К воротам Фёдорыча в понедельник выстроилась очередь из четырёх машин, и Надя Ковалёва стала пятой.
Сервис стоял на выезде из райцентра, у элеватора. Два кирпичных бокса, железные ворота, выкрашенные когда-то в зелёный, а теперь в цвет ржавчины, и лавка у стены, где ждали своей очереди. Вывески не было. Все в районе и так знали, что здесь Фёдорыч и что лучше него на сорок километров вокруг никто не слышит мотор.
Надя заглушила свою буханку у забора и посидела минуту, держась за руль. Руки после дороги гудели. Буханка за последние полчаса заглохла дважды: на мосту и на подъёме у кладбища. Оба раза Надя сидела, считала до трёхсот, крутила ключ, и машина заводилась, будто ничего не было.
На лавке курили трое. Таксист Жора, большой, в кожаной куртке, с вечной зубочисткой во рту. Фермер из Ольховки в резиновых сапогах, который пригнал «Ниву» с воем в коробке. И парень лет двадцати с заниженной «приорой» и такой музыкой из открытого окна, что дрожали стёкла в боксе.
— О, автолавка приехала, — сказал Жора, когда Надя подошла. — Хлебушка не привезла?
— Во вторник, — ответила Надя. — По маршруту.
— А мы не по маршруту, — засмеялся Жора. — Мы городские.
Надя села на край лавки. Ей было сорок три года. Девятнадцать из них она простояла за прилавком райповского магазина на площади, и шутками про хлебушек её было не пробить. Пробить её могла только буханка, которая глохла посреди дороги с шестьюдесятью батонами в кузове.
Фёдорыч вышел из бокса в половине десятого. Невысокий, сухой, в синем комбинезоне с вытертыми коленями и в вязаной шапке, натянутой до бровей, хотя был октябрь и солнце. Анатолий Фёдорович Ремезов, шестьдесят один год. Говорили, что он может с закрытыми глазами по звуку сказать, какой цилиндр не работает. Ещё говорили, что он грубиян, каких мало, и что спорить с ним бесполезно.
Он принял «Ниву» фермера, послушал, сказал «подшипник, в четверг», и фермер ушёл довольный. Потом подошёл к Надиной буханке.
— Что? — спросил он вместо «здравствуйте».
— Глохнет, — сказала Надя. — Едет нормально. Минут двадцать, полчаса. Потом начинает дёргаться и глохнет. Постоит минут пять, десять и опять заводится. Как будто ничего не было.
— Давно?
— С августа. Бензонасос меняли в Заречье, шесть тысяч восемьсот. Не помогло. Карбюратор перебирали у Кости на рынке, четыре пятьсот. Тоже не помогло. Костя сказал, это электрика, надо в город.
Фёдорыч ничего не ответил. Обошёл буханку кругом. Поднял капот, посмотрел, понюхал, постучал костяшкой пальца по чему-то внизу. Опустил капот. Потом пошёл к задней левой стороне, туда, где лючок бака, присел на корточки и медленно, в полтора оборота, открутил крышку.
Из горловины коротко и громко зашипело. Как из проколотого мяча.
Фёдорыч послушал это шипение, пока оно не кончилось. Закрутил крышку обратно. Выпрямился, отряхнул колени.
— Где ездите? — спросил он.
— По деревням, — сказала Надя. — Автолавка. Вторник и пятница. Сосновка, Гремячье, Пески, Заречье, Малый Ключ, Ольховка, Кутузово. Сто двенадцать километров.
Что-то у него в лице на секунду поменялось. Надя потом вспоминала это мгновение и не могла объяснить, что именно. Как будто он услышал знакомую фамилию.
— Не возьмусь, — сказал Фёдорыч.
Надя подумала, что ослышалась.
— Почему?
— Не возьмусь, и всё. Следующий.
Следующим был парень с «приорой». Он вскочил с лавки и, не выключая музыку, загнал машину прямо в бокс, мимо Нади.
