Восемнадцать тысяч одной суммой
Первой заметила Светлана. Она вообще всё замечала первой: двадцать два года в бухгалтерии автобазы приучили её смотреть на любую цифру так, будто цифра что-то скрывает.
Мамину сберкнижку Светлана когда-то сама же и привязала к телефону, чтобы видеть, дошла ли пенсия. Валентина Ивановна тогда махнула рукой: «Смотри, мне не жалко, у меня там всё как на складе, приход и расход». Тридцать восемь лет она отработала кладовщицей на базе стройматериалов, и за эти годы у неё не потерялось ни одного мешка цемента и ни одной коробки саморезов. Ревизоры её любили и немного побаивались.
В середине октября Светлана открыла приложение, чтобы проверить пенсию, и увидела строчку: «Снятие наличных. 18 000 ₽». Одной суммой, в среду, в отделении на Заводской.
Восемнадцать тысяч для Валентины Ивановны были не деньги, а событие. Она годами покупала один и тот же чай, потому что «этот проверенный», а новые сапоги последний раз брала, когда в стране ещё были видеомагнитофоны.
— Мам, а ты что, деньги снимала? — спросила Светлана в воскресенье, когда они втроём сидели у матери на кухне и ели пирог с капустой.
— Снимала, — спокойно ответила Валентина Ивановна и подлила брату чаю.
— Восемнадцать тысяч?
— Восемнадцать.
— А на что?
— На нужное, — сказала Валентина Ивановна и встала за сахарницей, хотя сахарница стояла прямо перед Андреем.
Андрей, младший, сорок два года, прораб на стройке и человек, который любую задачу решал напрямую, перестал жевать.
— Мам, на что нужное? Если что-то надо, ты скажи, мы купим.
— Андрюша, ешь пирог, — ответила мать. — Остынет.
И тут на подоконнике завибрировал её телефон. Валентина Ивановна дошла до него быстрее, чем дошла бы до плиты, на которой убегает молоко. Посмотрела на экран, улыбнулась краешком губ и перевернула телефон экраном вниз.
Светлана и Андрей переглянулись.
Раньше мамин телефон лежал где попало: на холодильнике, в кармане халата, в хлебнице однажды. Пароля на нём не было никогда, потому что «от кого мне прятаться, от кота?». Кота, кстати, тоже не было. А теперь телефон жил у неё в кармане кофты, и когда Светлана в следующий раз взяла его, чтобы посмотреть прогноз погоды, экран попросил четыре цифры.
— Мам, ты пароль поставила?
— Поставила, — сказала Валентина Ивановна. — Внук научил. Говорит, сейчас все ставят.
— А какой?
— Светочка, — ласково сказала мать, — пароль на то и пароль.
Голос лет тридцати
Дальше было хуже. По вторникам, четвергам и субботам Валентина Ивановна к девяти утра уже стояла в прихожей одетая, с сумкой через плечо, и на звонки отвечала коротко:
— Я у Олега. Перезвоню.
— У какого Олега, мам?
— У хорошего, — говорила мать и клала трубку.
Олегов в маминой жизни раньше не водилось. Был сосед Олег Палыч, но он лет десять как переехал к сыну в другой город. Был Олег-сантехник из управляющей компании, но к сантехнику не ходят три раза в неделю к десяти утра с сумкой.
Однажды в четверг Светлана заехала к матери в обед, привезла лекарство от кашля для соседки снизу, и застала Валентину Ивановну на диване. Мать полулежала, вытянув ноги, с таким лицом, какое бывает у человека после генеральной уборки. Щёки румяные, волосы на висках влажные. Телефон лежал рядом, и он опять зажёгся.
Светлана не хотела читать. Честное слово, не хотела. Просто экран загорелся прямо у неё под носом, и буквы были крупные, потому что мать ставила самый большой шрифт.
«Олег: Валентина Ивановна, вы сегодня молодец. В субботу добавим вес. И не ешьте плотно с утра, договорились?»
