Летом 1891 года на даче у реки Клязьмы жил девятнадцатилетний студент Московской консерватории. Отдыхать он не собирался. Целыми днями за стеной слышались одни и те же пьесы: «Исламей» Балакирева и фантазия Листа на темы моцартовского «Дон Жуана». Обе вещи считались едва ли не самыми трудными во всём фортепианном репертуаре. Юноша был невысок, худ, руки у него были небольшие, с трудом брали нону. А он упрямо гонял пассаж за пассажем.
Причина была простая. В классе профессора Сафонова рядом с ним учился Иосиф Левин, пианист феноменальной, как тогда говорили, виртуозности. Отставать от него студент не желал.
В какой-то момент правая рука перестала слушаться.
Заболевание оказалось серьёзным. Юношу показали Григорию Захарьину, самому знаменитому московскому врачу того времени. Тот резко объявил юноше, что дело непоправимо.
Для человека, который собирался стать концертирующим пианистом, это звучало как приговор. Много позже в своей тетради он записал о тех днях коротко, почти телеграммой: «Первая серьезная неудача в жизни. Первое серьезное размышление: начало анализа… Первое размышление о ценности жизни, о религии, о боге».
Звали юношу Александр Скрябин.
«Шуринька»
Он родился в Москве 25 декабря 1871 года по старому стилю, на само Рождество. По новому стилю это 6 января 1872 года.
Отец, Николай Александрович, учился тогда на юридическом факультете Московского университета. Мать, Любовь Петровна, в девичестве Щетинина, была пианисткой, причём очень одарённой. Она окончила Петербургскую консерваторию по классу знаменитого Теодора Лешетицкого. Позже музыкальный критик Николай Кашкин вспоминал, что Чайковский и Ларош, учившиеся с ней в одно время, называли её самой талантливой пианисткой того класса.
Любовь Петровна успела начать концертную карьеру. За пять дней до рождения сына она выступала в Саратове и сразу после концерта поехала на рождественские праздники в Москву. Дорога далась ей тяжело. «Она чувствовала себя так скверно, что пришлось её почти на руках принести наверх, а через два часа после приезда появился на свет Шуринька», — рассказывала потом сестра мужа, Любовь Александровна Скрябина.
Шуринька, так тётя и звала племянника всю жизнь.
Счастье в этой семье продлилось недолго. У молодой матери обнаружилась чахотка. Врачи посоветовали тёплый климат, её увезли на лечение в Тироль. Весной 1873 года в курортном городке Арко Любовь Петровна умерла. Ей не было и двадцати пяти, сыну только что исполнился год.
Отец окончил университет, затем в Петербурге выучился в Институте восточных языков и поступил на службу в Министерство иностранных дел. В конце 1878 года его назначили в посольство в Константинополь. Впоследствии он женился снова, на итальянке, у него появилась новая семья, и в Россию он приезжал лишь изредка.
Мальчик остался на руках у трёх женщин: бабушки Елизаветы Ивановны, её сестры Марии Ивановны, которая была ему крёстной, и тёти Любови Александровны. Мать ему заменила именно тётя. Был в доме и дед, Александр Иванович, отставной военный. Военными в роду Скрябиных были почти все: прадед выслужил дворянство храбростью в бою, дяди служили воспитателями в кадетских корпусах.
«Тетя, посади»
Любовь Александровна окончила французский пансион и неплохо играла на фортепиано. Она-то и заметила первой, что с ребёнком что-то особенное.
«Маленький трехлетний Саша нередко подходил ко мне и просил: „Тетя, посади“», — вспоминала она. Это значило: посадить к роялю. «Когда я брала его на руки, клала его ручки на свои и играла ему что-нибудь, личико его делалось радостным. Иногда я сажала его на подушку… он все что-то наигрывал одним пальчиком».
Слух у него был поразительный. Услышанную один раз музыку он подбирал на рояле. К пяти годам играл уже двумя руками.