— Подождите, — Надя пошла за Фёдорычем к воротам. — Вы же даже не посмотрели толком. Я из-за неё в прошлую пятницу в Песках час простояла. Люди меня ждали с хлебом. Вы мне хоть скажите, что с ней!
— Скажу, — ответил Фёдорыч, не оборачиваясь. — В субботу. В семь утра приезжайте. Штаны наденьте, которые не жалко. Сами чинить будете.
На лавке грохнули. Жора смеялся так, что выронил зубочистку.
— Во даёт Фёдорыч! — выдохнул он, вытирая глаза. — Баба с буханкой. Сама чинить! Надюх, ты ключ-то на двенадцать от ключа на тринадцать отличишь?
Надя стояла посреди двора, и у неё горели уши. Совсем как в двадцать пять лет, когда она первый раз пришла сдавать на права и инструктор сказал при всей группе: «Женщина за рулём — это как обезьяна с гранатой, только обезьяну жалко».
— Вы меня за дуру держите? — спросила она тихо.
Фёдорыч остановился в воротах бокса. Обернулся. Глаза у него под шапкой были светлые и очень усталые.
— Не держу, — сказал он. — Чинить не буду. В субботу в семь.
И ушёл к «приоре», откуда грохотала музыка.
Надя села в буханку, хлопнула дверью так, что задребезжало стекло, и с третьего раза завела мотор. Жора помахал ей вслед. Она не помахала в ответ.
Автолавку Надя завела весной, почти случайно.
В марте райпо закрыло маршрут. Объявили просто: невыгодно. Семь деревень, в каждой от двенадцати до сорока дворов, почти все пенсионеры, а машина старая, водитель на пенсию ушёл, бензин дорожает. Старую буханку выставили на торги. Надя тогда ещё работала в магазине на площади и каждый день слушала, как деревенские, приезжая в город на рейсовом автобусе раз в неделю, скупают хлеб мешками, сушат его на сухари и спрашивают у неё, не знает ли она, когда снова пустят лавку.
Она не знала. А в апреле взяла из отложенного на квартиру сто сорок тысяч и купила эту буханку сама. Две тысячи четвёртого года, серую, с кузовом, в котором ещё пахло прежними батонами. Оформилась, договорилась с пекарней, с оптовой базой и с аптекой. Аптекарша Света собирала ей пакеты по спискам: кому от давления, кому глазные капли, кому мазь для суставов. Надя возила всё это по вторникам и пятницам, сто двенадцать километров кольцом, и к концу лета знала в лицо каждого покупателя на маршруте.
В Сосновке её ждал дед Коля с бидоном под молоко. В Песках две сестры-близнецы, которые всегда покупали одно и то же и всегда спорили, кто платит. А в Малом Ключе, последней деревне перед поворотом назад, у колодца на лавочке сидела Зинаида Матвеевна Шмелёва. Восемьдесят четыре года, прямая спина, мужская кепка, руки в старых шрамах. Брала она всегда две буханки чёрного, пачку соли и спички. И каждый раз, расплачиваясь, спрашивала одно и то же:
— Как машина-то? Не глохнет?
— Пока бегает, Зинаида Матвеевна, — отвечала Надя.
В августе машина начала глохнуть.
Сначала раз за маршрут. Потом два. Потом начала вставать на каждом длинном подъёме. Надя научилась держать в кабине термос и книжку, научилась не нервничать, а считать до трёхсот. Но в деревнях её ждали к определённому часу, и каждая стоянка сдвигала весь маршрут. В Малый Ключ она приезжала уже не в два, а в четыре, и Зинаида Матвеевна сидела у колодца, хотя дул ветер.
После Фёдорыча Надя в тот же понедельник поехала в областной центр. Девяносто километров, и буханка по дороге заглохла трижды. В большом сервисе со стеклянными стенами и кофейным автоматом её выслушали вежливо, записали в компьютер и оставили машину на ночь.