Светлана вышла на балкон и позвонила брату.
— Андрей. Он ей пишет «добавим вес».
— Кто?
— Олег! Какой ещё вес, Андрей? Это что, ставки? Это какие-то схемы? Он её на деньги разводит, я тебе говорю. Сначала восемнадцать тысяч, потом «добавим».
— Номер есть?
— Есть, высветился.
— Позвони, — сказал Андрей. — Послушай, кто там.
Светлана позвонила вечером со своего рабочего телефона. Трубку взяли после второго гудка.
— Алло, слушаю, — сказал бодрый молодой мужской голос. На фоне играла какая-то ритмичная музыка. — Алло? Говорите, пожалуйста. Вы по записи?
Светлана нажала отбой и долго смотрела на телефон, как на гадюку.
— Лет тридцать, — доложила она брату. — Андрюша, ему лет тридцать. Музыка играет. И спрашивает: «Вы по записи?» Значит, их там много. Значит, это поток.
Андрей молчал так долго, что Светлана решила, что связь оборвалась.
— Альфонс, — сказал он наконец. — Молодой альфонс. Я такое по телевизору видел.
В тот вечер Светлана до часу ночи читала статьи с заголовками вроде «Как мошенники обрабатывают пенсионеров» и пересылала брату самое страшное. Признаки сходились пугающе. Пожилой человек стал скрытным: да. Снимает наличные: да. Прячет телефон: да. Регулярно куда-то уходит и «светится»: да, мама после этих четвергов именно что светилась. Последним пунктом в одной статье значилось: «Говорит о собеседнике с теплотой и защищает его». Светлана вспомнила «у хорошего» и до утра не уснула.
— Надо с ней поговорить, — сказала она утром брату.
— Она нам скажет «ешьте пирог», — ответил Андрей. — Надо ехать к нему. Адрес нужен.
Адрес нашёлся сам. В субботу Светлана помогала матери снять шторы на стирку, полезла в кухонный стол за прищепками и вытащила тетрадь в клеёнчатой обложке. Мамину амбарную книгу. В неё Валентина Ивановна с девяносто первого года записывала все домашние расходы, аккуратно, в две колонки, с итогом в конце месяца. Светлана открыла последнюю страницу. Там, под строчками «хлеб, молоко, квитанция за свет», стояло выведенное твёрдым кладовщицким почерком:
«18 000. К Олегу. Заводская, 14, 2 эт. Вт, чт, сб к 10:00. Не опаздывать».
И чуть ниже, другой ручкой, мелко: «Нине не говорить, сколько. Ей и так страшно».
— Ещё и Нина, — прошептала Светлана, сфотографировала страницу и положила тетрадь на место, под прищепки, ровно так, как она лежала.
Нина Аркадьевна была маминой подругой с первого класса. Семьдесят лет, бывшая телеграфистка, маленькая, сухонькая, с вечной брошкой-стрекозой на кофте. Если этот Олег обрабатывал сразу двух пенсионерок, значит, дело было поставлено на широкую ногу.
Второй этаж бывшего Дома быта
Во вторник Андрей отпросился с объекта. Сказал бригадиру, что по семейным, и бригадир не стал спрашивать: по лицу Андрея было видно, что по семейным, и серьёзно.
Заводская, 14, оказалась бывшим Домом быта, длинным двухэтажным зданием из белого кирпича, где когда-то чинили часы, шили брюки и делали фотографии на паспорт. Внизу теперь работали ремонт обуви и пункт выдачи заказов. На второй этаж вела широкая лестница с облупленными перилами, крашенными в казённый зелёный цвет.
Андрей поднимался медленно. Он заранее продумал, что скажет. Скажет спокойно, по-мужски: «Слышь, Олег, это моя мать. Деньги вернёшь, номер её забудешь, и мы разойдёмся без шума». Если Олег начнёт крутить, Андрей был готов к другому разговору. Руки у прораба, который двадцать лет таскает арматуру, к разговорам такого рода привыкшие.
