В теплице опять кто-то шуршал.
Нина Сергеевна проснулась в половине второго ночи и сразу поняла, от чего. Окно в маленькой дачной спальне было открыто, за ним стояла тёплая июньская темнота, пахло скошенной у забора травой и сырыми досками. И из этой темноты, со стороны теплицы, доносилось сухое, упорное шуршание, будто кто-то возил по полу пакетом. Потом стихло. Потом снова. Потом что-то тихо стукнуло, словно уронили пустой пластиковый стаканчик.
Она лежала и слушала минут десять. Виктор рядом спал на спине и храпел ровно, как трактор на холостых оборотах. Будить его Нина Сергеевна не стала. Утром проверит сама.
Утром в дальнем углу теплицы, под деревянным поддоном, на котором стояли ящики с поздней рассадой, была подрыта земля. Не сильно, аккуратно, как будто кто-то выгреб лапой ямку и отбросил землю в сторону. Рядом валялся клочок сухой травы, которой в теплице отродясь не было. Нина Сергеевна держала в теплице идеальную чистоту. Каждую травинку она выдёргивала пальцами ещё в мае, пока та не успела пустить корень.
А самое неприятное было в другом. Этот угол был её гордостью. Там, в два ряда по три куста, росли помидоры для выставки.
Нине Сергеевне было пятьдесят четыре года. Тридцать из них она проработала бухгалтером в районной поликлинике и последние лет пятнадцать считала деньги так же, как сажала помидоры: аккуратно, с запасом, записывая всё в тетрадку. Тетрадка по помидорам у неё была отдельная, в клеточку, с обложкой, заклеенной скотчем. На первой странице стояла дата, когда она посеяла первые семена из горсти, которую ей когда-то насыпала в бумажный кулёк соседка по старой квартире. Тринадцать лет назад.
Все эти годы она оставляла на семена только самые крупные плоды. Розовые, ребристые, с мясистым сахарным изломом, без единой белой прожилки внутри. Сорта у них не было. Виктор называл их «Нинкин великан», сначала в шутку, а потом привык, и теперь так их называли все соседи по товариществу «Рассвет».
Каждый август в районном Доме культуры проходила выставка «Дары лета». Столы с белыми скатертями ставили прямо в фойе, между колоннами. Несли кабачки размером с поросёнка, тыквы, которые втроём заносили на тележке, банки с огурцами, уложенными как солдаты на параде, корзины яблок, цветы. Помидоры были отдельной номинацией. Самой нервной.
Прошлым летом Нина Сергеевна взяла второе место. Её великан потянул на девятьсот восемьдесят граммов. А первое место забрала Галина Петровна Сорокина с соседней улицы, у которой помидор весил кило сто двадцать. Галина Петровна подошла к ней после награждения, похлопала по плечу и сказала:
— Ничего, Ниночка. Растут у тебя хорошие. Просто у меня земля жирнее.
Нина Сергеевна улыбнулась ей в ответ так вежливо, что Виктор, стоявший рядом, на всякий случай взял жену под локоть и увёл к выходу.
С того дня она готовилась. Осенью завезла в теплицу три тачки перепревшего навоза от знакомого фермера. Зимой перечитала полинтернета про формировку в один стебель и про то, сколько кистей оставлять на кусте ради рекорда. В феврале посеяла семена, в марте пикировала, в апреле закаляла рассаду на балконе городской квартиры, выставляя ящики на солнце и занося их обратно, как младенцев. Двадцатого мая шесть самых крепких кустов уехали в теплицу, в тот самый дальний угол, где земля прогревалась лучше всего и куда с утра падало солнце.
Выставка в этом году была назначена на восьмое августа. Оставалось два месяца.
И вот теперь кто-то рыл под поддоном в двадцати сантиметрах от её великанов.
— Крысы, — сказал Виктор за завтраком, намазывая масло на хлеб. — Больше некому. У Сорокиных в том году в сарае жили, Галина всему товариществу жаловалась. Сейчас они и к нам перебрались.
— В теплицу? — не поверила Нина Сергеевна.
