Перекупщик Жора стоял на повороте с трассы каждую осень, сколько в Пожне себя помнили. Сначала там стоял его отец, на синем «Москвиче» с прицепом, потом сам Жора, на белой «Ниве» и с тем же прицепом, только перекрашенным в зелёный. Под тентом напольные весы с облезлой площадкой, на ящике тетрадка в клетку, в нагрудном кармане пачка сторублёвок под аптечной резинкой. В этом октябре клюква у Жоры шла по сто сорок за килограмм.
Болото за деревней называли Чистым мхом. Шесть километров кочек, сосенки по колено, а между ними клюква, крупная, тёмная, тяжёлая, как дробь из вишнёвого стекла. Хорошая сборщица набирала за день два ведра. В ведро входило шесть с половиной, семь килограммов, если ягода сухая. Выходило рублей девятьсот с ведра за день внаклонку, в резиновых сапогах, с мошкой до первых заморозков и с поясницей, которая к вечеру не разгибалась.
Во вторую субботу октября у магазина остановилась серая «Лада Ларгус» с городскими номерами. Из неё вышел мужчина под сорок, в синей ветровке и в ботинках, которые на Чистом мху не прожили бы и часа. Он подошёл к доске объявлений у крыльца, где висели расписание автолавки и бумажка про пропавшую козу, и прикнопил свой лист.
«Куплю клюкву. 280 рублей за кг. Расчёт сразу, наличными. Илья». Ниже номер телефона.
На лавке у крыльца сидели двое. Колька Мухин, тракторист, курил и щурился. Рядом, вытянув ноги, сидел Степан Горохов.
Степану было сорок семь. Двадцать шесть из них он провёл за рычагами, сначала в совхозе, потом, когда совхоза не стало, в фермерском хозяйстве в Заречье. Широкий, неторопливый, с тёмными от масла трещинами на пальцах, которые не отмывались ничем. Мотоблоки, косилки, насосы, пилы со всей Пожни рано или поздно оказывались у него в гараже. Поэтому, когда Степан говорил, его слушали.
Он встал, подошёл к доске, прочитал объявление и хмыкнул.
— Двести восемьдесят, — сказал он вслух, ни к кому особенно не обращаясь. — Мужики, у нас тут благотворитель приехал.
— Не благотворитель, — ответил приезжий, не обидевшись. — Закупщик. Илья Ветлугин.
Он протянул руку. Степан пожал её коротко и крепко, как жмут руку человеку, которому ещё не решили верить.
— И зачем тебе, закупщик, переплачивать вдвое? — спросил Степан.
— Мне нужно много ягоды. Хорошей.
— Жора берёт хорошую по сто сорок.
— А я беру по двести восемьдесят, — сказал Илья.
Из магазина вышла продавщица Вера Игнатьевна, вытирая руки о фартук. За ней высунулись две женщины с сумками. Разговор у крыльца в Пожне был событием, особенно в субботу.
Степан повернулся к ним, как будто объяснял не приезжему, а своим.
— Я вам скажу, как это будет, — проговорил он медленно. — Неделю он платит дорого. Наличными, всё честно. Народ тащит, радуется. Потом подгоняет машину, забирает всё разом и говорит: деньги, люди добрые, переводом, в понедельник. И больше мы его не видим. Сначала дорого, потом кинет. Проходили.
— Стёпа, ну что ты сразу, — сказала Вера Игнатьевна.
— Проходили, Вера Игнатьевна, — повторил Степан. — Ты сама помнишь.
Вера помнила. Помнила вся Пожня. В четырнадцатом году приезжал один, Кругликов, на чёрном джипе, представлялся фермером, говорил про собственный перерабатывающий цех. Давал по двести, когда Жорин отец платил девяносто. Первые две недели расплачивался на месте, до копейки. Потом пригнал грузовик, забрал девятьсот килограммов «под реализацию», обещал рассчитаться через неделю. Через неделю телефон Кругликова не отвечал. Через месяц номер перестал существовать. Сто восемьдесят тысяч на всю деревню. Для Пожни это были не деньги, это была зима: дрова, лекарства, сапоги внукам к школе.