На втором этаже был длинный коридор и одна приоткрытая дверь в конце. Из-за неё доносилась музыка, та самая, ритмичная, и мужской голос.
— Ещё восемь. Валентина Ивановна, колено не уводим за носок. Вот так. Семь. Нина Аркадьевна, спину держим, не сутулимся, рюкзак должен сидеть на спине, а не на пояснице. Шесть.
Андрей остановился у двери. Мамин голос, сбитый, но вполне узнаваемый, ответил:
— Олежек, у меня ноги кончились.
— Не кончились, — бодро сказал молодой голос. — Я же вижу, что не кончились. Пять. На Алтае вас никто не спросит, кончились или нет. Четыре.
Андрей толкнул дверь.
Это был спортзал. Небольшой, метров на восемьдесят, с зеркалом во всю стену, резиновым чёрным полом и рядом окон, выходящих на тополя. Вдоль стены стояли стойки с гантелями, в углу громоздились степ-платформы и свёрнутые коврики. Пахло резиной, хлоркой и почему-то мандаринами.
Посреди зала его мать, Валентина Ивановна Гусева, семидесяти одного года, в синих трениках с белыми лампасами и в футболке внука, делала выпады с гантелями. В каждой руке по гантели. Шаг вперёд, колено вниз, почти до пола, подъём. Лицо красное и упрямое, губы сжаты. Рядом, на степ-платформе, вверх-вниз, вверх-вниз шагала Нина Аркадьевна. На спине у неё сидел туристический рюкзак, туго набитый чем-то тяжёлым, и брошка-стрекоза на её кофте подпрыгивала при каждом шаге.
Перед ними стоял Олег. Андрей его представлял по-всякому, но не таким. Худой парень лет тридцати, в серой футболке, с аккуратной бородкой, с планшетом под мышкой и секундомером на шее. Вид у него был не альфонса, а школьного учителя физкультуры, которого все любят.
— Три, — сказал Олег. — Два. Один. Отдых, девочки. Минута.
Валентина Ивановна выпрямилась, положила гантели на пол и только тогда заметила сына в дверях.
— Андрюша? — спросила она. — Ты чего тут?
Андрей открыл рот. Все заготовленные слова про «слышь, Олег» куда-то делись. Он смотрел на мамины гантели. Они лежали на полу у скамейки, синие, по три килограмма каждая, а рядом с ними стояли новенькие трекинговые ботинки. Серо-коричневые, на толстой рифлёной подошве, с яркими шнурками, ещё чистые, без единой царапины. А на скамейке, аккуратно сложенный вчетверо, лежал мамин серый пуховый платок. Тот самый, оренбургский, который она надевала на поясницу, когда шла зимой на дачу проверить, не замёрзли ли яблони.
— Вы на пробное? — вежливо спросил Олег и протянул руку. — Олег. Мы, правда, сейчас заняты, у нас группа «Тропа», но я могу вас записать на среду.
— Это сын мой, — сказала Валентина Ивановна. — Андрей.
— А, — сказал Олег, и лицо у него стало ещё приветливее. — Тот самый, который в марте смеялся?
В зале стало тихо. Только музыка играла. Нина Аркадьевна перестала шагать и тоже посмотрела на Андрея, слегка покачиваясь под рюкзаком.
— В каком марте? — спросил Андрей.
— Андрюша, — сказала мать, — раз уж пришёл, сними с Нины рюкзак, там восемь бутылок воды, а у неё последний подход. Потом поговорим. Олежек, минута прошла?
— Сорок секунд, — сказал Олег, глянув на секундомер.
Андрей молча подошёл к Нине Аркадьевне и снял с её плеч рюкзак. Рюкзак оказался неожиданно тяжёлым. Он подержал его в руке, взвесил, как мешок цемента.
— Двенадцать кило, — сказал он.
— Двенадцать с половиной, — поправила Нина Аркадьевна. — Олег говорит, к маю дойдём до десяти на маршруте. А тренируемся с запасом.
