Мальчишкой смастерил из старой оловянной посуды монетки по десять эре 🪙, в пятнадцать таскал буры по норвежским шахтам ⛏, а своё дело начал в бывшей кухне на 13 метрах 📞: Ларс Магнус Эрикссон, основатель Ericsson

В мае 1896 года к дому фабриканта Эрикссона в Стокгольме пришёл хор. Пели рабочие и служащие его же фирмы, пели в честь пятидесятилетия хозяина. Хозяин был дома. Он сидел в соседней комнате, слушал через стену и так и не вышел.

Шведский автор Густав Кульберг позже описал этот вечер с улыбкой: певцам пришлось исполнять свои песни для стен, потому что фабрикант отказался показаться.

В тот год на его заводе работали семьсот человек. Они выпускали двадцать пять с половиной тысяч телефонных аппаратов в год, и восемьдесят пять процентов уходило за границу. Звали фабриканта Ларс Магнус Эрикссон. Его имя и сегодня стоит на вывеске одной из крупнейших телекоммуникационных компаний мира.

А начиналось всё с крестьянского мальчишки, который в двенадцать лет остался без отца и пошёл зарабатывать.

Хутор Нордтумта

Ларс Магнус родился 5 мая 1846 года на хуторе Нордтумта в приходе Вермског, в центральном Вермланде. Ближайший большой город, Арвика, лежал в двадцати километрах к северо-западу. Отец, Эрик Эрикссон, держал маленькое хозяйство, мать звали Мария Йонсдоттер. Ларс Магнус был у них шестым ребёнком. Потом родились ещё трое, и четверо из девяти детей умерли маленькими.

В пятнадцати минутах ходьбы от хутора, у деревни Вегербуль, был серебряный рудник. Отец там работал. Человек он был крупный и сильный, и ему доверяли возить руду на лошади с телегой в Карлстад, за сорок километров.

Сейчас в доме, где родился Ларс Магнус, музей. А местные до сих пор пересказывают легенды о его детстве. Будто бы он поставил на ручье у дома маленький молот с водяным колесом и устроил себе крошечную кузницу. И будто бы натянул проволоку между этой кузницей и кухней, а на концы приладил мембраны из звериных пузырей. Получился его первый «телефон». Историки компании честно оговаривают: это легенда, документов нет.

Зато известно точно, что в школу деревни Вегербуль его записали в семь лет. В первый год оценки были хорошие, кроме одной: за аккуратность и поведение учитель поставил балл пониже.

Отец умер внезапно, от горячки, в 1858 году. Ему было пятьдесят четыре. Ларсу Магнусу было двенадцать. Сам он много лет спустя, в письме сыну, вспоминал, что одиннадцать, и называл эту смерть первым серьёзным ударом в жизни. Он как раз закончил пятый класс. Больше учиться в школе не пришлось: дома остались мать и две младшие сестры, хозяйство надо было тянуть.

Оловянные монетки

Первая работа нашлась в Боргвике, в нескольких часах ходьбы к югу. Платили там мало, и двенадцатилетний мальчик был несчастен.

Примерно тогда же случилась история, которую он потом вспоминал всю жизнь. Деревенские мальчишки играли в «кнак», игру на монетки. Денег у детей не было, поэтому играли на жетоны, а жетоны делали из выброшенной оловянной посуды.

Ларсу Магнусу пришла в голову простая мысль. Раз всё равно делаешь жетон, почему бы не сделать его в виде настоящей монетки в десять эре? Сделать оказалось нетрудно. В его собственном пересказе дальше было так: обнаружилось, что монеты фальшивые.

Дело дошло до уездного ленсмана из Гиллберги, некоего П. Эрикссона. Тот провёл расследование, и для мальчишки всё кончилось благополучно, простым выговором. Позже Ларс Магнус писал, что этот случай направил его мысли на серьёзные вещи в жизни.

Осенью 1860 года он пошёл на конфирмацию, на год раньше обычного. Учился у местного пастора до четырнадцати лет.

