Мать взяла с него слово стать врачом 😞 А он зимой спал с открытым окном и ходил на лыжах до изнеможения: Руаль Амундсен

В Христиании, нынешнем Осло, зимой окна заклеивали наглухо. Бумагой, тряпками, иногда мхом. Считалось, что ночной воздух вреден, что от него делается горячка, и спорить с этим было не принято.

В одном доме на всю зиму оставалось открытым окно в комнате младшего сына.

Мать приходила и закрывала его. Сын открывал снова. Мать спрашивала зачем, и сын отвечал, что любит свежий воздух.

Он врал. Свежий воздух был ни при чём.

Через много лет, уже прославившись, Руаль Амундсен напишет в мемуарах прямо: «В те дни дома зимой держали наглухо закрытыми, так что на меня смотрели как на новатора и чуть ли не чудака за то, что я непременно спал с настежь открытыми окнами даже в самую лютую погоду. Мать тревожилась и уговаривала меня бросить эту привычку. Ей я объяснял, что люблю свежий воздух, но на деле это, разумеется, было частью моего сознательного закаливания».

Мальчику было пятнадцать. Он готовил тело к холоду, о котором дома не знал никто.

Дом, где остались двое

Руаль Энгельбрегт Гравнинг Амундсен родился 16 июля 1872 года в Борге, в нескольких десятках километров к югу от столицы. Когда ему было три месяца, семья перебралась в Христианию.

Отец, Йенс Амундсен, был судовладельцем. Море в этой семье было не мечтой, а работой: трое старших братьев пошли туда же, куда отец.

В 1886 году отца не стало. Руалю было четырнадцать.

Старшие разъехались по своим делам, и в доме остались двое: мать и младший сын.

Густава Сальквист решила за него сразу и, как ей казалось, разумно. Море забрало мужа. Младший в море не пойдёт. Младший будет врачом.

Амундсен позже сформулировал это сухо: замысел «исходил от неё, и её увлечения я никогда не разделял».

Он не спорил. Он просто молчал и готовился к другому.

Книга, которая всё решила

В пятнадцать лет ему в руки попали записки Джона Франклина, английского мореплавателя, который трижды уходил искать Северо-Западный проход и в третий раз не вернулся.

Мальчик прочитал их подряд, не отрываясь.

И зацепило его не то, что цепляет обычно. Не открытия, не карты, не слава. Зацепило описание обратного пути одной из экспедиций: три недели во льдах и бурях, еды нет, кроме нескольких костей, найденных в брошенном индейском лагере, а под конец люди варили и ели кожу собственных сапог.

«Странное честолюбие горело во мне, честолюбие вытерпеть те же страдания», — признавался Амундсен.

Он решил стать полярным исследователем в тот же день. И сразу понял вторую вещь: говорить об этом дома нельзя.

«Тайно, потому что я никогда не осмелился бы заикнуться об этом матери, которая, я знал, отнеслась бы к этому без всякого сочувствия, я бесповоротно решил стать арктическим исследователем», — написал он полвека спустя.

Пятнадцатилетний подросток в тихой квартире выбрал себе профессию, о которой нельзя было сказать ни слова, и начал к ней готовиться в одиночку.

Тело как снаряжение

Организованного спорта в Норвегии тех лет практически не было. Были две вещи: футбол и лыжи.

Футбол он терпеть не мог. И всё равно играл, потому что это была работа по закалке тела.

А вот лыжи легли сразу. С ноября по апрель, при каждой свободной от школы возможности, он уходил в холмы вокруг Христиании. Не кататься. Ходить.

Он лазал по обледенелым склонам, приучал ноги к снегу, а лёгкие к морозу, возвращался затемно и оставлял окно открытым на ночь. Восемь лет подряд, каждую зиму. Восемь лет подросток строил себе тело под задачу, которую держал в секрете от единственного близкого человека.

Восемнадцать лет и медицинский факультет

Осенью 1890 года, закончив гимназию, он поступил в университет на медицинский. Ровно так, как хотела мать.

Она была уверена, что сын занимается прилежно. Сам он оценивал это иначе и в мемуарах не стал себя щадить: «Как все любящие матери, моя считала меня образцом прилежания, но правда в том, что я был хуже чем посредственным студентом».

Три года он ходил на лекции, которые были ему не нужны, и сдавал экзамены, которые ничего для него не значили.

А по выходным уходил в горы.

Осень 1893 года

Густава Сальквист умерла осенью 1893 года. Сыну был двадцать один год.

И вот здесь у этой истории есть строчка, которую обычно из биографий вычёркивают, потому что она неудобная.

Амундсен написал о смерти матери так: «Её смерть избавила её от печального открытия, которое иначе она непременно сделала бы: что мои собственные устремления лежат совсем в другой стороне и что в осуществлении её надежд я продвинулся ничтожно мало».