— До какого маршрута? — спросил Андрей, уже почти шёпотом.
Ему никто не ответил, потому что минута закончилась, и Олег сказал: «Последний подход, девочки, с гантелями оба». Андрей сел на скамейку рядом с платком, поставил рюкзак у ног и смотрел, как его мать, тяжело дыша, делает выпад за выпадом, и как Нина Аркадьевна, маленькая и упрямая, повторяет за ней в зеркале, и как Олег считает вслух и подставляет руку, если кого-то повело в сторону.
Потом он достал телефон и написал сестре: «Свет. Это фитнес».
Светлана ответила через секунду тремя вопросительными знаками.
«Приезжай вечером к маме, — написал Андрей. — Тут не по телефону».
Выпускной семьдесят второго года
Вечером на маминой кухне собрались все четверо: Валентина Ивановна, Нина Аркадьевна, которую решили не отпускать домой без ужина, Светлана с ещё не снятым шарфом и Андрей. На плите грелись голубцы. На подоконнике, рядом с перевёрнутым телефоном, стояли те самые ботинки. Мать принесла их из зала в пакете и поставила на газету «разнашиваться», потому что Олег велел ходить в них дома хотя бы по часу в день.
Светлана положила на стол телефон с фотографией тетрадной страницы.
— Мам, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Мы думали, тебя обманывают. Я неделю не спала. Я читала про мошенников. Андрей ехал его бить.
— Не бить, — поправил Андрей. — Разговаривать.
— Он ехал его бить, мама!
Валентина Ивановна вздохнула, взяла свою амбарную книгу, открыла на последней странице и надела очки.
— Давайте по порядку, — сказала она тем голосом, каким когда-то принимала у водителей накладные. — Восемнадцать тысяч. Абонемент в клуб «Пружина», пенсионная группа с тренером, по вторникам, четвергам и субботам, с октября по май, на двоих. Нина половину мне отдала. Это восемь тысяч шестьсот. Ботинки, тридцать седьмой размер, девять тысяч четыреста. Олег сам с нами в магазин ездил, чтобы нам барахло не подсунули. Итого восемнадцать тысяч ровно. Сдачи ноль. Вопросы есть?
— А «Нине не говорить, сколько»? — спросил Андрей.
— Это про ботинки, — сказала мать. — Нина свои ещё не купила, в кедах ходит. Узнала бы, что девять четыреста, расстроилась бы. Ей и так страшно, что она до перевала не дойдёт.
— Уже узнала, — сухо сказала Нина Аркадьевна. — И уже расстроилась.
— Есть ещё вопрос, — сказала Светлана. — Какой Алтай?
Валентина Ивановна сняла очки и посмотрела на Нину Аркадьевну. Нина Аркадьевна поправила брошку и кивнула: рассказывай уж.
— В семьдесят втором году, — начала мать, — у нас был выпускной. Июнь, белые фартуки, вальс в спортзале. А под утро весь класс пошёл встречать рассвет на обрыв за кирпичным заводом. Сели мы с Нинкой на краю, ноги свесили, и она говорит: «Валька, а давай когда-нибудь пойдём в настоящий поход. Не на речку с бутербродами, а в горы. С рюкзаками, с палатками, на Алтай». Мы тогда кино смотрели про альпинистов, и нам обеим ужасно хотелось.
— И поклялись, — сказала Нина Аркадьевна. — Как дуры. На мизинцах.
— На мизинцах, — подтвердила мать. — И Нинка ещё сказала: «Если одна из нас струсит, вторая имеет право назвать её кладовщицей». А я тогда даже не знала, что пойду на склад работать.
Андрей неожиданно хмыкнул. Светлана посмотрела на него строго.
— И что? — спросила Светлана. — Почему не пошли?