В четырнадцать нанялся на лето подёнщиком в соседнее имение Боргвик. Всё, что зарабатывал, до последнего эре отдавал матери. Но с крестьянской работой не сложилось: для неё, как он сам признавал, он оказался слишком хилым.

Буры в Эгерсунне

В 1861 году к ним заглянул горный мастер Ларссон, старый друг покойного отца. Он собирал отряд в двадцать человек в Норвегию, в округ Эгерсунн: искать там залежи железной руды. Ларссон позвал с собой и мальчика. Мать отпустила.

Ларсу Магнусу было пятнадцать. Его поставили носить буры между кузнецом и разведочными шурфами и помогать кузнецу в работе. Он лазил в тёмные сырые шахты, таскал тяжёлое железо, и это было тяжело для подростка. Зато платили сравнительно хорошо, и часть денег можно было отправлять домой.

Кузнец отряда однажды уехал в город и пропадал там, по выражению самого Ларса Магнуса, «недопустимо долго». Тогда работу кузнеца взял на себя пятнадцатилетний помощник, и жалованье ему подняли.

Больше года он провёл в Норвегии. Потом горный мастер свернул разведку: руда оказалась невыгодной.

Печатки по вечерам

Вернувшись домой, он сам повёл поиски железной жилы в Йёссе-херад, к северу от Арвики. Жила оказалась пустой. Тогда он пошёл на стройку железной дороги у норвежской границы. Работал землекопом, «раллером», как в Швеции называли таких строителей, и ещё несколько лет мотался между рудниками и путейскими работами по обе стороны границы.

Деньги у него появились не от лопаты. По вечерам он гравировал маленькие латунные печатки и продавал их. Резец у парня был точный, печатки находили покупателей, и понемногу у него впервые завелись собственные сбережения.

На эти сбережения он решил выучиться ремеслу. Ему хотелось к машинам, к металлу, к точной работе. Он пошёл учеником к кузнецу Юханнесу Хильту в Грофос. Хильт заболел и пристроил ученика к другому мастеру, Нильсу Андерссону. Там Ларс Магнус впервые встал за токарный станок.

Андерссон потом перешёл на железоделательный завод в Шарлоттенберге и взял ученика с собой. Ларс Магнус вспоминал это время с особым чувством: по вечерам он впервые смог читать книги и журналы по механике и физике.

В 1864 году, восемнадцатилетним, он работал у кузнеца Смедмана в Арвике, потом у Кнута Бергмана в Карлстаде. В Карлстаде он подружился с другим подмастерьем, Карлом Юханом Веннбергом. Вдвоём они и задумали ехать в столицу.

В сентябре 1867 года приятели отправились в Стокгольм. На полпути Веннберг передумал и повернул назад. Ларс Магнус добрался до столицы один. Ему был двадцать один год. Аттестата у него не было, диплома тоже, только пять классов деревенской школы.

Неделя на пробу

Найти место в столичных мастерских без бумаг оказалось трудно. Помогла та самая печатка. В Стокгольмском техническом музее рассказывают, что удача улыбнулась ему, когда он показал одну из своих печаток в телеграфной мастерской «Эллер и К°».

Хозяин мастерской, Хенрик Эллер, взял его на неделю испытательного срока. Через неделю парня оставили. Мастерская делала в основном телеграфные аппараты и была настоящей школой для будущих шведских связистов. Там Эрикссон выучился на инструментального мастера и проработал шесть лет.

Работал он так, что Эллер сам рекомендовал его на государственную стипендию для учёбы за границей. В начале 1870-х Ларс Магнус уехал в Германию и Швейцарию. Дольше всего он пробыл в Берлине, у «Сименс и Гальске». Самого Вернера Сименса он, как пишут историки компании, глубоко уважал.

В 1875 году он вернулся в Стокгольм, к Эллеру. Мастерская тогда была на пике: пятьдесят восемь работников, тридцать шесть станков. Эллер предложил вернувшемуся мастеру стать управляющим производством. Эрикссон отказался. А в начале 1876 года и вовсе уволился.