— А чего им. Тепло, сухо. Под ящиками темно. Земля мягкая, копать удобно.
— Так они корни мне подгрызут.
— Подгрызут, — легко согласился Виктор. — И помидоры твои понадкусывают. Крыса, она помидор любит. Сядет на куст, возьмёт самый красный и отгрызёт бочок. Я видел.
Нина Сергеевна отложила бутерброд. Представлять это было невыносимо. Шесть кустов, два месяца, тринадцать лет отбора семян. И бочок, отгрызенный крысиными зубами накануне выставки.
— Поезжай в магазин, — сказала она. — Сегодня.
Виктору было пятьдесят восемь. До пенсии он двадцать пять лет водил междугородний автобус, а теперь водил только свою старую «Ниву», на дачу и обратно, и занимался на участке тем, что Нина Сергеевна называла «мужской частью»: забором, крышей, бочками, скважиной и всем, что надо было пилить или приколачивать. В теплицу он заходил редко и с опаской, как в чужой кабинет. Помидоры были территорией жены.
К обеду он вернулся из хозяйственного в райцентре и выложил на стол пакет. В нём лежала коробка с яркими брикетами, завёрнутыми в фольгу, и резиновые перчатки.
— Мужик в магазине сказал, самое сильное, что есть, — объяснил Виктор. — Разложим под поддоном, и через неделю тишина.
— А кошки соседские? — спросила Нина Сергеевна.
— Кошки в закрытую теплицу не залезут. Ну, положим поглубже, под самые доски.
Разложить решили утром. Виктор сказал, что в темноте под поддоном ничего не видно, а лезть туда с фонариком ему неохота. Нина Сергеевна не спорила. Ей вдруг стало немного не по себе от этих брикетов, от их весёлой фольги и нарисованного на коробке черепа, но она подумала про отгрызенный бочок и ничего не сказала.
Ночью она опять слушала шуршание. Теперь к нему прибавился новый звук, которого раньше не было. Тоненький, прерывистый писк, едва различимый за стрёкотом кузнечиков. Будто в теплице кто-то оставил птенца.
«Крысята, — подумала Нина Сергеевна. — Ещё и расплодились».
И долго не могла уснуть.
Утро было серым и тихим. Ночью прошёл короткий дождь, и по дорожке к теплице ползли слизни, жирные, коричневые, оставляя за собой блестящие следы. Нина Сергеевна по привычке морщилась и обходила их. Слизни были её вторым врагом после Галины Петровны. Каждое мокрое лето они поднимались по стеблям и выедали в нижних помидорах круглые ямки, и каждое лето она рассыпала между грядками синие гранулы, которые продавались в том же хозяйственном, где Виктор купил отраву.
Виктор надел перчатки, взял коробку и опустился на колени у поддона. Поддон стоял на четырёх кирпичах, и между ним и землёй оставалась щель в ладонь высотой. На нём тесно стояли ящики с бархатцами и поздней капустой. Бархатцы Нина Сергеевна каждый год высаживала вдоль забора, а капусту раздавала соседям.
— Ну, держитесь, квартиранты, — сказал Виктор и надорвал фольгу на первом брикете.
И тут из-под поддона пискнуло. Отчётливо, тонко, совсем рядом.
Нина Сергеевна потом не могла объяснить, что её толкнуло. Крысята тоже пищат, это она знала. Но писк был какой-то не такой. Слишком беспомощный. И шуршание, которое тут же послышалось следом, было не быстрым крысиным, а медленным, тяжёлым, с каким-то сопением.
— Погоди, — сказала она и схватила мужа за руку, в которой был брикет.
— Ты чего?
— Погоди, говорю. Дай фонарик.
Виктор посмотрел на неё с удивлением, но фонарик из кармана достал. Нина Сергеевна присела, взялась за край поддона и приподняла его сантиметров на десять, вместе с ящиками. Ящики накренились, из одного посыпалась земля. Она посветила в щель.