— А потому, Светочка, что всё время было некогда, — сказала мать и стала загибать пальцы. — В семьдесят пятом Нина замуж вышла. В восемьдесят первом у меня ты родилась, в восемьдесят четвёртом Андрюша. Потом ты в садик, потом у Нины Мишка в армию, потом на складе ревизия за ревизией, потом девяностые, когда не до гор было, а до картошки. Потом внуки. Потом дача. Каждый год мы с Ниной созванивались под Новый год и говорили: «Ну, в следующем году точно». И каждый год что-нибудь.
— Пятьдесят четыре года, — сказала Нина Аркадьевна. — Я посчитала. Пятьдесят четыре раза «в следующем году».
— А в феврале она мне звонит, — продолжала Валентина Ивановна, — и говорит: «Валя, мне семьдесят. Если мы и этой весной скажем “в следующем году”, значит, мы обе врём». И положила трубку. Я полночи не спала. А утром взяла тетрадку и провела, так сказать, инвентаризацию. Колени два, годные. Спина одна, с оговорками. Дыхалка на четвёртый этаж без остановки не тянет. Значит, надо готовиться.
— А почему ты нам ничего не сказала? — спросила Светлана.
Валентина Ивановна посмотрела не на неё, а на сына.
— Я сказала. В марте. Восьмого марта, за этим самым столом. Вы мне цветы подарили, я спасибо сказала и говорю: «А мы с Ниной летом хотим в горы». Помнишь, Андрюша, что ты ответил?
Андрей помнил. Он покраснел медленно, от шеи вверх, как краснеют большие мужчины.
— Я сказал: «Мам, ты с Ниной Аркадьевной до рынка не дойдёшь без лавочки», — тихо произнёс он.
— А ты, Света, сказала: «Какие горы, мам, давай мы тебе лучше путёвку в санаторий возьмём, там бассейн». И вы оба смеялись. По-доброму, я понимаю. Но смеялись. А мне семьдесят один год, и я пятьдесят четыре года собираюсь на Алтай.
Голубцы на плите тихо булькали. Нина Аркадьевна встала и выключила под ними газ, потому что больше никто не догадался.
— Вот я и решила, — сказала мать, — что сначала сделаю, а потом скажу. Как на складе: сначала товар принимаешь, потом подписываешь. Пароль поставила, потому что Олег присылает видео с упражнениями, а там я в трениках, и Нинка в группе пишет всякое. А Нинка пишет такое, что детям лучше не видеть.
— Что я пишу? — возмутилась Нина Аркадьевна.
— «Валька, у меня зад отваливается, твой Олег садист», — процитировала Валентина Ивановна. — Каждый вторник.
Андрей не выдержал и засмеялся. Через секунду засмеялась и Светлана, сквозь слёзы, утирая глаза концом шарфа. Нина Аркадьевна посмотрела на них с достоинством и сказала:
— Вам смешно, а у меня правда отваливается.
Ботинки на двоих
Ссорились, конечно, всё равно. Светлана сказала, что могли бы хоть намекнуть, что она неделю пила валерьянку и читала про телефонный гипноз. Андрей сказал, что Олег этот, может, и хороший, но к врачу перед горами сходить надо, и мать сказала, что сходила ещё летом, и справка лежит в тетрадке, вложенная между июлем и августом. Светлана спросила, почему тогда абонемент с октября, если решили в феврале. Нина Аркадьевна объяснила, что летом они ходили по дачным просёлкам с рюкзаками, по пять километров туда и обратно, а в сентябре Нинин внук нашёл в интернете Олега, и Олег сказал честно: этим летом рано, а к маю он их соберёт.
— «Соберу», говорит, — повторила Нина Аркадьевна. — Как шкаф.
Потом все замолчали и стали есть голубцы. Андрей съел три и всё поглядывал на подоконник, на ботинки.
— Мам, — сказал он наконец. — А Нина Аркадьевна в чём тренируется?
— В кедах, — ответила за себя Нина Аркадьевна. — В хороших кедах, между прочим, внучкиных. Ботинки я с пенсии в декабре куплю. Или в январе.
