опоздавшие во всех кинотеатрах мира, на полусогнутых и боком. Дошла до седьмого ряда, нырнула на восьмое место, у прохода. Стянула шапку, сунула её в сумку. Мужчина в сером пальто даже не повернулся. Он полез в нагрудный карман, достал сложенный пополам билет и, глядя на экран, протянул его ей. Она взяла, не глядя, и тоже стала смотреть на экран.
Зоя Васильевна постояла в дверях. Потом тихо прикрыла дверь и поднялась в аппаратную.
Стас сидел у смотрового окошка с кружкой.
— Видел? — спросила Зоя Васильевна.
— Видел, — сказал Стас. — Пришла.
— Кто это?
— А я почём знаю, — сказал Стас её же голосом. — Вы смотрите дальше.
Зоя Васильевна наклонилась к окошку. Сверху седьмой ряд был виден хорошо: два затылка, один большой, седоватый, второй маленький, с примятыми шапкой волосами. Женщина сняла куртку, повесила её на спинку кресла впереди, благо там было пусто. Мужчина подвинул ей что-то на подлокотник. Кажется, бутылку с водой. Минуты три они сидели так, ровно, плечом к плечу, как сидят в кино люди, давно привыкшие сидеть рядом.
А потом мужчина в сером пальто сделал то, от чего Стас поставил кружку мимо стола.
Большая седоватая голова медленно склонилась влево и легла женщине на плечо. Женщина, не отрываясь от экрана, поправила плечо так, чтобы голове было удобнее. И через минуту Стас, который в аппаратной слышал зал лучше всех, сказал очень тихо:
— Зоя Васильевна. Он спит.
— Как спит?
— Так. Храпит даже немножко. Слышите?
Зоя Васильевна не слышала. Она видела только, что женщина в синей кофте под курткой сидит, не шевелясь, смотрит на горную трассу, где спасатели вытаскивают людей из автобуса, и гладит спящего мужчину по рукаву. Ровно так, как гладят кошку, которая уснула на коленях, и вставать уже никак нельзя.
— Ничего не понимаю, — сказала Зоя Васильевна.
— Я тоже, — сказал Стас. — Час ждать, чтобы потом спать?
Мужчина проспал до финальных титров. Женщина досмотрела фильм. Когда зажёгся свет, она легонько тряхнула его за плечо, он открыл глаза, потянулся, надел кепку, и первое, что он спросил, Зоя Васильевна услышала, потому что уже стояла у выхода:
— Ну? Вытащили водителя?
— Вытащили, — сказала женщина. — А кто такой этот рыжий, который с вертолётом?
— Брат его. Двоюродный. Это в начале было, они в ссоре. Он ему ещё долг не отдал.
— А, — сказала женщина. — Тогда понятно, почему он в конце так плакал.
И они пошли к выходу, и Зоя Васильевна, которая за двенадцать лет научилась не задавать зрителям вопросов, вдруг сделала шаг им навстречу.
Половинки
— Вы меня извините, — сказала Зоя Васильевна. — Я тут билеты рву. Двадцать четыре четверга подряд рву вам один. Можно спросить?
Мужчина посмотрел на женщину. Женщина засмеялась, коротко и устало, как смеются в конце длинного дня.
— Можно, — сказала она. — Мы знаем, что вы считаете. Миша говорил, что в окошке уже смотрят на него, как на шпиона.
— Не как на шпиона, — смутилась Зоя Васильевна. — Как на загадку.
— Какая я загадка, — сказал мужчина и протянул руку. — Теплов. Михаил Ильич. Хлебозавод, тестовод. А это Ольга Николаевна. Жена.
— Тридцать лет в ноябре будет, — добавила Ольга Николаевна и тоже протянула руку. Ладонь у неё была маленькая, сухая и очень холодная.
Стас к тому времени спустился из аппаратной и стоял в дверях фойе, делая вид, что проверяет огнетушитель.
Говорили они минут десять, прямо в фойе, под афишей с горной трассой.