Прямо под серединой поддона, в ямке, выстланной сухой травой и прошлогодними листьями, лежал клубок иголок. Большой, серо-коричневый, плотный, размером с небольшую дыню. Клубок дышал. Из-под его края торчал чёрный блестящий нос и сердито подёргивался. А рядом с клубком, прижавшись к нему, копошились какие-то крохотные розовые существа размером с палец. На их спинках белели мягкие светлые иголочки, редкие, как щетина на новой зубной щётке. Одно из существ задрало мордочку и пискнуло. Тем самым птичьим писком.
Нина Сергеевна насчитала пятерых.
— Витя, — сказала она шёпотом. — Это ежиха.
Она медленно, очень медленно опустила поддон обратно на кирпичи. Руки у неё дрожали, и ящик с бархатцами чуть не съехал на землю, но она поймала его коленом.
— Ежиха, — повторила она. — С ежатами. Маленькими совсем.
Виктор молчал. Потом посмотрел на брикет у себя в руке, аккуратно завернул надорванную фольгу обратно и положил брикет в коробку.
— Вот тебе и крысы, — сказал он.
Они вышли из теплицы и сели на лавочку у крыльца. Нина Сергеевна никак не могла успокоиться. Она представляла себе, как брикеты лежат под поддоном, в двадцати сантиметрах от гнезда. Как ежиха ночью выходит на охоту и находит их. Как она отдала бы Виктору эту коробку, и уехала бы в город, и ничего бы даже не узнала.
— Ну и хорошо, что не разложили, — сказал Виктор. — Ёж дело полезное. Давай их в лес отнесём. Возьмём коробку из-под телевизора, постелем тряпку, переложим аккуратно и отвезём за линию, к березняку. Там им лучше будет.
— В лес?
— А куда ещё? Нин, ну сама подумай. — Виктор кивнул на теплицу. — Они у тебя под самыми помидорами. Ты туда даже зайти теперь не сможешь, чтобы их не потревожить. Поливать как будешь? Там же вода под поддон течёт. Подвязывать? Пасынки рвать? У тебя выставка через два месяца. Или ежи, или твои великаны. Выбирай.
Нина Сергеевна посмотрела на теплицу. Из-за запотевшего поликарбоната смутно зеленели её шесть кустов, уже по пояс высотой, с первыми завязавшимися кистями. Тринадцать лет. Галина Петровна со своей жирной землёй. Кило сто двадцать.
— Не знаю я, — сказала она честно. — Не знаю, Витя. Дай подумать.
Думала она недолго. Достала телефон и нашла в районной группе объявление, которое когда-то пролистнула не глядя. Какая-то женщина из райцентра писала, что принимает на передержку диких ежей, найденных на дорогах и в огородах, и консультирует бесплатно. Внизу был номер.
Ответили после третьего гудка. Голос был молодой, быстрый и немного сонный.
— Ольга, слушаю.
Нина Сергеевна, путаясь, рассказала про теплицу, про поддон, про пятерых розовых ежат и про то, что муж предлагает отвезти их в березняк в коробке из-под телевизора.
— Только не это! — сказала Ольга, и сонливость из её голоса пропала сразу. — Ни в коем случае не трогайте. Ни поддон, ни гнездо, ничего. Если ежиху сейчас побеспокоить, она может детей бросить. Или начнёт перетаскивать по одному в другое место, а они маленькие, могут не пережить переезд. Сколько им, как думаете? Иголки какие?
— Белые, мягкие такие. Редкие.
— Значит, совсем крохи. Неделя, может, меньше. Глазки ещё закрыты. Откроются где-то дней через десять. Через месяц они начнут вылезать вместе с мамой, а к середине июля, скорее всего, уйдут сами. Вам нужно просто подождать. Недели три, может, четыре.
— Четыре недели, — повторила Нина Сергеевна и почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — А полив? У меня там помидоры рядом.
— Угол этот не поливайте, — твёрдо сказала Ольга. — Если вода потечёт под гнездо, ежата промокнут и простынут. Ходите рядом как можно тише. Лучше вообще в тот угол не заходить. И вот что ещё. Вы молоко им случайно не ставили?