Кухня на Дроттнинггатан

1 апреля 1876 года Ларс Магнус Эрикссон и его бывший товарищ по мастерской Эллера Карл Юхан Андерссон открыли собственное дело. Фирма называлась «Л. М. Эрикссон и К°» и была записана как механическая мастерская.

Под мастерскую сняли помещение в доме 15 по Дроттнинггатан, в самом центре Стокгольма. Площадь была тринадцать квадратных метров, бывшая кухня. Андерссон вложил 1450 крон, Эрикссон 868 крон и 71 эре.

Свою долю Ларс Магнус взял в долг у Марии Стрёмберг из вермландского Нюгорда. Почему она одолжила денег бывшему подмастерью, историки компании объясняют осторожно: по их версии, он одно время был недолго помолвлен с одной из её дочерей.

— Нам удалось наскрести на два токарных станка и инструмент для трёх верстаков, — вспоминал потом Эрикссон.

Был у них и подручный. Двенадцатилетний Габриэль Бильдстен, сын женщины, у которой Эрикссон снимал комнату, делил верстак с молодым талантливым мастером по фамилии Брунског.

Первый платный заказ пришёл через пять дней после открытия. 6 апреля пожарная команда Стокгольма принесла в починку механические указатели. Счёт составил две кроны.

Потом был заказ серьёзнее. Директор телеграфа Шведских железных дорог Й. Сторк попросил улучшить приёмники сигнальных телеграфов. За два аппарата фирма выставила счёт на 860 крон, и это была заметная доля всего оборота первого года. По отзыву биографа Хемминга Юханссона, мастерская быстро заслужила славу заведения, где работают хорошо и надёжно.

В конце 1876 года из кухни переехали на Якобсбергсгатан, 23, ещё через год на Лэстмакаргатан, 29, где поставили маленькую кузницу. Работников стало семеро.

Шесть телефонов за три кроны

В 1877 году до Швеции докатилась новинка из Америки, телефон Александра Грэма Белла. 17 декабря стокгольмский торговец Нума Петерсон выставил в своём магазине на Хамнгатан пятьдесят телефонов с принадлежностями. Среди первых покупателей был Ларс Магнус Эрикссон.

Его мастерская тогда стояла на Якобсбергсгатан, 23. Говорят, сосед по той же улице, Хенрик Альборг из дома 11, протянул с ним общую линию, и двое мужчин проверяли её, переговариваясь друг с другом.

4 марта 1878 года в конторской книге фирмы впервые появилось слово «телефон». Нума Петерсон отдал в починку шесть аппаратов. Ремонт обошёлся ему в три кроны.

Весь 1878 год телефонная работа Эрикссона в основном так и выглядела: он скупал и чинил телефоны Белла. В Швеции они не были защищены патентом и часто ломались. Эрикссон разбирал их, изучал и думал, как сделать прочнее и проще. В Техническом музее пишут, что он сделал аппарат менее громоздким, а голоса в нём звучали чище.

Его бывший товарищ по мастерской Эллера, О. Г. Эклёф, вспоминал, что в начале 1878 года они вдвоём собрали двенадцать телефонов по образцу Белла. Эклёф хранил свои экземпляры ещё полвека. От Эрикссона не уцелело ни одного.

14 ноября 1878 года Эрикссон продал первые телефоны собственной конструкции, пару аппаратов для фирмы Бреденберга. К концу года разошлось двадцать две пары. Корпуса у всех были из сосны.

Сам он потом объяснял успех без всякого пафоса. Принципы придумали другие, говорил он, а сила фирмы была в том, чтобы воплотить эти принципы в такой практичной форме, которая завоюет доверие публики.

Невеста семнадцати лет

В том же 1878 году, 6 апреля, Ларс Магнус женился. Невесту звали Хильда Симонссон, она была дочерью Петруса Симонссона, смотрителя королевских конюшен. Жениху был тридцать один год. Хильде семнадцать, она ещё считалась несовершеннолетней, и на свадьбу пришлось просить разрешения у короля.