Нот он при этом не знал и знать не хотел. Когда тётя лет в семь попробовала усадить его за нотную грамоту, он откровенно скучал. Гораздо интереснее было играть по слуху и сочинять самому.
За роялем он просиживал часами, пока не протирал педалями подошвы. «Так и горят, так и горят подошвы», — сокрушалась тётушка.
С дедом они ходили гулять в музыкальный магазин на Кузнецком мосту. Там мальчика знали, он разглядывал инструменты, а то и садился импровизировать. Совсем маленьким он залезал под рояль, пока взрослые играли, и изучал, как тот устроен. Позже сам смастерил миниатюрную модель инструмента, а гостям, как пишут биографы, случалось получать от него в подарок игрушечные рояли его собственной работы.
Рояль был для него почти живым существом. Перед сном мальчик его целовал. А когда летом инструмент выносили из квартиры, чтобы везти на дачу, Саша страшно волновался, убегал из комнаты и прятал голову под подушку. Он не мог слышать звуков, которые издаёт рояль, пока его несут.
Оркестр из дудочек
С пяти лет его стали водить в оперу. Больше всего его там занимала не сцена, а оркестр. Мальчик с горящими глазами следил за дирижёром и музыкантами, а в антрактах отказывался уходить в фойе и выспрашивал названия инструментов.
Однажды летом на даче Саша собрал оркестр из соседских ребятишек. У кого-то была дудочка, у кого-то свистулька, у кого-то барабан. Сам он встал на ящик, взял в руки палочку и принялся дирижировать. Дети дули, свистели и барабанили. Кончилась затея, если верить англоязычным биографам, досадой и слезами самого дирижёра.
Лучшим подарком для него была игрушка, которая звучит: дудочка, глиняный петушок, маленькая шарманка.
Потом ему подарили игрушечный театр с готовыми декорациями, фигурками и текстом пьесы. Готовое ему было неинтересно. Он сам придумывал сюжеты, сам делал декорации, а «волнующееся море» соорудил из лоскутков голубой материи и проволоки. Инсценировал «Нос» Гоголя. А больше всего любил сочинять собственные трагедии, непременно в пяти актах, как положено по классическим правилам.
Сочинял он, по воспоминаниям родных, «страшно увлекаясь»: вскакивал, начинал декламировать, размахивал руками, снова садился и писал дальше. Иногда к третьему акту в живых не оставалось ни одного персонажа, и огорчённый автор прибегал жаловаться:
— Тетя, больше некому играть!
Зрителями этих спектаклей были тётя и обе бабушки.
Примерно тогда же, лет в семь или восемь, он взялся за оперу. Сохранилось только название, «Лиза». Так звали девочку, с которой он познакомился на детском празднике.
«Не троньте ребёнка»
Родные решили показать мальчика Антону Рубинштейну. Великий пианист когда-то учил его мать и, по словам Любови Александровны, очень её любил и называл своей дочкой. Узнав, что перед ним сын Щетининой, он отнёсся к мальчику с особым интересом.
Рубинштейн послушал Сашу и дал тёте совет, который она запомнила на всю жизнь. Её собственными словами: он «был поражён музыкальным талантом Саши и просил меня не заставлять его ни играть, ни сочинять, когда у него не было желания».
Совет выполнили буквально. Настоящего педагога у мальчика не было ещё несколько лет, с ним понемногу занималась только тётя.
Кадет по случаю
Подошло время думать о гимназии. Отец хотел отдать сына в лицей. Но Саша, всеобщий любимец, упёрся: только кадетский корпус. Родные уступили. Готовила его, конечно, тётя. Экзамен он сдал блестяще, первым из семидесяти поступавших.
Осенью 1882 года десятилетний Александр Скрябин надел кадетский мундир 2-го Московского кадетского корпуса, что в Лефортове. Сам он был очень доволен. Тётушка смотрела на него с тревогой: «такой маленький и худенький».
Устроили его, впрочем, на особых правах. Жил он не в казарме, а у дяди, который служил в корпусе воспитателем и занимал большую казённую квартиру. В квартире был рояль. В корпус Саша ходил только на занятия, а на воскресенья и праздники его отпускали домой. От части военных дисциплин он был освобождён.