— Нет. А надо?
— Нет-нет, что вы! Все думают, что ёж и блюдечко молока, как в мультике. А они его не переваривают, молочный сахар им не по силам. От молока у ежа живот вздувает, понос, для малышей это вообще беда. Если хотите помочь маме, поставьте снаружи у двери плоскую миску с водой. Можно рядом немного мясного корма для котят, без специй. Но не обязательно. Сама прокормится, у вас там наверняка слизней полно.
— Полно, — вздохнула Нина Сергеевна.
— Вот и отлично. Только одна просьба. Гранулы синие от слизней у вас есть?
— Есть.
— Уберите. Совсем. И от крыс, если что-то покупали, тоже. Ежиха слизня отравленного съест и сама отравится. А ещё дверь в теплицу на ночь не закрывайте полностью. Или оставьте щель внизу. Она ночью на охоту ходит, ей выход нужен.
Нина Сергеевна записала всё на обороте квитанции за свет. Поблагодарила. Положила телефон на лавку рядом с собой и долго смотрела на теплицу.
— Ну? — спросил Виктор. — В березняк?
— Никакого березняка, — сказала она. — Отраву выбрось. Сегодня же. И гранулы мои синие тоже.
Следующие три недели Нина Сергеевна ходила по собственной теплице на цыпочках.
Это было смешно, и она сама это понимала. Взрослая женщина, бухгалтер с тридцатилетним стажем, снимала на пороге теплицы галоши и заходила в носках. Лейку она наполняла не из шланга, который шипел и булькал, а из бочки, ковшиком, чтобы не греметь. Поливала только ближний край, свои огурцы и перцы, а к дальнему углу даже не поворачивалась. Разговаривала там шёпотом. Даже с Виктором.
Виктор сначала посмеивался.
— Ты им ещё колыбельную спой, — говорил он, стоя в дверях.
— Тише ты! — шипела Нина Сергеевна.
А через неделю она застала его самого у теплицы в сумерках. Виктор сидел на корточках возле двери и ставил на землю мелкую миску из-под кошачьих консервов, в которую только что налил воды. Увидел жену и смутился, как школьник.
— Ну а что, — сказал он шёпотом. — Жарко же. Пить хотят.
Великаны в углу тем временем жили сами по себе. Без полива земля под ними подсохла и покрылась коркой. Пасынки, которые Нина Сергеевна обычно обрывала каждые три дня, вытянулись в полноценные стебли, и кусты превратились в спутанные зелёные заросли. Подвязать их к шпалере было невозможно: для этого пришлось бы встать вплотную к поддону. Два куста завалились набок под собственной тяжестью и так и лежали, упираясь в соседей. Нижние листья пожелтели. Цветы на верхних кистях осыпались, не завязавшись. На первой кисти висели четыре зелёных помидора размером со сливу и, кажется, вообще не росли.
Каждое утро Нина Сергеевна подходила к дверям, смотрела на свой угол и открывала тетрадку в клеточку. Записывала коротко. «15 июня. Не поливала. Кусты повисли». «18 июня. Опять не поливала. Ночью шуршали». «20 июня. Витя сказал, слышал, как ежиха фыркает. Как ёжик в тумане, говорит».
Двадцать третьего июня под поддоном стало заметно громче. Шуршание теперь шло не только ночью, но и днём, а сопение слышалось сразу в несколько голосов. Нина Сергеевна позвонила Ольге.
— Глаза открылись, — обрадовалась та. — Всё по графику. Теперь они начинают ползать по гнезду, пихаться. Скоро пойдут гулять.
Отдельной заботой были бархатцы и капуста на поддоне. Нина Сергеевна не решалась их поливать, потому что вода стекала бы сквозь щели прямо вниз. Капуста сдалась первой. Через десять дней её листья обвисли, как мокрые тряпки, и Нина Сергеевна мысленно попрощалась с ней. А бархатцы оказались упрямыми. Они стояли жёсткие, бодрые, жили на одной ночной росе и даже зацвели. Виктор каждый раз, проходя мимо, одобрительно им кивал.