А следом, без всякого перехода, идёт фраза, за которую его до сих пор вспоминают недобрым словом: «С огромным облегчением я вскоре оставил университет, чтобы целиком отдаться мечте всей моей жизни».

Облегчение. Не горе.

Он не стал это прятать и не стал объяснять. Двадцатиоднолетний человек честно записал, что смерть матери его освободила, и что тайна, которую он таскал с пятнадцати лет, умерла вместе с ней.

Документы из университета он забрал почти сразу.

Старый доктор и близорукость

Прежде чем уйти в своё, полагалось отслужить. Призыв он ждал охотно: считал, что армия тоже пойдёт в дело.

Проблема была одна, и о ней не знали даже приятели. Он был близорук. Обнаружь это врач на комиссии, к службе его бы не допустили.

Очки ему прописали. Носить он их отказался.

В день осмотра его завели в кабинет, где за столом сидел пожилой доктор с двумя помощниками. Раздеться велели догола.

Дальше произошло то, чего Амундсен не ждал. Старик посмотрел на него и громко ахнул.

«Молодой человек, как в целом свете вы ухитрились нарастить такие мускулы?» — процитировал он доктора в мемуарах.

Восемь лет холода, лыж и нелюбимого футбола стояли теперь перед комиссией в чём мать родила.

Врач пришёл в такой восторг, что позвал офицеров из соседней комнаты посмотреть на диковину. Амундсен вспоминал, что сгорал со стыда.

А потом старик, увлёкшись разглядыванием чужих мышц, начисто забыл проверить глаза.

Призывника пропустили с отличием.

Рождественские каникулы, которые чуть всё не кончили

Служба в Норвегии занимала несколько недель в году. Остальное время оставалось на собственную подготовку.

И вот тут он едва не погиб, ещё не начав.

Западнее столицы лежит Хардангервидда, каменное плато высотой около тысячи метров, тянущееся почти до побережья у Бергена. Летом туда поднимались саамы с оленями. Зимой там не было никого. От хутора Муген на востоке до хутора Гарен на западе плато в зимнее время не переходил ни один человек.

Он решил перейти.

С ним пошёл один спутник; биографы называют старшего брата Леона. Из Христиании они вышли на рождественских каникулах зимы 1895/96 годов. Амундсену было двадцать три.

Снаряжение собирали из расчёта, что семьдесят две мили по плато займут максимум два дня. Лыжи, палки, спальный мешок из оленьей шкуры за спиной у каждого. Палатки не взяли. Еды взяли несколько галет, немного шоколада и масла. Ещё карманный компас и карту, напечатанную на бумаге.

До Мугена добрались быстро. Заночевали в единственной комнате, где жили шестеро: старик со старухой и два женатых сына.

Наутро началась метель и не кончалась восемь суток.

Всё это время хозяева отговаривали их. Все трое мужчин знали плато. Все трое говорили одно: зимой там не ходят, этого никто никогда не делал и сделать нельзя.

На девятый день хозяева проводили их до подножия подъёма, показали дорогу наверх и попрощались.

«Мы поняли, что они боятся больше нас не увидеть», — написал Амундсен.

Восемь дней

Наверху не было ничего. Ни ориентиров, ни примет, только бесконечная череда невысоких неразличимых бугров.

Шли по компасу. К вечеру нашли пастушью хижину в середине плато и обрадовались рано: дверь и окно были заколочены, труба закрыта досками. Мороз стоял около восемнадцати ниже нуля, поднимался ветер.

Утром снова мело. Двое суток они просидели у очага, а всей еды у них была жидкая каша из мешочка ржаной муки, забытого кем-то из пастухов.

На третий день пошли дальше. Начался мокрый снег, карта промокла и расползлась в кашу. Дальше шли по одному компасу.

Ночь застала их в открытом поле. Мешки с провизией положили в ногах, рядом воткнули лыжные палки, чтобы утром найти мешки под свежим снегом.

Утром мешков не было.

Ни одного. Ни его, ни спутника. Палки стояли, мешки исчезли. Амундсен до конца жизни не нашёл этому объяснения и честно написал, что не нашёл.

С этой минуты дело стало не просто тяжёлым, а смертельным.

Они повернули обратно на восток. Снег пошёл такой, что дальше нескольких шагов ничего не было видно.

Вечером второй ночёвки Амундсен решил устроиться умнее товарища. Он выкопал в снегу нору чуть больше собственного тела, залез туда головой вперёд и втянул за собой мешок. Ветра там не было совсем, и он поздравил себя с хорошей выдумкой.

Ночью ударил мороз.

Мокрый снег, осевший на нём и заваливший вход, замёрз.

Он проснулся среди ночи. Лежал на спине, правое запястье поперёк глаз, ладонь вверх. Затекли мышцы, и он сделал обычное движение, чтобы повернуться.