Однокашники поначалу встретили новичка насмешками. Прозвали его «кадетом по случаю». Строевые занятия ему и правда были не под силу: попробуй помаршируй, держа вертикально винтовку весом почти в шесть килограммов, когда ты самый маленький и слабый среди мальчишек. Актёр Леонид Лимонтов, учившийся с ним в корпусе, потом признавался, что поначалу и не думал с ним дружить.
Зато по общим предметам Скрябин несколько лет подряд был первым учеником и получал награды. А гимнастикой занимался с увлечением, понимая, что силёнок ему не хватает.
Переломила отношение музыка. Дочь директора корпуса, пианистка Альбедиль, привлекла кадета к корпусным концертам. Зимой 1882–1883 года, на первом же курсе, Скрябин впервые вышел играть на публике. Исполнил «Песню гондольера» Мендельсона и гавот Баха. Нот он по-прежнему толком не знал и играл по слуху. В конце гавота запнулся, но не растерялся: сымпровизировал заключительные такты сам и благополучно закончил.
Через несколько лет он сыграл с Альбедиль в четыре руки на большом праздничном концерте, где выступали известные артисты. Кадеты устроили такую овацию, что утихомиривать их пришлось воспитателю и самому директору.
С тех пор по вечерам кадеты собирались вокруг старого прямострунного рояля слушать Скрябина. Заказывали импровизации. А иногда устраивали танцы, и тогда начинались мучения.
«Его хватали за руки, несли к роялю, и бедный композитор превращался в жалкого тапера, — вспоминал товарищ по корпусу. — Никакие клятвы и уверения, что он не играет полек, вальсов и мазурок, не помогали. Его подталкивали под бока, щекотали (а он щекотки безумно боялся)… и заставляли играть… И он играл какие-то неслыханные, но очаровательные мелодии танцев, под которые отплясывали кадеты».
Бывало, улучив момент, он выскакивал из-за рояля и спасался бегством.
В кадетские годы началась его страсть к Шопену. Рассказывают, что ноты Шопена он клал на ночь под подушку. Самые ранние из сохранившихся сочинений Скрябина, Канон и Ноктюрн для фортепиано, написаны, когда ему было лет одиннадцать-двенадцать.
Тщедушный мальчик и строгий Зверев
Летом 1883 года начались наконец настоящие уроки. Первым учителем стал Георгий Конюс, тогда ещё сам студент консерватории, впоследствии известный музыковед и композитор.
Первую встречу Конюс описал через много лет: «Вид у мальчика был тщедушный, он был бледен, роста малого, казался моложе своих 12 лет… слабыми, еле выдавливавшими звук пальчиками сыграл мне, что именно, не помню, но чисто и достаточно бегло».
Потом Скрябина взял частным образом Николай Зверев, один из самых известных фортепианных педагогов Москвы. Зверев был фигурой колоритной: строгий, требовательный и при этом по-отечески заботливый. Многие его ученики жили у него в доме на полном пансионе. Среди них был юный Сергей Рахманинов. Скрябин у Зверева не жил, только приходил на уроки.
По воскресеньям Зверев устраивал у себя обеды, «долгие, обильные и вкусные», как вспоминал один из гостей. Собиралась вся музыкальная Москва, бывал и Чайковский. После обеда ученики играли гостям, и Скрябин вместе со всеми. Зверев любил его и ласково звал Скрябушкой, хотя в нём больше ценил пианиста, чем сочинителя.
Параллельно мальчик начал заниматься теорией музыки у Сергея Ивановича Танеева. Учить его в обычном смысле почти не приходилось. Нередко учитель не успевал договорить объяснение, а ученик уже догадывался по первым словам, о чём речь, и договаривал за него сам.
Сочинял он в эти годы очень много. В собственном списке за 1885–1889 годы значится больше пятидесяти пьес. Лет в пятнадцать он написал Этюд до-диез минор, который потом выйдет как соч. 2, № 1 и будет звучать на концертах до сих пор.