— Вот это характер, — говорил он. — Вот это я понимаю.
В начале июля на дачу привезли внучку Дашу. Дочь с зятем уехали на две недели в отпуск, и девятилетняя Даша поступила в полное бабушкино распоряжение. Про ежей ей рассказали в первый же вечер, и Даша не спала до полуночи. Ей объяснили правила. В теплицу ни ногой. Не шуметь. Руками не трогать ни при каких условиях.
Вечером пятого июля они втроём сидели на лавке у крыльца и ждали. Виктор обмотал фонарик красной плёнкой от старой папки, потому что Ольга сказала, что красный свет ежей почти не пугает. Солнце село за соседскую баню. Стало прохладно, запахло мятой и мокрой землёй. Из травы у забора вылетели первые комары.
И тут из щели под дверью теплицы показался нос.
Ежиха вышла медленно, по-хозяйски. Постояла на пороге, поводила носом во все стороны, фыркнула. Большая, круглая, с серыми иголками, на которых висела сухая травинка. Потом деловито потрусила по дорожке к малиннику. А следом за ней, одна за другой, из-под двери выкатились пять маленьких колючих шариков. Иголки у них уже были тёмные, настоящие, только короткие. Они бежали за матерью цепочкой, спотыкаясь, натыкаясь друг на друга, и тихонько посвистывали. Последний, самый маленький, отстал, сел посреди дорожки и растерянно закрутил мордочкой. Потом услышал сопение впереди и припустил так, что смешно подпрыгивал на бегу.
Даша сидела не дыша, прижав обе ладони ко рту. Нина Сергеевна почувствовала, что у неё мокрые щёки, и очень удивилась.
— Ты чего, мать? — тихо спросил Виктор.
— Ничего, — ответила Нина Сергеевна. — Комар в глаз попал.
Даша успела сфотографировать их на телефон. Кадр вышел смазанный, красноватый от фонарика, но на нём было видно всё: дорожку, край малинника и шесть силуэтов, большой и пять маленьких, вытянутых в одну линию, как вагончики за паровозом.
Лето в тот год выдалось дождливым. Дожди шли через день, и к середине июля слизни в товариществе «Рассвет» размножились так, что о них говорили у колодца чаще, чем о ценах. У Сорокиных они сожрали всю клубнику. У соседей через дорогу изгрызли капусту до кочерыжек. Галина Петровна, проходя мимо забора, жаловалась, что каждое утро собирает их с грядок банками и что гранул уже извела три пачки.
А у Нины Сергеевны слизней почти не было. Она сначала не поверила. Прошлась вечером с фонариком по грядкам, заглянула под листья кабачков, под доски у бочки. Нашла двух. Двух на весь участок.
Виктор подтвердил её догадку той же ночью. Он вышел покурить на крыльцо и увидел у грядки с клубникой ежиху. Та стояла, уткнувшись носом в траву, и громко, на всю округу, чавкала.
— Слизня ела, — докладывал он утром. — Я фонариком посветил, а она даже не обернулась. Жуёт и жуёт. Как на банкете.
Шестнадцатого июля под поддоном стало тихо. Нина Сергеевна прождала ещё два дня, потом позвонила Ольге, и та сказала, что, скорее всего, семья ушла: ежата подросли и теперь будут расходиться по округе. Тогда Нина Сергеевна впервые за полтора месяца приподняла поддон. Под ним лежало пустое гнездо из сухой травы и листьев, аккуратное, круглое, продавленное посередине. Ни ежей, ни следа беспорядка. Она постояла над ним, потом опустила поддон обратно и решила гнездо не трогать до осени.
В тот же вечер она наконец полила свой угол. Долго, щедро, из шланга. Потом полдня выпутывала великанов из их зарослей, обрывала переросшие пасынки, поднимала упавшие кусты и подвязывала их к шпалере мягкими полосками от старой простыни. Кусты были помятые, лохматые, но живые. На верхних кистях, которые всё-таки уцелели, висели крупные зелёные помидоры. Очень крупные. И совершенно зелёные.