Илья выслушал всё это молча. Потом сказал:
— Я снял дом у Ряпосовых, у пруда, до конца месяца. Кто принесёт ягоду, заплачу сразу. Весы у меня электронные, табло видно. Можете смотреть, можете своими перевешивать.
— Червяка на крючок тоже бесплатно насаживают, — сказал Степан и сел обратно на лавку.
Колька Мухин засмеялся. Женщины с сумками переглянулись. Илья кивнул всем сразу, сел в машину и поехал к пруду.
Вечером того же дня, когда над Пожней уже стояли сумерки и в окнах загорался свет, Нина Горохова вышла через огород к старому гумну. В руках у неё было два эмалированных ведра, накрытых марлей. Ягоду она набрала в пятницу на дальнем краю мха и поставила в сенях для Жоры, который обычно объезжал дворы по воскресеньям.
Степан смотрел телевизор и ругал прогноз погоды. Он не видел, как жена вышла. А если бы и видел, решил бы, что она понесла вёдра к соседке.
Дом Ряпосовых стоял пустой третий год. Хозяева перебрались к детям в райцентр и пускали кого придётся, лишь бы печь топили. Илья открыл на первый же стук. В сенях горела лампочка без абажура, на табуретке стояли весы с зелёными цифрами.
— Здравствуйте, — сказал он. — Проходите.
— Не пойду, — ответила Нина. — Тут взвесь.
Он взвесил оба ведра, потом пересыпал ягоду в свой ящик и взвесил пустые вёдра отдельно. Тара на табло, вес на табло. Он ничего не скидывал «на мокроту», как скидывал Жора, триста граммов с ведра, даже если ягода была сухая, как порох.
— Тринадцать восемьсот, — сказал Илья. — Три тысячи восемьсот шестьдесят четыре.
Он отсчитал деньги на крышке ящика, тысячными и сотенными, и подвинул к ней. Нина пересчитала дважды. Губы у неё шевелились.
— Это за два ведра? — спросила она.
— За два.
Жора за те же два ведра дал бы ей тысячу девятьсот. С вычетом «на мокроту» и того меньше.
— Ты только Степану не говори, — сказала Нина, убирая деньги в карман куртки.
— Я никому не говорю, кто сколько приносит, — ответил Илья. Он раскрыл толстую тетрадь в клеёнчатой обложке и что-то записал. — Но себе записываю. Всех.
— Пиши, — разрешила Нина. — Себе можно.
Дома она сунула деньги в жестяную банку из-под гречки на верхней полке, за мешком с сахаром. Туда Степан не лазил никогда, потому что считал, что гречка растёт прямо в банке.
В воскресенье утром к Ряпосовым пошёл дед Паша. Павел Ефимович Курочкин, семьдесят девять лет, бывший совхозный пчеловод, ходил на мох до сих пор, с палкой и складным стульчиком. Ягоды у него было неполное ведро, четыре килограмма ровно. Обратно он шёл через всю деревню медленнее обычного и у магазина остановился.
— Тысяча сто двадцать, — объявил он, развернув деньги веером. — Сразу. Вот они.
— Наживка, — сказал Степан с лавки. — Я же говорил.
— Ну и пусть наживка, — ответил дед Паша. — Я её съел, а крючка не почувствовал.
Мужики засмеялись, но к Ряпосовым никто не пошёл. За неделю туда сходили человек пять, и все как будто случайно, по одному, с пакетами, а не с вёдрами. Остальные выжидали. Степан Горохов слишком уверенно говорил про Кругликова, и Кругликова слишком хорошо помнили.
Жора, когда узнал, приехал в Пожню в будний день, чего не делал никогда. Постоял у магазина, послушал, а наутро поднял цену до ста семидесяти.