Во вторник в одиннадцать ей выдали счёт. Семнадцать тысяч девятьсот. Компьютерная диагностика, замена катушки зажигания, замена датчика, о котором Надя никогда не слышала, промывка чего-то и ещё строчка мелким шрифтом.
— Теперь будет как часы, — сказал ей мастер-приёмщик в чистой форменной рубашке.
Маршрут во вторник она прошла поздно, к ночи. Деревенские ждали её с фонариками у дорог. Буханка ни разу не заглохла, и Надя почти поверила.
В пятницу шёл дождь. Мелкий, холодный, с ветром. Буханка честно прошла Сосновку, Гремячье, Пески, Заречье и встала на длинном подъёме перед Малым Ключом, на размытой грунтовке, в полукилометре от первых домов.
Надя повернула ключ. Мотор покашлял и затих. Повернула ещё раз. Тишина.
Она сидела в кабине, смотрела, как дождь стекает по лобовому стеклу, и думала про семнадцать тысяч девятьсот. И про четыре пятьсот. И про шесть восемьсот. Двадцать девять тысяч двести за два месяца. Почти пятая часть того, что она отдала за саму буханку. А машина стояла на том же подъёме, что и в августе, и так же молчала.
Надя уткнулась лбом в руль. Плакать она не стала. Посидела так, посчитала до трёхсот, потом ещё до трёхсот. Машина завелась на сорок второй минуте.
Зинаида Матвеевна ждала у колодца. Под зонтом, в той же кепке, с сумкой на коленях.
— Опять встала? — спросила она, прежде чем Надя успела открыть кузов.
— Встала, — сказала Надя. — На подъёме.
— Чинили?
— Три раза, Зинаида Матвеевна. Двадцать девять тысяч.
Старуха покачала головой и долго отсчитывала мелочь за хлеб.
— А к Тольке Ремезову не возила? — спросила она. — К Фёдорычу. Который у элеватора.
— Возила. Он отказался.
Зинаида Матвеевна подняла на неё глаза. Почему-то Наде показалось, что старуха сейчас засмеётся. Но она только спросила:
— Совсем отказался? Или в субботу звал?
Надя опешила.
— В субботу звал. В семь утра. Сказал, сама чинить буду. При мужиках. Они ржали на весь двор.
— Так поезжай, — сказала Зинаида Матвеевна, убирая хлеб в сумку. — Чего стоишь.
И пошла к дому, опираясь на зонтик, как на палку.
Всю обратную дорогу Надя думала про этот разговор. Откуда старуха из Малого Ключа знает, что Фёдорыч зовёт людей по субботам? Может, он всем так говорит. Может, это у него такая шутка, известная на весь район, и смеялись над ней не только на лавке, а везде.
Вечером она решила, что поедет. Не чинить. Чинить у неё не было ни сил, ни желания. Она поедет, встанет перед ним во дворе и скажет ему всё. Про двадцать девять тысяч. Про сорок две минуты на подъёме под дождём. Про «бабу с буханкой» и про то, что смеяться над человеком, у которого семь деревень на шее, может только тот, у кого самого ничего за душой нет.
В субботу без пяти семь Надя стояла у зелёных ворот. Было ещё темно, над элеватором висел туман, и в тумане горела одна лампочка над боксом.
Ворота открылись сами. Фёдорыч стоял в проёме с двумя комбинезонами на руке. Один синий, его. Второй серый, поменьше, новый, ещё со складками от упаковки.
— Я не чинить приехала, — сказала Надя, не выходя из кабины. — Я приехала вам сказать…
— Скажешь, — перебил Фёдорыч и кинул серый комбинезон ей в открытое окно. — Сначала надень. Потом садись за руль и езжай вокруг элеватора. Кругами. Пока не заглохнет.
— Вы издеваетесь?
— Нет. Езжай.