До выставки оставалось три недели. Нина Сергеевна посчитала в уме, как считала всё в своей жизни, и поняла, что не успевает.
Восьмого августа она всё-таки поехала в Дом культуры. В плетёной корзинке у неё лежали самые обычные помидоры с ближних кустов, средние, красные, какие бывают у всех. А под мышкой, в пакете, была рамка. Даша перед отъездом распечатала в городе свою фотографию, ту самую, смазанную, красноватую, с шестью силуэтами на дорожке. Виктор купил в канцтоварах рамку за двести рублей.
Методистка Дома культуры, Лариса, долго смотрела на фотографию.
— Нина Сергеевна, это же у нас выставка урожая, — осторожно сказала она. — Не фотоконкурс.
— А это и есть урожай, — ответила Нина Сергеевна. — Без них у меня бы ничего не было. Слизни бы всё съели.
Лариса подумала и поставила рамку на край стола, рядом с корзинкой.
Через полчаса возле этого края стояла толпа. Люди с тыквами и банками подходили, смотрели на фото, спрашивали, где снято, сколько ежат, правда ли, что они едят слизней. Нина Сергеевна рассказывала. Про поддон, про писк, про брикеты, про полив ковшиком и красную плёнку на фонарике. К обеду она продиктовала номер Ольги одиннадцати людям. Какой-то дедушка с кабачками записал его на обороте своего номерка участника.
Первое место за помидоры опять взяла Галина Петровна. Кило сто сорок. Она принимала поздравления и поглядывала через зал на толпу у стола Нины Сергеевны. А когда люди разошлись, подошла сама. Постояла, посмотрела на фото.
— Ниночка, — сказала она негромко, без обычной улыбки. — А как они к тебе пришли, ежи-то? Ты их чем-то подманивала?
— Ничем, Галь. Сами пришли, — ответила Нина Сергеевна. — Видно, почуяли, что у меня гранул больше нет.
Галина Петровна помолчала, покивала и ушла, ничего не сказав.
А в последнюю неделю августа великаны в дальнем углу покраснели все разом. Нина Сергеевна снимала их двумя руками, как новорождённых. Самый большой Виктор взвесил на кухонных весах трижды, потому что не поверил цифре. Кило двести сорок. На сто граммов тяжелее выставочного победителя Галины Петровны.
— На три недели опоздал, — сказал Виктор и засмеялся так, что пришлось сесть на табуретку.
Нина Сергеевна тоже смеялась. Урожай в тот год вышел лучший за все тринадцать лет. Сорок шесть банок только помидоров, не считая тех, что раздали. Ни одного плода с выеденным бочком. В тетрадке в клеточку она записала итог и приписала ниже, мелко: «Гранулы больше не покупать никогда».
В сентябре Виктор взял обрезки досок, оставшиеся от ремонта сарая, и сколотил под малинником небольшой низкий домик без дна, с входом-коридором, чтобы внутрь не пролезла лиса. Нина Сергеевна натаскала туда сухих листьев. Ольга по телефону одобрила конструкцию и попросила прислать фото для своей группы.
Через неделю к забору пришла Галина Петровна.
— Витя, — сказала она. — Ты мне такой же не сколотишь? Я доски дам.
Виктор сколотил. Потом ещё один, для соседей через дорогу. Потом для дедушки с кабачками, который оказался с их же товарищества, с дальней линии. К октябрю в «Рассвете» стояло девять ежиных домиков. В общем чате товарищества кто-то составил их список, с номерами участков, и отдельно написал, чтобы до весны никто не жёг листья в кучах, потому что в них могут спать ежи.
Последний раз в том году Нина Сергеевна видела ежиху в середине октября. Был холодный ясный вечер, пахло дымом из чужой печки. Серый колючий шарик неторопливо перешёл дорожку у теплицы, остановился, фыркнул в её сторону и скрылся в малиннике, где стоял домик.
Нина Сергеевна выключила фонарик, чтобы не мешать. И пошла в дом записывать в тетрадку, какие семена оставить на следующий год.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