— Или в следующем году, — сказала Валентина Ивановна, и все поняли, что она сказала.
Светлана первой достала телефон. Открыла магазин и стала листать трекинговые ботинки, так же внимательно, как листала мамины выписки, сверяя подошвы, мембраны и отзывы.
— Размер какой, Нина Аркадьевна?
— Тридцать шесть. С половиной. Да не надо, Светочка, ну что ты.
— Надо, — сказала Светлана. — Андрей, скидываемся пополам. И палки.
— Какие палки? — не понял Андрей.
— Трекинговые. Две пары, — сказала Светлана, не отрываясь от экрана. — Тут пишут, на спусках колени разгружают. Я теперь всё про это прочитаю, имейте в виду. Про колени, про высоту, про клещей.
— Про клещей не надо, — попросила Нина Аркадьевна.
— Про клещей обязательно, — отрезала Светлана.
Андрей молча перевёл сестре свою половину и ещё немного сверху. Потом он долго крутил в руках вилку, поглядывал на мать и наконец сказал, глядя в тарелку:
— Мам. А в группу к вам ещё одного возьмут?
— Куда, в «Тропу»? — удивилась мать. — Туда моложе шестидесяти не берут.
— Не в «Тропу». В поход. Я в мае отпуск возьму. Две недели, у меня как раз накопилось. Поеду с вами. Носильщиком.
Валентина Ивановна посмотрела на него поверх очков, как когда-то на водителя, который пытался сдать ей недостачу за полную машину.
— Носильщиком возьмём, — сказала она. — Но с условием. Олег сказал: без подготовки на тропу не пускать никого. Вторник, четверг, суббота, к десяти. Не опаздывать.
— Мам, я же работаю.
— Значит, к семи вечера, у Олега вечерняя группа есть, — тут же нашлась Нина Аркадьевна. — Мужская. Там одни прорабы, наверное.
Носильщик
В первый же вечер в «Пружине» Андрей узнал, что выпады с гантелями, оказывается, делают не руками, а ногами, и что ноги у прораба, всю жизнь бегавшего по лесам, кончаются на тридцатом повторении. Олег был с ним так же вежлив, как с «девочками», и так же неумолим.
— Колено не уводим за носок, Андрей, — говорил он. — Вам на тропе ещё два рюкзака нести.
— Три, — поправлял Андрей сквозь зубы. — Свой и два чужих.
По субботам Валентина Ивановна иногда задерживалась после своей группы и садилась на скамейку смотреть на сына. Рядом с ней лежал сложенный пуховый платок, у ног стояли ботинки, уже немного потёртые на носах, разношенные по часу в день на кухне. Однажды она не выдержала и крикнула через весь зал:
— Андрюша, спину держи! На Алтае тебя никто не спросит, кончились ноги или нет!
Олег засмеялся и показал ей большой палец.
Светлана в спортзал не пошла: сказала, что у неё в горах свой участок, тыл. Она составила список вещей на три листа, распечатала, заламинировала и разложила по рюкзакам. Отдельной строкой, подчёркнутой красным, там значилось: «Мамин платок. Не забыть. Без платка не пустят».
В конце мая на турбазе у Катуни ранним утром стояли трое. Тропа уходила вверх между лиственницами, над рекой висел туман, и где-то впереди, за первым поворотом, начинался подъём к перевалу. Впереди, постукивая новыми палками, шли две пожилые женщины в одинаковых серо-коричневых ботинках. У одной на кофте подпрыгивала брошка-стрекоза, у другой из кармана рюкзака торчал уголок серого пухового платка.
Сзади, с огромным рюкзаком, к которому сверху была привязана ещё и пенка, шагал сорокадвухлетний мужчина и отставал уже на втором километре.
— Валька, — сказала Нина Аркадьевна, обернувшись. — Носильщик отстаёт.
— Пусть отстаёт, — ответила Валентина Ивановна и, не сбавляя шага, поправила лямку. — Мы и так пятьдесят четыре года ждали. Догонит.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