Надя посмотрела на комбинезон у себя на коленях. Посмотрела на Фёдорыча. Он стоял, сунув руки в карманы, и ждал, как ждут автобус, без нетерпения. И она почему-то поехала.
Буханка заглохла на четвёртом круге, у весовой. Надя по привычке потянулась к ключу, но Фёдорыч уже шёл к ней через двор.
— Не крути, — сказал он. — Вылезай. Пошли к баку.
Он присел у лючка, но крышку не тронул.
— Откручивай, — сказал он. — Медленно.
Надя присела рядом и открутила. Из горловины зашипело. Громко, долго, как тогда, в понедельник.
— Слышишь?
— Слышу.
— Это воздух. Точнее, его нехватка. Бензин из бака уходит в мотор, а на его место должен заходить воздух. Через клапан. Вот здесь, — он постучал пальцем по крышке. — Клапан у тебя забит. Воздух не заходит. Насос сосёт, сосёт, в баке делается пустота, как в шприце, если дырку пальцем заткнуть. Бензин перестаёт идти. Мотор глохнет. Постоит машина, через какую-нибудь щель воздух потихоньку просочится, и опять едет. Ты на подъёме глохнешь, потому что на подъёме мотору бензина больше надо.
— И всё? — спросила Надя.
— И всё, — сказал Фёдорыч. — Теперь заводи.
Надя села за руль и повернула ключ. Буханка завелась с первого раза, бодро, как новая.
Она вылезла из кабины и долго стояла рядом с машиной, глядя на крышку бензобака у себя в руке. Простая чёрная крышка. Круглая, железная, с резиновым кольцом.
— Мне насос меняли, — сказала она наконец. — Карбюратор перебирали. Катушку. Датчик. Двадцать девять тысяч двести.
— Знаю, — сказал Фёдорыч. — Ты в понедельник рассказывала.
— А вы услышали это шипение за одну секунду.
— За полторы. Пошли в бокс.
В боксе было тепло, пахло маслом и железом, гудела масляная печка в углу. На верстаке под лампой Фёдорыч разложил чистую тряпку. Положил на неё Надину крышку, отвёртку, моток тонкой проволоки, баллончик со сжатым воздухом и маленькую жестяную банку с бензином.
— Разбирай, — сказал он.
— Я?
— А кто? Я свою крышку двадцать лет назад разобрал.
Надя надела комбинезон прямо поверх куртки. Рукава пришлось закатать. Фёдорыч стоял рядом и не трогал ничего. Только говорил: «Эту отвёрткой поддень. Не так, с другой стороны. Пружинку не потеряй, она сейчас прыгнет». Пружинка прыгнула. Надя полезла за ней под верстак и нашла её у ножки, в пыли.
Внутри крышки, в маленьком клапане, было черно. Ржавая пыль, крошки старой резины, какая-то спёкшаяся грязь. Надя прочистила всё проволокой, промыла в бензине, продула воздухом. Собрала. Фёдорыч проверил клапан, подув в него сам.
— Дышит, — сказал он. — Ставь на место.
На это ушло двадцать минут. Надя посмотрела на часы над верстаком и засмеялась. Нервно, коротко. Двадцать минут против двух месяцев и двадцати девяти тысяч.
— Сколько я вам должна? — спросила она.
— Нисколько.
— Так не бывает.
— Бывает, — сказал Фёдорыч. — Я ж не чинил. Ты сама. Но это не всё. Сегодня крышка. В следующую субботу фильтр и свечи. Потом ремень и клеммы. Потом предохранители. Там шесть вещей. Шесть вещей, на которых твоя буханка может встать где угодно. И все шесть делаются на обочине за полчаса, если руки знают.
— Зачем мне это? — спросила Надя. — Я же могу к вам приезжать.
Фёдорыч сел на табуретку, снял шапку. Голова у него оказалась совсем седая.