И не сдвинулся ни на сантиметр.

«Я был практически вморожен в сплошную глыбу льда», — написал он потом.

Он звал. Спутник не слышал. От крика перехватило дыхание, и Амундсен понял, что если не замолчит, то задохнётся. Он замолчал и то ли уснул, то ли потерял сознание.

Спасло его то, что товарищ поленился. Слишком уставший накануне, тот не стал копать себе нору, а просто лёг на снег.

Проснувшись, он увидел вокруг пустое белое поле. Позвал. Ответа не было.

Он искал долго и нашёл единственный след: несколько шерстинок оленьего мешка, торчавших из снега.

Он копал руками и лыжной палкой три часа.

Через два часа после того, как Амундсена вытащили, шедший первым спутник внезапно исчез, будто земля его проглотила. Амундсен мгновенно упал плашмя. Снизу донёсся голос: тот сорвался с обрыва и пролетел метров десять. Спальный мешок за спиной погасил удар.

К этому времени они не ели четвёртые сутки.

Люди, которых не узнали

Спасла их вода. На плато было множество озерец и ручьёв, и они всё время набивали желудки водой. Без этого не дошли бы.

К вечеру наткнулись на сарайчик с сеном и на лыжню вокруг него. Зарылись в сено и проспали ночь.

Утром Амундсен пошёл по лыжне один: товарищ уже не мог подняться. Через час он увидел вдалеке крестьянина, обходившего силки на куропаток.

Он закричал. Крестьянин обернулся и побежал прочь со всех ног.

Амундсен закричал ещё раз, вложив в крик всё, что оставалось. Мужик остановился, потоптался и вернулся.

Выяснилось, что до того самого хутора над Мугеном, откуда они вышли восемь дней назад, идти около часа.

Когда двое вошли в знакомую комнату, хозяева вежливо поздоровались и продолжили заниматься своими делами. Женщины пряли, мужчины резали по дереву. Гостей они не узнали.

А ещё через год выяснилась деталь, от которой Амундсену стало нехорошо.

Хозяин хутора Гарен на западном краю плато, туда, куда они шли, однажды утром вышел из дома и увидел у самого порога лыжню. Лыжня шла с востока. Он не поверил своим глазам, потому что зимой оттуда не приходил никто.

Даты сошлись.

Они были в ста метрах от цели и в десяти минутах ходьбы от тёплого дома, когда развернулись и пошли обратно через всё плато.

Про эту прогулку Амундсен потом сказал прямо: трудностей и опасностей в ней было не меньше, чем во всём, что он встретил потом в полярных краях. «Подготовка оказалась суровее того опыта, ради которого затевалась, и едва не оборвала карьеру до её начала».

Мысль, которая стоила ему шести лет

К этому времени он прочёл всё, что смог достать, обо всех полярных экспедициях, какие были.

И увидел в них общую поломку.

Начальники экспедиций почти никогда не были капитанами. Судно вёл нанятый шкипер. А это значило, что в море у экспедиции оказывалось не одно начальство, а два.

Дальше всё шло по одному сценарию. Ответственность делилась, решения расходились, начиналось трение. Команда разбивалась на два лагеря: начальник с учёными в одном, капитан с матросами в другом.

Амундсен сформулировал вывод так: «Поэтому я решил, что никогда не возглавлю экспедицию, пока не буду в состоянии устранить этот изъян. Устранить его можно было единственным способом: набрать шкиперского опыта и по-настоящему получить патент капитана. Тогда я смогу вести свои экспедиции и как исследователь, и как навигатор».

Красиво звучит на бумаге. На деле это означало вот что.

Чтобы получить капитанский патент, нужно было несколько лет отходить в море рядовым членом команды под началом настоящего капитана.

Человек, уже решивший стать первым в мире, пошёл в матросы.

Летом 1894 года он нанялся на промысловое судно «Магдалена», бившее тюленя. И ходил матросом три сезона подряд, с 1894-го по 1896-й.

Это была не романтика. Это была вахта, палуба, руки в соли и в тюленьем жире, приказы, которые не обсуждают.

Зато море было тем самым, северным. Он поднялся до штурмана, готовился к экзамену на патент и попутно жил в той самой Арктике, ради которой всё затевалось.

«Бельгика»: тринадцать месяцев во льду

В 1897 году его взяли в Бельгийскую антарктическую экспедицию. Первым штурманом. Ему было двадцать пять.

«Бельгика» вышла из Антверпена 16 августа 1897 года.

Дальше начались ошибки, которые Амундсен запомнил на всю жизнь, потому что исправлять их он не имел права.

Сначала судно в ночной буре занесло между айсбергами в замкнутую ледяную чашу. Выбрались чудом.