— Городской вашу ягоду в Москву повезёт, по тыще за кило сдаст, — говорил он каждому, кто подходил к «Ниве». — А вам потом копейку кинет, и то если повезёт. Я-то здесь двадцать лет стою. И отец мой стоял.
— Вот, — сказал Степан вечером на лавке. — Жора свой. Он хоть тридцатку накинул по-честному. А этот вообще неизвестно кто.
Нина в тот вечер чистила картошку и молчала. Двадцать лет она носила ягоду Жоре и двадцать лет считала в уме, сколько это будет за ведро, а сколько за сезон, а сколько на зиму. Сто сорок, сто семьдесят, двести восемьдесят. Она умела считать не хуже мужа. Просто муж считал вслух.
В четверг Вера Игнатьевна по просьбе Ильи собрала народ в старом клубе, где по вторникам работала библиотека, а по праздникам ставили столы. Пришло человек тридцать, почти вся Пожня, кто ещё ходил на мох. Сели на скрипучие откидные кресла, оставшиеся с тех времён, когда здесь крутили кино. Степан встал у стены, скрестив руки.
Илья вышел вперёд с той же тетрадью в клеёнке.
— Через неделю, в субботу, двадцать четвёртого, придёт машина из моего цеха, — сказал он. — Встанет у въезда, у остановки, в десять утра. Заберу всё, что наберёте. Плачу на месте, по двести восемьдесят, наличными.
— А цех где? — спросила Вера Игнатьевна.
— В городе. Делаю морсы.
— Двести восемьдесят на, допустим, шестьсот кило, — сказал Степан от стены, не повышая голоса. — Это сто шестьдесят восемь тысяч. Ты их наличными в мешке привезёшь?
— Привезу, — ответил Илья.
— А зачем тебе так дорого? Морсы твои что, из золота? Скажи по-человечески, почему вдвое, и все разойдёмся довольные.
Илья помолчал. Повертел тетрадь в руках. Все видели, что ответ у него есть и что он его не говорит.
— Цена у меня такая, — сказал он наконец. — Причины мои.
— Слышали? — Степан развёл руками и повернулся к залу. — Причины у него свои. Кругликов тоже не рассказывал, зачем ему наша ягода.
— А деньги-то он платит, — подал голос дед Паша из второго ряда.
— Кругликов тоже первые две недели платил, Павел Ефимович, — ответил Степан. — Я ни у кого ничего не отнимаю. Хотите нести, несите. Только потом, когда он в понедельник трубку не возьмёт, ко мне не приходите.
Зал загудел. Кто-то соглашался со Степаном, кто-то с дедом Пашей, две соседки, Клава и Зоя Рябинины, заспорили так, что их пришлось разводить. Илья подождал, потом сказал «в субботу, в десять» и ушёл, не прощаясь, потому что прощаться было не с кем, на него никто не смотрел.
Нина сидела в последнем ряду и не сказала ни слова.
На следующее утро, в пятницу, Степан ушёл в Заречье к семи. В половине восьмого Нина вышла из дома с двумя вёдрами и пошла не к ближнему краю мха, где ходили все, а на дальний, к Сухой гриве, за три километра, где кочки выше и людей не встретишь.
Туман лежал над болотом низко, белым одеялом, и из него торчали только верхушки сосенок. Мох проседал под сапогом и тут же поднимался обратно. Клюква после ночного холода была твёрдая, ледяная, она щёлкала о дно ведра, как горох. Нина собирала руками, без совка, потому что совок рвёт плети и на следующий год ягоды будет меньше. Так её когда-то учила мать, так она учила дочь, которая теперь жила в Твери и на мох не ходила.
К полудню набралось полтора ведра. Больше она взять не успевала: к шести Степан возвращался голодный, и обед должен был стоять на плите. Ягоду она понесла прямо к Ряпосовым, огородами, через тот же пролом в заборе у гумна.