— Ты ко мне не приедешь, — сказал он. — Ты будешь стоять за Гремячьим в январе. Связи там нет, это я тебе точно говорю. До меня шестьдесят километров. До тебя за всю зиму ни одна машина не проедет, кроме грейдера раз в неделю. А мне шестьдесят один год, у меня спина. Я туда к тебе не доеду.
Надя молчала.
— И ещё, — сказал Фёдорыч. — Ты трём конторам отдала двадцать девять тысяч за то, что лечится проволочкой. Отдашь и четвёртой. Потому что не знаешь. А которая знает, той уже не продашь катушку зажигания.
— А почему вы мне в понедельник всё это не сказали? — спросила Надя. — По-человечески? Почему при всех: «Не возьмусь»? Я думала, вы меня за дуру держите. Жора до сих пор, наверное, по всему району рассказывает.
Фёдорыч надел шапку обратно.
— Я по-другому не умею, — сказал он. — Меня самого так учили. Тем же словом.
— Кто?
— В Малом Ключе спроси, — сказал Фёдорыч и встал. — В следующую субботу в семь. Фильтр новый купи, вот такой. Номер я тебе на бумажке запишу.
В пятницу буханка прошла все сто двенадцать километров и ни разу не заглохла. Надя приехала в Малый Ключ ровно в два, как по расписанию весной. Зинаида Матвеевна сидела у колодца без зонта и, увидев машину, первым делом посмотрела не на Надю, а на лючок бензобака.
— Ну? — спросила она. — Был у Тольки?
— Была, — сказала Надя. — Крышку сама перебрала. Клапан был забит.
Зинаида Матвеевна кивнула, как будто ничего другого и не ждала.
— А он вам сказал, — осторожно начала Надя, — что его так же учили. И чтобы я спросила в Малом Ключе. Кто его учил, Зинаида Матвеевна?
Старуха долго смотрела на дорогу, на тот самый подъём, где Надя неделю назад простояла сорок две минуты.
— Я, — сказала она.
И рассказала, пока Надя перекладывала ей в сумку хлеб, соль и спички.
В девяностом году Тольке Ремезову было двадцать пять. Он только вернулся из армии, где возил командира на уазике, и райпо взяло его водителем автолавки. Маршрут был тот же самый: Сосновка, Гремячье, Пески, Заречье, Малый Ключ, Ольховка, Кутузово. Только машина другая, фургон с будкой. Толька был красивый, весёлый, ездил с ветерком и в моторе не понимал ничего, кроме того, где заливать бензин.
В январе фургон встал на том самом подъёме перед Малым Ключом. Мороз был под тридцать. Толька сидел в кабине час, потом пошёл пешком в деревню за помощью. В деревне из мужиков в тот день был только дед Кузьмин с соседней улицы, которому шёл восьмой десяток. А Зинаида работала трактористкой в совхозе, единственной женщиной на всю бригаду. Пятнадцать лет на «Беларусе».
— Он ко мне прибежал, весь синий, — рассказывала Зинаида Матвеевна. — «Тётя Зина, дёрни на тросе до города». А я говорю: «Не возьмусь». Он аж рот раскрыл. Я говорю: «Пошли, покажешь, что там у тебя». Пошли. Я ему капот подняла и говорю: «Вот это свечи. Вот это бензонасос. Вот здесь у тебя замёрзло. Грей». Он мне: «Тётя Зина, я ж не умею». А я ему: «Научишься. Ты по этим деревням один ездишь. Сегодня я тут, а завтра меня в соседнее отделение переведут. Кто тебя дёргать будет?»
Она засмеялась, и глаза у неё стали совсем молодыми.
— Два часа он там на морозе возился. Я рядом стояла, говорила, куда смотреть. Руки у него к ключам примерзали. Ругался так, что у деда Кузьмина в доме стёкла звенели. Но починил. Сам. А весной пришёл ко мне с пряниками и тетрадкой. «Тётя Зина, рассказывайте всё, что знаете». Вот так и пошло. Он потом восемь лет эту лавку водил и ни разу на маршруте не встал. А когда райпо машину забрало, в мастерские ушёл. А потом свои ворота у элеватора открыл.