Потом, уходя от шторма с севера, оба старших офицера приняли решение нырнуть в разводье во льдах к югу. Любой человек с опытом полярного плавания рванул бы в открытое море на север.

Амундсен всё понял. И промолчал: его не спрашивали, а дисциплина есть дисциплина.

«Случилось то, чего я больше всего боялся», — написал он.

К тому моменту, как шторм кончился, судно стояло больше чем в ста милях внутри ледяного поля. Наутро полынья за кормой сомкнулась.

Они застряли в Антарктике на пороге полярной ночи. К зимовке не готовился никто: не было ни зимней одежды на всю команду, ни продовольствия на столько ртов, ни даже ламп, чтобы осветить все каюты.

Лёд держал их тринадцать месяцев.

Двое матросов сошли с ума. Цинга свалила всех, на ногах осталось трое.

Кук и Амундсен знали из книг, что от цинги спасает свежее мясо. После тяжёлого рабочего дня они уходили на много километров по льду за тюленями и пингвинами и притащили к судну немало и тех и других.

Начальник экспедиции не смог заставить себя это есть. И запретил есть остальным.

Заболели все. Начальник и капитан слегли и написали завещания.

Командование перешло к первому штурману, как к старшему из оставшихся на ногах.

Первое, что сделал двадцатишестилетний Амундсен, звучит буднично: собрал тех, кто мог работать, и велел прокопать снег вдоль борта к тушам тюленей.

Потом с них срезали стейки.

Домой «Бельгика» вернулась в 1899 году, через два года после отплытия. Это была первая в истории зимовка людей в Антарктике, и вышла она не по плану, а по чужой ошибке.

Патент

В 1900 году он получил патент шкипера.

Семь лет прошло с того дня, как он забрал документы с медицинского факультета. Семь лет он шёл к бумаге, которая давала право самому стоять на мостике.

Только после этого он начал составлять планы собственной экспедиции.

И сразу пошёл к Фритьофу Нансену. Нансен был для него кумиром с детства и главным человеком в норвежской полярной науке. Одно его слово поддержки стоило дорого, одно слово в другую сторону закрывало дело навсегда.

Нансен выслушал и благословил. Больше того, пообещал свести с людьми, которые помогут.

«Йоа»

Ночью 16 июня 1903 года маленькая шхуна «Йоа» с шестью людьми на борту тихо вышла из Христиании. Тихо, потому что кредиторы требовали денег, а денег не было.

Амундсен шёл туда, откуда не вернулся Франклин. В Северо-Западный проход.

Две зимовки подряд «Йоа» простояла у острова Кинг-Уильям, в бухте, которую потом назвали Йоа-Хейвен. И вот здесь случилось то, что решило всю его дальнейшую судьбу, хотя со стороны выглядело скромно.

Рядом жили нетсилик, местные инуиты. Амундсен ходил к ним и учился.

Учился шить одежду из шкур так, чтобы не потеть и не мёрзнуть. Учился ездить на собаках. Учился ставить снежный дом, кормить упряжку, читать погоду.

Европейцы до него тащили в Арктику европейские привычки и умирали от них.

Северо-Западный проход был пройден в августе 1905 года, когда с запада навстречу показалось китобойное судно. Но «Йоа» опять вмёрзла и встала на третью зимовку у мыса Кинг-Пойнт.

Телеграфа там не было. Ближайший стоял в Игл-Сити на Аляске, за восемьсот километров.

Осенью 1905 года Амундсен встал на лыжи и пошёл туда через горы. Пятого декабря он отправил телеграмму о том, что проход пройден. И пошёл обратно.

14 декабря 1911 года

Дальше была та самая история, которую знают все.

Девятнадцатого октября 1911 года пятеро человек и пятьдесят две собаки вышли от базы Фрамхейм на юг. Четырнадцатого декабря 1911 года они стояли на Южном полюсе и ставили палатку с норвежским флагом.

Двадцать пятого января 1912 года все пятеро вернулись на базу живыми и, по общему свидетельству, потолстевшими.

Восемнадцатое июня 1928 года

В мае 1928-го дирижабль «Италия» разбился во льдах к северу от Шпицбергена. Его начальником был Умберто Нобиле, тот самый, с которым Амундсен двумя годами раньше пролетел над полюсом и с которым потом жестоко разругался публично, в газетах, на весь свет.

Амундсену было пятьдесят пять. Его спросили, полетит ли он искать.

Восемнадцатого июня гидросамолёт «Латам-47» с Амундсеном на борту ушёл в сторону Шпицбергена и пропал над Баренцевым морем. Позже в море нашли поплавок и обломок бака.

Тела не нашли никогда.

Человек, который в пятнадцать лет тайком спал с открытым окном, чтобы приучить тело к холоду, остался в том самом холоде навсегда. И ушёл туда за человеком, которого терпеть не мог.

Мать так и не узнала, зачем он открывал окно.