В Детройте начала тридцатых на Бруэстер-стрит стоял новый народный дом: бассейн, классы, баскетбольные площадки и ринг в подвале.
Однажды туда пришёл долговязый подросток из ремесленной школы. Звали его Джозеф Луис Барроу, и под мышкой у него была скрипка.
Привёл его одноклассник Тёрстон Маккинни, крепкий парень, уже выступавший на любительском ринге. Как пересказывают биографы, Маккинни был едва ли не единственным в классе, кто не подтрунивал над скрипкой.
А скрипка была материнской затеей. Лилли, прачка, поднимавшая восьмерых своих и пятерых приёмных, выкраивала из семейного бюджета пятьдесят центов в неделю на уроки музыки. Чтобы сын был при деле и не болтался по улицам.
Уроков вышло с десяток. Дальше эти пятьдесят центов в неделю стали уходить на шкафчик и занятия в зале на Бруэстер-стрит.
Есть и вторая версия того, откуда взялось короткое имя: будто бы фамилия просто не поместилась в графу бланка перед одним из первых боёв. Обе версии биографы приводят рядом.
Есть и красивая подробность: будто бы перчатки подросток носил в футляре от скрипки. Биографы называют её скорее легендой. Документально известно другое: в любительских протоколах он записался как Джо Луис, без фамилии Барроу. Чтобы мать не наткнулась на своего музыканта в газете.
Через пять лет это имя будет знать вся страна.
Хижина под Лафайетом
Джозеф Луис Барроу родился 13 мая 1914 года в хижине под городком Лафайет, округ Чамберс, штат Алабама. Отдельные справочники называют другое место рождения, но большинство сходится на Лафайете.
Он был седьмым из восьми детей. Отец, Манро Барроу, работал на чужой земле издольщиком. Мать, Лилли Риз, ходила в поле, собирала хлопок, колола дрова и брала стирку. Оба были детьми людей, рождённых в рабстве.
Денег не было никогда. Дети спали по трое-четверо в кровати, а младший Джо ходил в школу босиком.
Школа в тех краях была делом необязательным. Джо её пропускал: он заикался, а дети смеются над теми, кто не может выговорить слово. Читать и считать он толком научится уже в Детройте, и то с трудом.
Когда мальчику было около двух лет, отца поместили в лечебницу для душевнобольных. Семье сказали, что он умер. На самом деле Манро Барроу прожил в больнице ещё около двадцати лет, и сын, по данным биографов, узнал правду уже взрослым человеком.
Лет через пять Лилли вышла замуж за вдовца Патрика Брукса, у которого было пятеро своих детей. Так в доме стало тринадцать ребят.
Говорить мальчик начал поздно и трудно. Он заикался и, по словам биографов, лет до шести почти не разговаривал. Молчаливость осталась с ним навсегда, и позже журналисты часто принимали её за недалёкость.
Пятьдесят центов в неделю
Летом 1926 года Бруксы снялись с места и уехали в Детройт. Как и сотни тысяч чернокожих семей тех лет, они ехали на север за работой на заводах, да и на Юге жить было небезопасно. Джо было двенадцать.
В детройтской школе начались новые унижения. Алабамской деревенской подготовки не хватало, и рослого подростка посадили в класс к детям младше и мельче.
Он замкнулся. Заикание от этого только усилилось.
Учителя сказали родителям прямо: мальчику надо работать руками. Джо перевели в ремесленную школу Бронсона на столярное дело, и оттуда он ушёл в семнадцать.
Когда отчим потерял работу, подросток пошёл зарабатывать. Сначала помогал развозчику льда: таскал на плече тяжеленные бруски, и от этой работы у него раздались плечи. Потом толкал кузова грузовиков на автомобильном заводе за доллар в день.
Тогда-то мать и придумала скрипку. Пятьдесят центов в неделю на уроки музыки в семье, где считали каждый цент, были суммой серьёзной.
Лилли, судя по всему, знала, что делает. Сын рос молчаливым, в компанию его не звали, и музыка казалась ей делом куда более надёжным, чем детройтская улица начала тридцатых.