— Семь шестьсот, — сказал Илья, глядя на табло. — Две тысячи сто двадцать восемь.
— Записал? — спросила Нина.
— Записал.
— А почему ты им не сказал? — вдруг спросила она. — Вчера в клубе. Ты же знаешь, почему так платишь. Видно было.
Илья закрыл тетрадь.
— Скажу, — ответил он. — В субботу. Если до субботы кто-нибудь придёт к машине.
Неделя тянулась долго. Степан ходил мрачный и деловитый, как перед уборочной. С Ильёй, когда сталкивался у магазина, здоровался кивком. В пятницу вечером Колька Мухин рассказал на лавке, что видел, как к Ряпосовым огородами шли Рябинины, обе, с вёдрами. Потом ещё кто-то. Потом ещё.
— Пусть идут, — сказал Степан. — Взрослые люди. Завтра посмотрим.
В субботу, двадцать четвёртого, к десяти утра у въезда в Пожню собралась половина деревни. Стояли у бетонной остановки, где автобус до райцентра останавливался два раза в неделю. Многие пришли с вёдрами, с мешками, с пластиковыми корзинами, обмотанными бечёвкой. Многие пришли без ничего, просто посмотреть. У поворота с трассы, метрах в трёхстах, стояла белая Жорина «Нива» с прицепом. Жора сидел за рулём, открыв дверь, и курил. Ждал. Если городской не приедет или приедет без денег, вся эта ягода через час будет у него.
Степан пришёл с Колькой, без вёдер. Встал чуть в стороне, у столба, скрестив руки на груди. Нина стояла рядом с Верой Игнатьевной и держала в руках пустую сумку. Она сама не знала, зачем взяла сумку.
Илья подъехал на своём «Ларгусе» без пяти десять. Вышел, поздоровался со всеми сразу, встал у обочины. Под мышкой у него была синяя пластиковая папка на кнопке.
В десять ноль три из-за поворота показалась грузовая «газель» с белым тентом. Она медленно прошла мимо Жориной «Нивы», свернула на просёлок, переваливаясь на ямах, и остановилась у остановки. Водитель, молодой парень в оранжевой жилетке, спрыгнул, откинул задний борт. В кузове стояли пустые пластиковые ящики, штабелями, и большие напольные весы.
Народ притих. Стало слышно, как у Жоры в «Ниве» играет радио.
Илья положил папку на капот «газели» и щёлкнул кнопкой.
— Прежде чем начнём, — сказал он громко. — Здесь все, кто сдавал мне ягоду за эти две недели. Сколько сдал, сколько получил. Можете подойти и посмотреть. Можете спросить у каждого, обманул я кого-нибудь или нет.
Он вынул из папки листы, исписанные ровным почерком в линейку, и положил сверху.
Степан отошёл от столба, подошёл к капоту и наклонился. Он хотел посмотреть, сколько там фамилий. Пять, шесть, десять, сколько этот приезжий успел купить на свою наживку.
Первой строкой на первом листе стояло:
«Горохова Н. В. — 13,8 кг — 3864 р. — получено».
Второй строкой:
«Горохова Н. В. — 7,6 кг — 2128 р. — получено».
Степан выпрямился. Медленно повернул голову и нашёл глазами жену. Нина стояла рядом с Верой Игнатьевной и держала свою пустую сумку обеими руками.
Все видели, куда он смотрит. Колька Мухин перестал жевать спичку.
— Я, Стёпа, — сказала Нина. Голос у неё не дрогнул, только стал тише. — В тот же вечер понесла. Те два ведра, что для Жоры стояли. А потом ещё на Сухую гриву ходила.
— В тот же вечер, — повторил Степан.
— Ты у магазина говорил, а я считала, — ответила Нина. — Сто сорок и двести восемьдесят. Я двадцать лет считаю. Он заплатил сразу. Оба раза.