Сочинение давалось ему не спокойно. Тётя вспоминала, что в такие дни он «ни с кем не говорил, и когда его о чем-нибудь спрашивали, даже сразу не мог ответить». Ночью ему мерещились голоса.
— Тетя, слышишь шум, говор? — спрашивал он.
Кончалось всё слезами, после которых он наконец успокаивался и засыпал. А наутро работал уже ровно и тихо. С возрастом эти ночи прошли.
Консерватория без экзамена
В январе 1888 года шестнадцатилетний кадет поступил в Московскую консерваторию, продолжая при этом учиться в корпусе. Корпус он окончит только весной 1889-го, уже второкурсником.
Приняли его без экзамена. В те годы в консерватории действовал негласный обычай: того, кого Танеев брал в свой класс контрапункта, зачисляли без испытаний. Авторитет Танеева был так велик, что спорить никто не решался. По фортепиано Скрябин попал к Василию Ильичу Сафонову.
Сафонов был человеком властным, подчас тяжёлым в общении. Но к Скрябину он с самого начала относился почти по-отечески. Особенно его восхищала скрябинская педаль. Другим ученикам он говорил:
— Что вы смотрите на его руки? Смотрите на его ноги.
«Сашкина педаль» в устах Сафонова было высшей похвалой. По его словам, инструмент у Скрябина «дышал».
Однажды Скрябин играл у Сафонова дома, а хозяин прилёг отдохнуть и задремал. Потом Сафонов рассказывал: «Просыпаюсь при прелестных звуках чего-то. Не хотелось даже двинуться, чтобы не нарушить волшебного очарования. Спрашиваю потом: „Что это?» Оказался его Des-dur’ный прелюд. Это одно из лучших воспоминаний моей жизни».
Очень скоро Скрябин и Рахманинов стали консерваторскими «звёздами». Когда Скрябин выходил на экзамене к роялю, среди профессоров начиналось оживление. Однажды в комиссии сидел знаменитый виолончелист Карл Давыдов. Послушав Скрябина, он записал в ведомости против его фамилии два слова: «Гениальные задатки».
21 ноября 1888 года по старому стилю Скрябин впервые выступил публично в Большом зале Благородного собрания в Москве.
Каким он был в эти годы, описал музыковед Александр Оссовский. Он увидел Скрябина на домашнем вечере у одного московского адвоката: «Появился стройный, щупленький, несколько ниже среднего роста юноша, блондин, с бледным лицом, чуть вздернутым, изящным по очертаниям носом, с пушком пробивающихся усов и бороды. Это был Скрябин… Движения юноши были нервны, порывисты, остры, повадка — скромная, обращение простое».
Его попросили сыграть что-нибудь своё. Он охотно сел за рояль. По словам Оссовского, уже тогда этот скромный юноша умел с первых аккордов установить с залом какую-то особую, почти гипнотическую связь. Пьесы в его исполнении «казались импровизациями, как бы тут же рождавшимися».
«Сумасброд какой-то!»
С композицией вышло хуже. Два года Скрябин проучился у Танеева, и учитель его любил. А в 1890 году он перешёл в класс свободного сочинения к Антону Аренскому.
Аренский был прекрасным музыкантом. Но с учениками, которые его чем-то не устраивали, он бывал язвителен и резок. Скрябин не устраивал его решительно. Задания он либо не выполнял, либо приносил вместо них что-то своё.
— Задашь ему одно, а он приносит совсем не то… Сумасброд какой-то! — возмущался Аренский.
Однажды он велел Скрябину написать оркестровое скерцо. Тот принёс партитуру вступления к опере, которую задумал сам, на литовский сюжет, «Кейстут и Пейрута».
Осенью 1891 года Скрябин перестал ходить к Аренскому. Решил, что будет оканчивать консерваторию только как пианист. По бумагам его отчислили из класса композиции за неуспеваемость. Когда он получал диплом, подпись Аренского оказалась единственной, которой там не было.