А потом Маккинни позвал приятеля с собой на Бруэстер-стрит.
Народный дом там открылся в 1929 году, в кварталах Блэк-Боттом и Пэрэдайз-Вэлли, и на церемонию, по данным городских хроник, пришло пять тысяч человек. Для местных мальчишек это была едва ли не единственная альтернатива улице. В разные годы через его залы прошли Шугар Рэй Робинсон и Эдди Футч, а много позже там начинал тренер Эмануэл Стюард.
Первый спарринг у новичка вышел показательным. Опытный Маккинни несколько раундов гонял приятеля по рингу, а потом тот разозлился и попал правой в челюсть. Маккинни едва устоял на ногах и, как пересказывают эту сцену биографы, посоветовал новичку выбросить скрипку.
«Если ты этого хочешь»
Зал затягивал, но первый же настоящий бой чуть всё не закончил.
В 1932 году Джо вышел на любительский ринг против Джонни Майлера, боксёра олимпийской сборной. За три раунда он побывал в нокдауне семь раз. Проигравшему полагался утешительный приз — товарный сертификат на семь долларов.
Он бросил бокс. Отчим и без того считал ринг блажью: есть завод, есть зарплата, хватит дурить.
Вернула его в зал мать. Узнав наконец, куда уходили деньги на скрипку, Лилли, по её словам, которые приводят биографические справочники, сказала сыну: «Если ты этого хочешь, я буду работать, чтобы у тебя это было».
Сам Луис объяснял её характер просто: «Если кто-то из нас, детей, хотел чего-то по-настоящему сильно, она старалась, чтобы у него был шанс».
Днём он по-прежнему работал на заводе, а вечерами ехал на Бруэстер-стрит. Отчим ворчал, мать молчала и подкладывала добавки. За любительский бой платили символически: двадцать пять долларов победителю, семь — проигравшему, да и то не деньгами, а товарными сертификатами.
Дальше пошло быстро. В любителях он набрал 50 побед при 4 поражениях, 43 боя выиграл нокаутом. В 1933-м взял детройтские «Золотые перчатки» в новичковом разряде, в 1934-м — открытый класс в Чикаго и национальное первенство любителей в Сент-Луисе.
Семь правил
На парня из Детройта обратил внимание Джон Роксборо, местный делец, державший подпольную лотерею. К нему присоединился чикагский антрепренёр Джулиан Блэк, а тренировать взялся Джек Блэкбёрн.
Блэкбёрн поначалу отнекивался: он работал почти только с белыми боксёрами, и, как пересказывают его слова, считал, что цветных тяжеловесов пруд пруди. Согласился он из-за денег, а кончилось всё тем, что эти двое стали звать друг друга одинаково — Чэппи. Свою дочь Луис позже назвал Жаклин в честь Джека Блэкбёрна.
Ещё Блэкбёрн объяснил ученику простую арифметику своего времени: чернокожему боксёру очков по-хорошему не насчитают, а значит, побеждать надо нокаутом.
Ставил он ему прежде всего ноги и левую руку. Луис не бегал по рингу и почти не суетился: он шёл вперёд мелким шагом, всё время сохраняя равновесие, и бил короткими сериями с обеих рук. Зрителям казалось, что соперник падает от одного удара. На деле ударов было три-четыре, просто шли они слишком быстро, чтобы их сосчитать.
Менеджеры смотрели на недавнюю историю бокса и составили для подопечного свод из семи правил. Никогда не фотографироваться наедине с белой женщиной. Не ходить одному в ночной клуб. Никаких договорных боёв. Никаких заведомо слабых соперников. Не злорадствовать над упавшим противником. Перед камерами держать бесстрастное лицо. Жить и драться чисто.
Он выполнял их годами. Каменное лицо в кадре, из-за которого его считали то ли вялым, то ли угрюмым, было ровно тем, что велели менеджеры.