Степан долго молчал. Потом отвернулся от жены к Илье, и все увидели, что лицо у него не злое, а усталое.
— Ладно, — сказал он. — С ней ты расплатился. Так и Кругликов расплачивался, по мелочи, до последней машины. Ты мне одно скажи, Илья. Вслух, чтобы все слышали. Зачем тебе двести восемьдесят? Если опять «причины мои», я сейчас пойду к Жоре и людей за собой уведу. И уведу, ты знаешь.
Илья посмотрел на него. Потом на людей у остановки, на вёдра, на мешки, на Жорину «Ниву» вдалеке. Потом вынул из папки ещё один лист, не рукописный, а печатный, с синей печатью внизу.
— Это закупочная ведомость консервного комбината, — сказал он. — Областного, вы его морс в магазине видели, в пакетах с журавлём. Позапрошлый год, клюква. Комбинат платил оптовику четыреста десять за килограмм. Оптовик платил таким, как Жора, двести шестьдесят. Жора платил вам сто сорок. А внизу, вот тут, моя подпись.
Он поднял лист, чтобы видели все.
— Я одиннадцать лет работал на комбинате снабженцем, — продолжал Илья. — Ягоду закупал. Клюкву, бруснику, чернику. Каждую осень садился с калькулятором и думал, как бы оптовику дать на десять рублей меньше. За это меня хвалили и давали премию. Я ни разу не подумал, сколько из этих денег доходит до той, кто ползает по кочкам. Мне это было не нужно знать. Цифры были не мои, ягода была не моя.
У остановки стало совсем тихо. Даже водитель «газели» перестал стучать бортом.
— А потом мне стало нужно, — сказал Илья. — У меня бабушка отсюда. Анна Ильинична Ветлугина. Жила в крайнем доме у колодца, до третьего года.
— Нюра! — ахнула Вера Игнатьевна. — Нюрин внук?
— Нюрин, — кивнул Илья.
Женщины постарше зашептались разом. Нюру Ветлугину помнили. Маленькая, сухая, в синем платке, лучшая сборщица на всём Чистом мху, приносила по три ведра там, где другие набирали два. Уехала к дочери в город, когда стали отказывать ноги, и дом у колодца потом купили дачники.
— Я у неё каждое лето жил, — сказал Илья. — В девяносто седьмом мне было девять. Я ей вёдра носил на поворот, к Жориному отцу. Он вешал на тех же весах, что и сейчас у Жоры стоят, и с каждого ведра скидывал триста граммов на мокроту. Даже если ягода была как порох. Бабушка ни разу не спорила. Я спросил её однажды, почему. Она сказала: «А куда я с ней пойду, Илюша? В город на автобусе?»
Он помолчал.
— Бабушка жива. Ей восемьдесят шесть, она живёт у меня. Три года назад я принёс домой комбинатовский морс, тот, с журавлём. Она прочитала на пакете «из отборной северной клюквы» и спросила, сколько сейчас платят тем, кто собирает. Я сказал: сто сорок. Она сказала: «Ну вот. А я думала, ты там у них хоть что-нибудь поменял».
— И всё? — спросил кто-то из задних.
— И всё, — ответил Илья. — Больше она ничего не сказала. Ей и не надо было. На следующую осень я ушёл с комбината. Снял две комнаты на окраине, купил котёл, пастеризатор, нанял трёх девчонок. Варю морс. Сдаю в четырнадцать кафе и в две школьные столовые. Без оптовика, без Жоры, без журавля на пакете.
Он вынул третий лист.
— Вот расчёт. Это не для красоты, можете проверить хоть на калькуляторе. С килограмма ягоды выходит шесть литров морса. Литр уходит в кафе по сто десять. После сахара, бутылок, аренды, бензина и трёх зарплат у меня с литра остаётся двадцать два рубля. С вашего килограмма сто тридцать два рубля мне. Я не благотворитель, Степан. Я зарабатываю. Просто те деньги, что раньше оседали у оптовика и на повороте, я отдаю вам.