Через пять лет этот «неуспевающий» композитор будет давать концерты из собственных сочинений в Париже, Берлине и Брюсселе.
Рука
Но до этого было ещё далеко, а тем летом 1891 года на Клязьме всё рухнуло разом.
Учился Скрябин у Сафонова среди сильнейших. Иосиф Левин, его однокашник, поражал всех техникой. Скрябин решил не уступать. Он взялся за «Исламей» Балакирева и за листовские «Воспоминания о „Дон Жуане»». Играл их с таким упорством, что переиграл правую руку.
Именно тогда знаменитый доктор Захарьин и сказал своё «непоправимо».
Тот, кто мечтает о карьере пианиста, от таких слов может сломаться. Скрябин переживал страшно. Записи в тетради, где он потом перебирал главные события своей жизни, показывают это лучше любых воспоминаний: первая серьёзная неудача, первые мысли о ценности жизни, о религии, о Боге.
Сдаваться он при этом не стал. Начал делать специальные упражнения для руки, понемногу, осторожно.
Боль и отчаяние того времени вылились в музыку. В 1892 году он написал Первую сонату фа минор, соч. 6. Её последняя часть названа траурным маршем. Англоязычные биографы приводят слова самого Скрябина: соната была его криком против Бога и против судьбы.
А в 1894 году появились Прелюдия и Ноктюрн для одной левой руки, соч. 9. Эти пьесы пианисты играют до сих пор.
Весной 1893 года болезнь вернулась. Врачи отправили его на кумыс в самарские степи, и в июне–июле 1893 года он лечился в Самаре. Потом снова упражнения, снова терпение. Рука восстановилась. Лёгкая слабость в ней осталась у Скрябина на всю жизнь и порой давала о себе знать на концертах.
Много лет спустя он признавался: «Уже лет в 20 у меня было твердое убеждение, что я сделаю нечто большое. Смешно! Ведь я был тогда дерзкий мальчик, который ни на что не мог бы сослаться, кроме веры в себя».
Наташа
В октябре того же 1891 года Скрябин познакомился с семьёй Секериных и всерьёз увлёкся младшей дочерью, Наташей.
Родные девушки восторга не разделили. Молодой музыкант казался им неподходящей партией. Никакой свадьбы не случилось. Остались письма, которые Скрябин писал ей несколько лет.
В этих письмах он делился всем: впечатлениями, мыслями, пейзажами. После поездки по Волге писал: «Вчера в природе было что-то особенное, неуловимое. На всем была печать какого-то чудного, неведомого настроения. Казалось, что каждая травка, каждый цветок начинает понимать всю важность бытия… Слышалось: созданья, вы одарены жизнью, но не думайте, что мир для вас или что вы для мира. Вас не было, а мир существовал; вас не будет, а мир будет существовать».
Позже, уже из-за границы, он признавался: «Как ни хороша Европа, а русскому человеку русскую деревню ничто не может заменить; есть какая-то особенная, необъяснимая прелесть, в основе которой лежат ширина и полет…»
Малая золотая медаль
Весной 1892 года Скрябин окончил консерваторию по классу фортепиано. На выпускном акте он играл Тридцатую сонату Бетховена, Вторую балладу Шопена и другие вещи.
Ему присудили малую золотую медаль. Большую в тот год получил его однокашник Рахманинов: тот окончил консерваторию по двум специальностям сразу и представил в качестве диплома оперу «Алеко». Имя Скрябина всё равно высекли на мраморной доске у входа в Малый зал консерватории, среди лучших выпускников.
Выпуск был звёздный. Вместе с ними консерваторию окончили Иосиф Левин, тот самый однокашник, с которым Скрябин так упорно старался сравняться, и Леонид Максимов.
А потом выяснилось, что медаль ничего не гарантирует. Первые сочинения Скрябина взялся печатать известный московский издатель Пётр Юргенсон: Вальс, соч. 1, Этюд до-диез минор и десять мазурок. Гонорара начинающему автору не полагалось. Наоборот, Скрябину пришлось самому заплатить Юргенсону несколько десятков рублей «за комиссию».