Первый профессиональный бой состоялся 4 июля 1934 года в Чикаго. Соперника по фамилии Кракен он нокаутировал в первом раунде, а гонорар получил меньше шестидесяти долларов: справочники называют то 52, то 59.
В 1935-м он вынес двух бывших чемпионов мира. Гиганта Примо Карнеру — в шестом раунде, Макса Бэра — в четвёртом. К концу того года его заработки, по подсчётам биографов, перевалили за триста семьдесят тысяч долларов, то есть примерно в триста раз превышали тогдашний средний годовой доход американца.
В сентябре 1935-го, за считаные часы до боя с Бэром, он женился на машинистке из Чикаго Марве Троттер. С ней он проживёт, с перерывом на развод и новую свадьбу, почти четырнадцать лет, и у них родятся дочь и сын.
Газетчики придумали ему прозвище, которое пережило все остальные, — Коричневый бомбардировщик.
Двенадцатый раунд
19 июня 1936 года на стадионе «Янки» он встретился с немцем Максом Шмелингом.
Луис шёл без единого поражения: 24 боя, 21 нокаут. Букмекеры ставили на него десять к одному.
К этому бою он готовился спустя рукава. В тренировочном лагере в Лейквуде молодой боксёр открыл для себя гольф и, как пишут биографы, проводил на поле времени больше, чем на ринге. Гольф, к слову, остался с ним на всю жизнь.
Шмелинг же сидел над киноплёнками с чужими боями и высмотрел привычку: после джеба Луис опускает левую руку.
В двенадцатом раунде немец пробил правой в корпус, а следом правой в челюсть. Луис упал у своего угла и не встал.
Поэт Лэнгстон Хьюз был в тот вечер на стадионе и потом описал, что творилось в Гарлеме: «Я шёл по Седьмой авеню и видел, как взрослые мужчины плачут, будто дети, а женщины сидят на бордюре, обхватив голову руками».
Это было первое поражение в его профессиональной карьере. Блэкбёрн после боя повторял ученику одно и то же: держи левую выше.
Пояс
Через год, 22 июня 1937 года, в Чикаго он дрался с чемпионом мира Джеймсом Брэддоком и нокаутировал его в восьмом раунде.
Джо Луису было двадцать три. Моложе него титул чемпиона мира в тяжёлом весе до тех пор не брал никто.
Ровно через год, день в день, на стадионе «Янки» состоялся реванш со Шмелингом. Трибуны собрали 70 043 зрителя.
Бой закончился за две минуты четыре секунды первого раунда. Три нокдауна, и из угла Шмелинга полетело полотенце.
Репортаж шёл по радио на нескольких языках, и, по подсчётам исследователей, его слушали в 58 процентах американских домов, где вообще был приёмник. Столько народу не собирала до тех пор ни одна спортивная трансляция.
Спустя десятилетия оба вспоминали об этих двух вечерах спокойно, как о работе, которую каждый из них делал как умел.
Первую защиту он провёл уже 30 августа 1937 года против британца Томми Фарра, и тот единственный из всей вереницы достоял до финального гонга.
Дальше начался самый долгий чемпионский отрезок в истории тяжёлого веса. Луис защищал пояс 25 раз подряд. Так считает большинство справочников, хотя часть изданий насчитывает 24. С января 1939-го по май 1941-го он провёл тринадцать защит за двадцать девять месяцев, и остряки из газет окрестили эту вереницу соперников «клубом лоботрясов месяца».
Из всей череды особняком стоит бой 18 июня 1941 года на «Поло-Граундс» против Билли Конна. Конн был меньше и быстрее, двенадцать раундов переигрывал чемпиона по очкам и вёл на карточках. В тринадцатом он полез за нокаутом и лёг сам, за две секунды до гонга.
Луиса как-то спросили, станет ли он гоняться за Конном, если тот побежит. Ответ ушёл в язык и живёт там до сих пор: «Он может бегать, но спрятаться не сможет». Когда именно фраза была сказана, спорят: одни относят её к 1941 году, другие — к реваншу 1946-го.