— Почему в клубе не сказал? — спросил Степан. Голос у него был хриплый.
— Стыдно было, — ответил Илья. — Приехать в бабушкину деревню и сказать: здравствуйте, это я вам одиннадцать лет цену ставил. Думал, буду платить, и всё само станет понятно. Не стало. Ты прав был, что спрашивал.
Степан взял у него ведомость с синей печатью. Долго смотрел на подпись внизу, будто сверял почерк с чем-то. Потом аккуратно положил лист обратно на капот, придавил ладонью, чтобы не унёс ветер.
— Теперь я скажу, — проговорил он. — Раз уж все тут.
Он обернулся к людям.
— Кругликова в четырнадцатом году сюда привёз я. Мы с ним в райцентре познакомились, на рынке запчастей. Он мне про свой цех рассказывал, про холодильники, я уши развесил. Я его к Вере в магазин привёл. Я по дворам ходил и говорил: человек серьёзный, я ручаюсь. Девятьсот килограммов вы ему отдали, потому что я ручался. Вот с тех пор я и решил: больше никого сюда не приведу и никому не дам привести. Чтобы второй раз так не было.
Он замолчал. Нина смотрела на мужа так, будто видела его впервые за двадцать пять лет.
— Знали мы это, Стёпа, — сказал дед Паша негромко. — Все знали. Кругликов тот у тебя в гараже сидел, вся деревня видела. Только ты один думал, что мы тебе это помним.
Степан кашлянул и отвернулся к «газели». Постоял так. Потом повернулся к Илье и протянул руку, уже не коротко, а как положено.
— Я неправ был, — сказал Степан. Сказал громко, на всю остановку, и, наверное, на трёхстах метрах его было слышно даже в Жориной «Ниве». — Две недели неправ. Извини.
— Ты спрашивал правильно, — ответил Илья, пожимая руку. — Это я отвечал неправильно.
— Ну, — сказал Степан и оглядел вёдра. — Чего стоим тогда? Давай я вешать буду. Меня тут знают, мне поверят. И на мокроту скидывать не дам.
Он сам вытащил из кузова напольные весы, поставил их на ровное место у остановки, проверил пустыми ящиками ноль. Илья сел на подножку «газели» с тетрадью и пачкой денег. Степан выкрикивал фамилию и вес, Илья записывал и отсчитывал, а водитель в оранжевой жилетке таскал полные ящики в кузов.
Клава Рябинина, двадцать килограммов триста. Зоя Рябинина, восемнадцать ровно. Курочкин Павел Ефимович, девять шестьсот. Мухин Николай, который, как выяснилось, тоже ходил на мох тайком от мужиков, одиннадцать двести.
К часу дня через весы прошло шестьсот двенадцать килограммов. Илья отсчитал последнему из очереди и закрыл тетрадь. Сто семьдесят одна тысяча триста шестьдесят рублей ушли из брезентовой сумки по карманам Пожни.
Жорина «Нива» к тому времени у поворота уже не стояла.
Домой Гороховы шли вдвоём, по просёлку, мимо почерневших после дождей стогов. Нина несла свою пустую сумку, Степан нёс руки в карманах.
— Деньги-то где? — спросил он, не глядя на жену.
— В банке с гречкой, — ответила Нина. — На сапоги тебе. Твои третий год текут, ты их изолентой мотаешь.
Степан остановился. Посмотрел на свои сапоги, на синюю изоленту на левом голенище.
— Завтра на мох пойдёшь? — спросила Нина.
— В этих? — сказал Степан.
— В этих, — ответила Нина. — Новые в понедельник купим. А ягода ждать не будет.
Утром в воскресенье Пожня видела, как Степан Горохов с двумя вёдрами идёт за женой к Чистому мху. Шёл он медленно, потому что не ходил туда лет пятнадцать, и левый сапог у него при каждом шаге тихо хлюпал.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