Хильда сразу вошла в дело. Первые медные катушки для телефонов она мотала сама, дома, на кухне. Мотала годами, иногда даже лёжа в постели, со станком для намотки на коленях. Когда производство выросло, она возглавила целый отдел женщин-намотчиц.

За три года у них родились трое детей: Юхан, Густаф и Анна. Когда Анне было всего шесть недель, двухлетний Юхан умер. Через одиннадцать лет родился младший, Ларс Магнус, которого дома звали Лалле.

Белл против Эрикссона

В 1880 году американская компания Белла построила в Швеции первые телефонные сети. Для маленькой стокгольмской мастерской это была прямая угроза: иностранец пришёл на её собственный рынок.

В начале 1880 года у Эрикссона работали десять человек. А в 1881 году телефонное общество города Гевле устроило испытание: сравнили аппараты Белла и Эрикссона. Испытатели решили, что шведские телефоны проще, прочнее и красивее. Заказ достался Эрикссону.

Сохранились письма супругов друг другу за 1881 год. По ним видно, что Хильда участвовала и в этой первой крупной сделке. Поэтому шведские историки в последние годы пишут о ней как об участнице основания и становления фирмы, а не только как о жене фабриканта.

Слова мальчишки-посыльного

Историки компании пересказывают и такую историю. Габриэль Бильдстен, тот самый мальчик-подручный, однажды сказал владельцу одного магазина: «Мой хозяин делает телефоны куда лучше».

Слова дошли до Хенрика Туре Седергрена, молодого инженера, который задумал телефонную сеть для всего Стокгольма. Седергрен пришёл в мастерскую и впервые увиделся с Эрикссоном. Сам Эрикссон к планам Седергрена отнёсся с сомнением: у того, считал он, не хватало практического технического опыта.

И всё же в 1883 году они начали работать вместе. Седергрен основал Стокгольмское общее телефонное общество, Эрикссон делал для него аппараты и коммутаторы. С этого сотрудничества фирма и пошла в настоящий рост.

В 1884 году она переехала в новое здание на Тулегатан, 5, тогда это была окраина города. Работников было уже девяносто четыре. В том же году фирма выпустила первый в Европе многопозиционный коммутатор, и многие такие коммутаторы прослужили больше пятидесяти лет.

В 1885 году Эрикссон соединил микрофон и слуховую трубку в одном корпусе. Именно эта «микротелефонная» трубка, которую удобно держать в одной руке, сделала его имя знаменитым среди телефонных инженеров.

К 1895 году у фирмы было пятьсот работников и семнадцать тысяч двести тридцать семь аппаратов в год. В 1896 году её преобразовали в акционерное общество с капиталом в миллион крон, а Эрикссон стал директором и председателем правления.

С семи утра до двух ночи

На фабрике рассказывали, как выглядел его день. В семь утра Эрикссон уже был в цехах и смотрел, кто что делает. Потом шёл в контору разбирать договоры. А вечером садился за чертёжную доску и часто сидел над ней до двух часов ночи. В истории компании про него так и написано: Ларс Магнус Эрикссон жил своей работой.

Юристов он не любил. Считал, что его слова вполне достаточно, как и было принято у деловых людей его времени. Работал основательно и неторопливо, халтуры не терпел, сомнительных сделок сторонился. Некоторые считали его законченным пессимистом.

К высшему образованию он относился с подозрением и посмеивался над «бумажными инженерами». Первых выпускников технических институтов фирма наняла только лет через двадцать после основания. Зато у самоучки из Вермланда был нюх на способных людей, и он доверял молодым. Аксель Бострём пришёл к нему двадцатилетним, а в тридцать шесть возглавил компанию.

Платил Эрикссон сравнительно хорошо, рабочий день держал по тем временам коротким. В 1889 году на фабрике завели больничную кассу, а с 1891 года её члены и их семьи лечились бесплатно.