Ольга Николаевна двадцать восьмой год работала диспетчером на электроподстанции за железной дорогой. Работа посменная, двенадцать часов, сидишь перед схемой района, где каждая линия горит своим огоньком, и следишь, чтобы ничего не погасло. Если гаснет, звонишь бригаде, поднимаешь людей, переключаешь. По четвергам её смена всегда кончалась в двадцать два ноль-ноль. Пересменка, журнал, подпись, служебный «пазик» до переезда, а от переезда пешком через пустырь и мимо гаражей. В «Ракету» она успевала к двадцати двум сорока. Если зимой и метёт, то к без десяти одиннадцать.
— Это моя дорога, — сказала она. — Через служебный. Там охранник был, Петрович, он меня знал. Потом Петровича не стало, и замок поменяли, но дверь всё равно не запирают.
— Знаю, — вздохнула Зоя Васильевна. — Сколько говорю.
— Не запирайте, — попросила Ольга Николаевна. — Пожалуйста.
— Полгода, — сказала Зоя Васильевна, ни к кому особенно не обращаясь. — Полгода я сижу в буфете с кроссвордом, а человек ходит мимо меня по коридору.
— Двадцать восемь лет, — мягко поправила Ольга Николаевна. — Просто по четвергам до вас тут сидела Тамара Фёдоровна, и она по коридору не смотрела. Она смотрела телевизор.
Михаил Ильич вставал в три сорок. Смена на хлебозаводе с половины пятого, тесто ждать не умеет. Почти тридцать лет он ложился в девять вечера, и только раз в неделю, по четвергам, не ложился вовсе.
— А зачем так? — спросил Стас, забыв про огнетушитель. — Можно же в субботу. Днём. Вдвоём, с начала.
Михаил Ильич посмотрел на него, как смотрят на человека, который предлагает печь хлеб без закваски.
— В субботу не премьера, — сказал он.
Началось это, по их словам, осенью девяносто восьмого. Поженились они за два года до этого и в первый же месяц решили, что раз в неделю ходят в кино. Как все молодые. А потом Ольга Николаевна устроилась на подстанцию, и график у неё встал поперёк. Свободные вечера у неё выпадали тогда, когда он спал перед сменой. Его свободные выпадали тогда, когда она сидела перед схемой.
— Я тогда сказал: всё, кино кончилось, — вспомнил Михаил Ильич. — А она говорит: ничего не кончилось, ты иди, возьми два билета, я подойду.
— И я подошла, — сказала Ольга Николаевна. — К середине. Первый раз шла через пустырь и думала: он, наверное, уже ушёл. Злой. Открываю дверь в зал, а он сидит. И мне билет протягивает. И через пять минут спит у меня на плече.
— Я не нарочно, — сказал Михаил Ильич. — Организм.
— Организм, — согласилась Ольга Николаевна. — В три сорок встал, полный день у печи, потом час в тёмном зале, и тут приходит жена. Тепло. Какой человек тут не уснёт.
Обратно они в тот первый раз шли пешком, через весь город, и по дороге выяснилось удивительное. Он знал, как фильм начался. Она знала, чем фильм кончился. Середину не видел никто: он засыпал, она ещё отдышивалась после пустыря и только начинала понимать, кто есть кто. Так у них и сложился фильм: начало от него, конец от неё, середина общая, придуманная вдвоём.
— Мы его по дороге собирали, — сказала Ольга Николаевна. — Как шкаф по инструкции. Он мне: в начале была собака, ты собаку видела? Я: нет, в конце собаки не было. Он: куда делась собака? И мы до самого дома спорим, куда делась собака.
— Иногда так ни разу и не узнали, — сказал Михаил Ильич. — Куда делась.
— Так можно же потом посмотреть, — опять не выдержал Стас. — В интернете. Целиком.
Теплов и Теплова переглянулись.
— Можно, — сказала Ольга Николаевна. — Только зачем. Тогда это будет просто кино.
Двадцать шестое, четверг
Число Зоя Васильевна выяснила в следующий четверг. Встретила Ольгу Николаевну в коридоре у служебного входа, в двадцать два сорок одну, и спросила прямо, пока та стягивала шапку.