— А почему вы меня в прошлую пятницу сразу к нему не отправили? — спросила Надя. — Когда я в первый раз сказала, что глохнет?
— А я отправляла, — удивилась Зинаида Матвеевна. — Я тебя с августа спрашиваю, как машина. Думала, сама догадаешься, кого спросить. А ты по своим конторам. Молодые все так.
Надя засмеялась. Впервые за два месяца на этом подъёме.
— Он ко мне каждый месяц заезжает, — добавила старуха. — Когда узнал, что ты маршрут взяла, ещё весной сказал: «Если эта автолавка ко мне приедет, я её чинить не буду». Я говорю: «Это почему?» А он: «А потому, тётя Зина, что я тебе долг отдаю. Ты меня чинить не стала».
Ещё три субботы Надя ездила к зелёным воротам у элеватора к семи утра. Меняла фильтр, выкручивала свечи и смотрела на них на свет, как Фёдорыч велел, натягивала ремень, зачищала клеммы наждачкой. Разбиралась в предохранителях с фонариком в зубах. Фёдорыч сидел на табуретке, пил чай из термоса и говорил: «Не так. Ещё раз». Денег не взял ни разу. На последнюю субботу Надя привезла ему из пекарни мешок горячих батонов. Батоны он взял.
В бардачке у неё теперь лежит запасная крышка бензобака, триста рублей в магазине запчастей. В кузове, под ящиками с хлебом, стоит железный ящик с ключами, проволокой, наждачкой, свечами и предохранителями. На крышке ящика изнутри приклеен список из шести пунктов, написанный почерком Фёдорыча. Фёдорыч называет его «тревожным чемоданом».
В ноябре выпал первый снег. Во вторник Надя возвращалась с маршрута и на повороте за Гремячьим увидела знакомую жёлтую машину с шашечками на крыше. Машина стояла на обочине с поднятым капотом. Рядом, в кожаной куртке, без шапки, по колено в снежной каше, стоял Жора и тыкал пальцем в телефон, где не было связи.
Надя остановилась.
— Чего у тебя?
— Да заглохла, зараза, — сказал Жора, не глядя на неё. — И не заводится. Пассажира в Кутузово отвёз, назад еду, и всё. Связи нет. Слушай, дёрни на тросе до города, а?
Надя вылезла из кабины. Посмотрела на его мотор. Выдернула провод, вывернула ключом свечу, посмотрела на свет. Свеча была мокрая, чёрная, залитая.
— Не возьмусь, — сказала Надя.
Жора поднял на неё глаза.
— Ты чего?
— Свечи залил, когда заводил. Сейчас продуем, подсушим, поставим обратно. Ключ на шестнадцать подай. Вон тот, длинный.
Жора постоял секунду. Потом молча полез в багажник за ключами.
Через двадцать пять минут его машина завелась. Жора стоял рядом, красный, мокрый по колено, и вертел в пальцах зубочистку.
— Надюх, — сказал он. — Сколько с меня?
— Нисколько, — сказала Надя и закрыла свой железный ящик. — В субботу в семь к Фёдорычу. Штаны надень, которые не жалко.
Она уже выезжала на дорогу, когда Жора крикнул ей вслед, сложив ладони рупором:
— А хлебушка во вторник привезёшь?
— По маршруту! — крикнула Надя в открытое окно.
В субботу в семь утра у зелёных ворот у элеватора стояли две машины. Серая буханка с хлебной будкой и жёлтое такси с шашечками. Фёдорыч вышел из бокса с комбинезоном на руке. Большим, новым, ещё со складками от упаковки. Посмотрел на такси, на Жору, который мялся у ворот, на Надю в её сером комбинезоне. Ничего не сказал. Только хмыкнул и кинул комбинезон Жоре.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