К патентам у него было особое отношение. Он рассуждал так: многие вещи, которые делает его фирма, были бы невозможны, если бы патентные законы работали слишком хорошо. Когда норвежские фирмы стали копировать его телефоны, он не возражал. Его собственные аппараты, по признанию шведских биографов, во многом повторяли модель «Сименса».

И ещё одна его странность. Поначалу он не верил, что телефон понадобится всем. Считал его игрушкой для состоятельной публики. Человек, чья фирма отправляла десятки тысяч аппаратов в разные страны, поначалу не видел в них массового товара.

Песни для стен

Он был застенчив до крайности. Современники вспоминали, что известность была ему неприятна, а поклонения он не выносил. Если узнавал, что его собираются чествовать, часто просто уезжал из города.

В пятидесятый день рождения уехать не вышло. Поэтому певцы с фабрики пели, а виновник торжества слушал их из соседней комнаты. Тот самый вечер, о котором Кульберг потом писал, что песни достались стенам.

«Ухожу. Спасибо и прощайте»

В 1900 году, в пятьдесят четыре года, Эрикссон оставил пост директора компании. Причиной называли здоровье: работа его вымотала. Преемником он сам предложил Акселя Бострёма. Историки объясняют и другое. Эрикссону нужно было держать в руках каждую мелочь, а фирма разрослась так, что за всем уследить стало невозможно.

В 1903 году он вышел из правления и окончательно покинул фабрику. Последние его слова на заводе записали: «Ухожу. Спасибо и прощайте». Ещё через пару лет он продал оставшиеся акции.

Ферма в Альбю

Ещё в 1895 году Эрикссон купил усадьбу Альбю у озера Альбюшён, к югу от Стокгольма. Там он задумал образцовое хозяйство. Восстановил главный дом, построил новый хозяйственный двор. Ферма была механизирована и электрифицирована, а в огромном современном коровнике стояли телефоны и хитроумные приспособления его собственной выдумки.

Бывший батрак, которого когда-то сочли слишком хилым для крестьянской работы, на шестом десятке взялся за землю всерьёз. Он рационализировал хозяйство и перестраивал его по последнему слову техники.

В 1906 году он купил по соседству вторую усадьбу, Хогельбю, и долго её перестраивал. Многие новые постройки чертил сам, часто из бетона. В 1916 году Альбю перешло к сыну Густафу, а Ларс Магнус с Хильдой переехали в Хогельбю. Младший сын, Лалле, умер в 1921 году от туберкулёза.

Отказ от докторской степени

В декабре 1909 года Стокгольмская высшая школа предложила Эрикссону звание почётного доктора философии. Человек, у которого за плечами было пять классов деревенской школы, вежливо отказался.

В ответе он написал старомодным канцелярским слогом, что слишком ясно сознаёт, насколько ему недостаёт оснований для такой почести.

С годами у него садилось зрение. В последние годы он уже не мог ни читать, ни работать за чертёжной доской. В 1921 году семья отпраздновала его семидесятипятилетие на террасе в Хогельбю.

Могила без камня

Ларс Магнус Эрикссон умер днём 17 декабря 1926 года у себя дома, в Хогельбю, от кровоизлияния в мозг. Ему было восемьдесят лет.

Похоронили его через пять дней на кладбище при церкви в Боткирке, к югу от Стокгольма. Надгробных речей не было: так он просил. И камня на могиле нет до сих пор, тоже по его воле. Хильда пережила мужа на пятнадцать лет и похоронена рядом с ним.

Памятный камень всё-таки появился, только не там. В 1946 году, к столетию со дня рождения, его поставили в родном приходе Вермског. А хутор Нордтумта, где он родился, стал музеем.

Его имя носит компания, которая работает по всему миру. А сам он, судя по всему, предпочёл бы, чтобы о нём не говорили вовсе. Вспоминал он о своей жизни скупо. Но одну историю из детства всё-таки записал сам: как мальчишкой сделал из старой оловянной посуды десятиэровые монетки, как приезжал ленсман из Гиллберги и как после того выговора он впервые задумался о серьёзных вещах.