Чемпионом он оставался с 22 июня 1937 года по 1 марта 1949-го. Одиннадцать лет и восемь месяцев.
Долг
В январе 1942 года Луис пошёл в армию рядовым. Служил он там, где от него было больше всего толку: провёл под сотню показательных боёв для солдат, а осенью 1945-го демобилизовался в звании техсержанта.
Перед этим он провёл два чемпионских боя, а гонорары за них целиком отдал в фонды помощи военным морякам и армии.
Этот благородный жест обернулся ловушкой, из которой он не выбрался до конца жизни. Как объясняют биографы, пожертвования ему не зачли как вычет, зато налог начислили на полную сумму гонораров. А ставки в те годы доходили до девяноста процентов, и на неуплаченное капали проценты.
Цифры вышли такие. За карьеру он собрал около 4,6 миллиона долларов, а на руки получил примерно 800 тысяч: остальное съели налоги, менеджеры, тренировочные лагеря и щедрость к родне и вовсе посторонним людям. Долг налоговой сначала оценивали в полмиллиона, а к концу пятидесятых он перевалил за миллион.
Сам Луис подвёл итог без всякой жалости к себе: «Пока я боксировал, я заработал пять миллионов и остался ни с чем, задолжав государству миллион».
В марте 1949 года он объявил, что уходит непобеждённым чемпионом. Через полтора года вернулся, и не за славой, а за деньгами, и проиграл Эззарду Чарльзу.
Последний бой состоялся 26 октября 1951 года. Рокки Марчиано, который был младше на девять лет, нокаутировал его в восьмом раунде и вылетел из ринга вслед за ним, пытаясь удержать. Плакали в тот вечер многие, включая самого Марчиано.
Потом были рестлинг, где он дебютировал в 1956-м и после обнаруженной болезни сердца остался только судьёй, викторины на телевидении и работа в казино Лас-Вегаса: бывший чемпион мира встречал гостей у входа и жал руки.
Работу в казино ему устроил приятель, и работа эта была именно такой, какой выглядела: живая легенда у входа. Многие тогда писали об этом с горечью. Сам Луис, по воспоминаниям знавших его людей, относился к делу спокойно и здоровался с туристами так же приветливо, как когда-то держал бесстрастное лицо перед камерами.
Отдельная строка — гольф, та самая забава из лагеря в Лейквуде. В 1952 году Луис первым из чернокожих спортсменов получил приглашение на турнир профессионального тура в Сан-Диего и потом деньгами поддерживал первых чернокожих гольфистов-профессионалов.
В 1977-м ему сделали операцию на аорте, следом случился инсульт, и последние годы он провёл в инвалидном кресле.
Тот, кто нёс гроб
После войны Луис и Шмелинг встретились снова и, к удивлению публики, подружились по-настоящему.
Объяснять эту дружбу они особо не пытались. Двое пожилых людей, которые когда-то дважды дрались на одном и том же стадионе, при встрече вспоминали не удары, а тогдашние гостиницы, тренировочные лагеря и общих знакомых.
Немец приезжал к нему в Лас-Вегас. По сообщениям агентств, он без всякой огласки посылал старому сопернику деньги, когда у того их не было.
11 апреля 1981 года Луиса привезли в зал «Цезарь-палас» на чемпионский бой Холмс — Бербик. Зал поднялся и аплодировал стоя очень долго.
На следующее утро, 12 апреля 1981 года, сердце остановилось. Ему было шестьдесят шесть лет.
21 апреля его похоронили на Арлингтонском кладбище с воинскими почестями. По общим правилам места там ему не полагалось, и разрешение дал лично президент.
Одним из тех, кто нёс гроб, был Макс Шмелинг. Похороны он же в значительной части и оплатил.
Скрипку Джозеф Луис Барроу так и не освоил. Пятьдесят центов в неделю, которые мать отрывала от себя ради уроков музыки, вернулись к ней совсем не той стороной, о какой она мечтала.
Но вернулись. Она ведь так однажды и сказала: «Если ты этого хочешь, я буду работать, чтобы у тебя это было».