— Двадцать шестого, — сказала Ольга Николаевна. — Тоже четверг, представляете. Я в графике посмотрела. Смена до десяти, как всегда.
— А поменяться?
— С кем? У нас на подстанции две женщины на весь район, и у второй внук родился. Ничего. Придём, как всегда. Он билеты возьмёт.
Она махнула рукой и нырнула в зал, а Зоя Васильевна осталась в коридоре с этой цифрой.
Наверх, в аппаратную, она поднялась уже с планом.
Стас выслушал, глотнул из кружки и спросил одно:
— А какой фильм?
Об этом Зоя Васильевна не подумала.
Фильм придумал Стас, и придумал так, что Зоя Васильевна потом говорила, что недооценивала мужчин в свитерах с оленями. В тот вечер в фойе, рассказывая про собаку, Теплов назвал фильм, с которого всё началось. Осень девяносто восьмого, первая её смена, первый четверг, первая половинка. Название Стас записал на салфетке. Две недели он писал письма прокатчикам, звонил в областной фильмофонд, разговаривал с какой-то женщиной в архиве, которая сначала сказала «молодой человек, вы в своём уме», а потом сказала «подождите, у меня, кажется, есть». Копия пришла за четыре дня до двадцать шестого.
Людмила Аркадьевна, к удивлению обоих, возражать не стала. Сказала только, что малый зал в четверг вечером всё равно стоит пустой. И что если кто-нибудь из инспекции спросит, это будет называться «закрытый показ для ветеранов кинотеатра».
— Они ветераны, — сказала Людмила Аркадьевна. — Двадцать восемь лет по четвергам. Я столько тут не работаю.
Оставалась одна загвоздка, и называлась она «организм».
Решилась она сама. За неделю до годовщины Михаил Ильич, покупая билеты, сказал в окошко, ни к кому не обращаясь, что взял на пятницу отгул. Первый за двенадцать лет. Хотел в пятницу днём повести жену в ресторан у реки, а то тридцать лет, неудобно как-то без ресторана.
— Значит, в четверг можно не спать, — сказал Стас, когда Зоя Васильевна ему это передала. — Я ему кофе сварю. Покрепче.
— Кофе я сварю, — сказала Зоя Васильевна. — Ты в кофе не понимаешь.
Сеанс с начала
Двадцать шестого ноября в двадцать один двадцать пять Михаил Ильич, в сером пальто и в кепке, наклонился к окошку.
— Два на последний. Седьмой ряд, восьмое и девятое.
— Сегодня в малом, — сказала Зоя Васильевна и выложила перед ним два билета, отпечатанные заранее. — Седьмой ряд, восьмое и девятое. В малом как раз семь рядов.
— А что в малом?
— Увидите.
Денег она с него не взяла. Он хотел что-то сказать, но убрал оба билета в нагрудный карман и пошёл, куда показали.
Малый зал был пуст. Сорок шесть кресел, бордовые, потёртые на подлокотниках, и ни одного человека. Экран не горел, рекламы не было. Михаил Ильич сел на девятое место. Восьмое, у прохода, осталось пустым.
Он прождал так почти час. Один раз в зал заглянул Стас и сказал «техническая задержка, ждите», и это была неправда. Один раз зашла Зоя Васильевна с медной туркой и чашкой на блюдце, налила кофе, поставила на подлокотник и ушла, не сказав ни слова. Михаил Ильич выпил кофе. Посидел. Видимо, о чём-то начал догадываться, потому что снял кепку и положил её на колени.
В двадцать два сорок в коридоре у служебного входа застучали резиновые подошвы.
Ольгу Николаевну Зоя Васильевна встретила у двери, взяла у неё сумку и повела не в большой зал, а налево, по коридору, к малому.
— Что случилось? — спросила Ольга Николаевна на ходу. — Он где? Ему плохо?
— Ему хорошо, — сказала Зоя Васильевна. — Идите. Седьмой ряд.
