В доме на Полевой Олю знали все, хотя жила она на другом конце города.
Через день, ближе к восьми вечера, во дворе появлялась женщина в куртке поверх медицинской формы, с потёртой сумкой через плечо. Она поднималась в четвёртый подъезд, на шестой этаж, в сорок вторую квартиру. К Семёну Аркадьевичу.
— Давление вам мерить пора, — говорила Оля с порога, стягивая сапоги.
— Пора, пора, — соглашался Семён Аркадьевич и шёл ставить чайник.
Родни у него не было. Жену он похоронил давно, детей не случилось. Участковый врач к нему не ходил: вызовов никто не оформлял. Соседи прикидывали и сбивались. Внучка? Так нет у него внучек. Племянница? Про племянниц тоже никто не слыхал. Сиделка из собеса? Сиделкам платят по часам, а эта приносила то сырники в судочке, то лампочки, то газету с кроссвордом и уходила затемно.
Однажды в подъезде Олю остановила новая соседка с пятого этажа. Молодая, решительная, из тех, кто любит ясность.
— Девушка, вы к Аркадьичу третий месяц ходите, я же вижу, — сказала соседка, перегородив лестницу. — Вы ему кто?
— Я ему… — начала Оля и осеклась.
Она перебирала слова, как мелочь в кармане. Нужного не находилось.
Тридцать лет назад Семён Аркадьевич вёл в медучилище анатомию. Сорок лет одного кабинета: скелет по прозвищу Гоша, деревянная указка, вечное «руки учите, руки умнее головы» перед каждым зачётом.
На первом курсе у Оли умерла мама. Быстро, за три месяца, врачи только разводили руками. Отца Оля не помнила. За съёмную комнату, где они жили вдвоём, платить стало нечем. Она написала заявление об отчислении, сложила листок вдвое и понесла в учебную часть.
В коридоре её перехватил Семён Аркадьевич. Взял листок, надел очки, прочитал. Потом очки снял.
— Это что такое? — спросил он.
— Жить негде, — сказала Оля, глядя в пол. — И не на что.
Он порвал заявление пополам. Потом ещё раз пополам.
— Писать ты не умеешь, — сказал Семён Аркадьевич и убрал обрывки в карман халата. — Почерк как у фельдшера. Иди на занятия, вторая пара началась.
К вечеру у Оли было место в общежитии. К концу недели работа санитарки в учебной клинике: полставки, ночные. Как он это выбил, она узнала много позже от завуча. Он трижды ходил к директору, а на третий раз молча положил на стол собственное заявление об уходе. Директор сдался.
Оля доучилась. Потом было отделение кардиологии, ночные смены, замужество, своя жизнь, которая закрутила, как всех закручивает.
А три года назад она встретила его в аптеке. Старик у кассы долго пересчитывал монеты, извинялся перед очередью, и очередь вздыхала. Оля узнала его по рукам. Руки она помнила лучше лица: эти руки когда-то порвали её заявление.
Он её не узнал. Выпусков было сорок, Оль в них десятки.
С того дня она стала приходить. «Давление померить» придумалось само и приросло: предлог, который оба приняли не сговариваясь. Давление у Семёна Аркадьевича, к слову, было как у космонавта. Тонометр об этом знал, чайник знал, и оба помалкивали.
Соседке на лестнице Оля тогда так и не ответила. Кивнула и пошла наверх со своей сумкой.
А в марте Семёну Аркадьевичу исполнилось восемьдесят пять. Оля месяц просидела вечерами в телефоне: разыскивала выпуск за выпуском, писала, звонила, объясняла. В день юбилея в однушку на шестом этаже набился, кажется, целый курс: врачи, фельдшеры, две заведующие отделениями. Все в белых халатах поверх курток. Так придумала Олина однокурсница Таня: к учителю положено приходить в форме.
Семён Аркадьевич сначала стоял в прихожей и никого не пускал, потому что не верил. Потом поверил и весь вечер ходил между гостями с тонометром наперевес.
— Закатывай рукав, — требовал он у каждого по очереди. — Давление всем сейчас померю. У врачей оно всегда никудышное, знаю я вас.
На кухне кто-то из гостей спросил Олю, кем она приходится хозяину. Оля вытирала чашку и на этот раз не запнулась ни на секунду.
— Своя, — сказала Оля и пошла открывать дверь: на лестнице топтались ещё гости.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