Лесопромышленник и его пятницы
11 февраля 1894 года по старому стилю Скрябин дал свой первый авторский концерт в Петербурге, в Малом зале консерватории. Играл только своё.
Петербургские музыканты приняли новичка по-разному. Цезарь Кюи, старейший из «Могучей кучки», отозвался снисходительно: «Слушая многие его произведения, можно, право, думать, что мы слушаем неизданные сочинения Шопена». Критик Владимир Стасов, наоборот, кинулся защищать новичка. «Как я был удивлен вчера вечером в концерте, увидав, сколько людей восстановлено против Скрябина!! — писал он. — Во-первых, Кюи, который мне объявил, что Скрябин, да, недурно, но однообразно, и ничего особенного нет!! Задал же я ему за это гонку…»
Адресатом этого письма был человек, который сидел в зале и на первом петербургском концерте Скрябина. Это был Митрофан Беляев, богатый лесопромышленник и страстный любитель русской музыки. На свои деньги он содержал нотное издательство, устраивал Русские симфонические концерты и учредил Глинкинские премии. По пятницам у него дома играли квартеты, и на эти вечера собирались лучшие петербургские композиторы. Стасов сравнивал Беляева с Павлом Третьяковым.
Беляев пришёл от Скрябина в восторг сразу. Композитор Анатолий Лядов его поддержал. И Беляев решил стать издателем молодого москвича.
С середины 1890-х все новые сочинения Скрябина выходили только у Беляева. Платил он ему самые высокие гонорары, выдавал авансы. Почти каждый год Скрябину присуждали Глинкинскую премию, причём назначал её сам Беляев, не раскрывая своего имени. Разница в возрасте между ними была тридцать пять лет, но деловое знакомство быстро стало дружбой. В феврале 1895 года у Беляева вышла Первая соната, та самая, с траурным маршем.
«Запомните хорошенько это имя!»
Весной 1895 года Скрябин впервые поехал за границу: Берлин, Дрезден, Гейдельберг, Швейцария, Генуя. Встретился с отцом. Много сочинял.
А в январе 1896 года он дал два концерта в Париже. Беляев поехал с ним и сидел прямо на эстраде. Современники вспоминали эту пару с улыбкой: рядом с невысоким стройным Скрябиным крупный, массивный Беляев казался огромным футляром, из которого вынули хрупкий инструмент.
Французские критики писали восторженно. Один назвал Скрябина художником, который «весь — нерв и священное пламя». Другой прямо обращался к читателям: «Скрябин — запомните хорошенько это имя!»
Дальше были Брюссель, Амстердам, Гаага, Берлин, Кёльн и снова Париж.
В 1897 году Скрябин обвенчался с молодой пианисткой Верой Исакович. Осенью 1898 года его старый учитель Сафонов, ставший к тому времени директором консерватории, пригласил его профессором по классу фортепиано. Ученикам он повторял: «Пассажей нет! Всё должно жить!» и учил, что «клавиши надо ласкать, а не тыкать с отвращением».
Что было потом
Дальше начался тот Скрябин, которого знают сегодня. Симфонии, «Поэма экстаза». В 1910 году он написал «Прометей», «Поэму огня», первое в мировой истории произведение, где музыке должен был отвечать свет. В его доме в Большом Николопесковском переулке с 1922 года работает мемориальный музей.
А начиналось всё с тёти Любы, которая сажала трёхлетнего племянника на подушку у рояля. С мальчика, который целовал инструмент на ночь и протирал подошвы о педали. С «кадета по случаю», которого однокашники щекотали, чтобы он сыграл им польку. С «сумасброда», который приносил Аренскому совсем не то. И с летней дачи на Клязьме, где девятнадцатилетний студент доигрался до приговора знаменитого врача.
Захарьин тогда ошибся. Правая рука Скрябина вернулась к роялю и играла ещё больше двадцати лет.