Ольга Николаевна вошла пригнувшись, по привычке, хотя пригибаться было не перед кем. Дошла до седьмого ряда, села на восьмое место, у прохода. Стянула шапку. Михаил Ильич повернулся к ней и вместо билета протянул ей руку.
Свет погас. На экране вспыхнула заставка киностудии, которую оба не видели двадцать восемь лет, и пошли первые титры.
— Миша, — сказала Ольга Николаевна шёпотом, на весь пустой зал. — Миша, это же начало.
— Начало, — сказал Михаил Ильич. — Смотри. Сейчас будет собака.
Стас смотрел на них через смотровое окошко все сто четыре минуты. Он говорил потом, что ни разу большая седоватая голова не склонилась влево. Михаил Ильич сидел прямо, держался за подлокотник и иногда, судя по движению плеча, щипал себя за руку. Ольга Николаевна смотрела начало так, как дети смотрят на ёлку, наклонившись вперёд, с открытым ртом. Когда на экране появилась собака, она засмеялась в голос и схватила мужа за рукав.
Куда делась собака, выяснилось на пятьдесят шестой минуте. Она убежала к соседской собаке, у которой были щенки, и там осталась, а герой только махнул рукой. Всё это заняло на экране три минуты. Ровно те три минуты, когда Михаил Ильич в девяносто восьмом уже засыпал, а Ольга Николаевна ещё снимала куртку и разбиралась, кто тут кто.
А в конце произошло то, чего Зоя Васильевна не ожидала, и Стас тоже.
Фильм кончился грустно. Герой уезжал на поезде, героиня оставалась на перроне, и никто никого не догонял. Пошли титры. Зажёгся свет. Михаил Ильич сидел и смотрел на экран, а потом медленно повернулся к жене.
— Оля, — сказал он. — Ты мне в девяносто восьмом что рассказала? Ты сказала, он спрыгнул с поезда.
— Сказала, — кивнула Ольга Николаевна.
— А он не спрыгнул.
— Не спрыгнул.
— Зачем же ты так?
Ольга Николаевна пожала плечами и посмотрела на него так, как, наверное, смотрела на схему района, где все огоньки горят.
— Тебе в три сорок было вставать, — сказала она. — К печи. Зачем человеку к печи с таким концом.
Михаил Ильич долго молчал.
— И часто ты так? — спросил он наконец.
— Бывало, — сказала Ольга Николаевна. — Не всегда. Когда совсем уж грустно.
Он взял её руку и подержал. И Зоя Васильевна, которая стояла в дверях с тарелкой «наполеона», так и не решилась войти, пока Стас сверху не включил в зале полный свет и не спустился сам.
По четвергам
Торт они ели вчетвером, в малом зале, прямо на седьмом ряду, с тарелками на коленях. Ольга Николаевна сказала, что теперь, после стольких лет, хочет пересмотреть все свои концы. Михаил Ильич ответил, что ни за что, потому что в его версии они все спрыгнули с поезда, и пусть так и остаётся.
В следующий четверг он пришёл в двадцать один двадцать пять, в сером пальто и в кепке.
— Два на последний. Седьмой ряд, восьмое и девятое.
— В большом, — сказала Зоя Васильевна.
— В большом, — согласился Михаил Ильич.
Восьмое место простояло пустым весь первый час. В двадцать два сорок по коридору у служебного входа простучали резиновые подошвы, и маленькая женщина в синей рабочей куртке скользнула в зал. Стас в аппаратной посмотрел на часы, потом в смотровое окошко. Через пять минут большая седоватая голова склонилась влево.
Служебную дверь в «Ракете» по четвергам теперь не запирают официально, приказом Людмилы Аркадьевны. А малый зал на двадцать шестое ноября уже записан у Зои Васильевны в журнале на следующий год, карандашом, чтобы никто не занял.
Если кто-нибудь на последнем сеансе просится пересесть в седьмой ряд, на восьмое место у прохода, Зоя Васильевна качает головой.
— Там кино по половинкам смотрят, — объясняет она. — Садитесь в шестой. Оттуда тоже хорошо видно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
