Хор «Калинушка» репетирует в районном Доме культуры посёлка Озёрки по средам и пятницам, с шести до восьми, в малом зале на втором этаже. Девятнадцать человек: бухгалтер из налоговой, две продавщицы, библиотекарь Света, повар школьной столовой, бывший машинист тепловоза с басом, от которого звенят стёкла в рамах. Двадцатый год хором руководит Аркадий Борисович Чеботарёв, баянист, человек мягкий, с привычкой протирать очки, когда не знает, что сказать.
Первый голос в «Калинушке» держат две женщины. И все двадцать лет держат его так, будто это не голос, а последнее место в отходящем автобусе.
Зинаида Фёдоровна Крюкова, шестьдесят семь лет. Тридцать восемь из них она проработала закройщицей на районной швейной фабрике, пока фабрику не закрыли. Высокая, прямая, с короткой седой стрижкой. Ткань до сих пор трогает двумя пальцами, как хозяйка на рынке трогает помидор, и через секунду говорит, сколько в ней синтетики. Голос у неё сильный, звонкий, на верхах отдаёт металлом.
Раиса Ильинична Гладышева, шестьдесят четыре. Тридцать шесть лет вела у девочек в средней школе домоводство: фартуки, юбки-шестиклинки, прихватки, вышивка гладью и крестом. Невысокая, круглая, в очках на цепочке. Голос мягкий, тёплый, а дыхания хватает на такую длинную фразу, на какой остальные ломаются посередине.
Не здороваются они с октября две тысячи шестого года.
В тот год Аркадий Борисович только принял хор и сразу повёз его на областной конкурс. Запев в «Позарастали стёжки-дорожки» он, не желая никого обижать, поделил пополам: первый куплет Зинаиде Фёдоровне, второй Раисе Ильиничне. На сцене Раиса Ильинична взяла дыхание на такт раньше и вступила, когда Зинаида Фёдоровна ещё тянула последнюю ноту. Зинаида Фёдоровна, не опуская подбородка, сказала вполголоса: «Куда?»
Микрофон висел ровно над ней.
Это «Куда?» услышали жюри, зал и запись, которую потом три года крутили по районному радио в передаче «Наши таланты». Хор занял третье место. Кто виноват, каждая решила для себя в тот же вечер, в автобусе, и мнения с тех пор не меняла.
С тех пор они стоят по разным краям первого ряда. Между ними Аркадий Борисович поставил альтистку Ларису Сергеевну Огородникову, и за двадцать лет она стала чем-то вроде пограничного пункта.
— Лариса Сергеевна, передайте, пожалуйста, что во втором куплете кое-кто опять торопится, — говорила Зинаида Фёдоровна, глядя в ноты.
— Лариса Сергеевна, передайте, что торопится тот, у кого дыхания на фразу не хватает, — отвечала Раиса Ильинична, глядя в окно.
Лариса Сергеевна передавала. Первые годы краснела, потом привыкла, а лет через пять начала передавать с выражением, и бас-машинист на этих местах закрывал лицо нотной папкой.
На каждый концерт обе шили себе новое платье. Сказать вслух, чьё лучше, было некому и незачем, поэтому соревновались молча. Если после концерта ко Дню пожилого человека библиотекарь Света хвалила рукава у Зинаиды Фёдоровны, через месяц у Раисы Ильиничны на воротнике появлялась вышивка, какой в районе не видели. Если Раисе Ильиничне на Масленицу дарили цветы, то к Восьмому марта у Зинаиды Фёдоровны появлялось платье с такой линией плеча, что заведующая Домом культуры ловила её в коридоре и спрашивала, где брали.
— Не брала, — отвечала Зинаида Фёдоровна. — Кроила.
И проходила мимо Раисы Ильиничны, как мимо колонны.
Запевы по-прежнему делили пополам. Куплет одной, куплет другой. Аркадий Борисович расписывал их в тетради под линейку, чтобы ни у кого не вышло на строчку больше.
Оксана появилась в «Калинушке» в июне, после концерта ко Дню медицинского работника. Станция скорой помощи выставила на концерт номер: четыре фельдшера и водитель спели под гитару «Ой, то не вечер». Водитель играл, трое фельдшеров старались, а четвёртая, худенькая, с русым хвостом и в белых кроссовках, повела вторую строфу одна, потому что остальные забыли слова.
Аркадий Борисович дослушал до конца, протёр очки и поймал её у гардероба.
— Вы где учились? — спросил он.
— В медколледже, — ответила она и тут же спохватилась. — А, вы про пение? Нигде. В машине пою, когда на вызов едем. Водитель терпит.
Оксане Ларионовой тридцать один год. Фельдшер выездной бригады, сутки через трое. Снимает однокомнатную квартиру на улице Строителей за двенадцать тысяч, на станцию ходит пешком через парк. На репетиции она стала приходить, когда позволял график, и садилась во второй ряд, к альтам, с самого краю, чтобы после суток можно было тихо уйти пораньше.
Голос у неё оказался такой, что на третьей репетиции Лариса Сергеевна, пограничный пункт, перестала петь и просто слушала. Ничего особенного Оксана не делала. Открывала рот, и звук шёл ровный, высокий, без металла и без нажима, будто его не надо было ниоткуда доставать.
Зинаида Фёдоровна и Раиса Ильинична тоже слушали. Каждая со своего края, с одинаково поджатыми губами.
В конце сентября пришло положение областного конкурса народных хоров. Конкурс назначили на последнюю субботу октября, в областном центре, за сто восемьдесят километров. Аркадий Борисович две недели ходил хмурый, протирал очки чаще обычного, а в пятницу после распевки закрыл баян и сказал:
— В «Стёжках-дорожках» запев на конкурсе поёт Оксана. Весь, оба куплета.
Стало так тихо, что слышно было, как в коридоре гудит лампа дневного света. Бас-машинист кашлянул и сделал вид, что ищет в папке ноты. Оксана во втором ряду покраснела до ушей.
— Аркадий Борисович, я же полгода всего, — тихо сказала она. — Я и на сцене-то стояла один раз.
— Вот и постоите второй, — ответил он. — Распоётесь.
Первой заговорила Зинаида Фёдоровна. Она всегда говорила первой.
— Это у кого стаж полгода, тот на областной запевает? — спросила она, не глядя ни на кого. — Двадцать лет хор держали, а теперь, значит, по скорой помощи набирать будем?
— Зинаида Фёдоровна, — начал Аркадий Борисович.
— Я своё сказала. — Она взяла сумку и пошла к двери, но у двери обернулась. — Пусть поёт. Посмотрим, как она в областной филармонии запоёт, когда в зале четыреста человек и жюри с карандашами.
Раиса Ильинична не сказала ничего. Она сложила ноты в папку, застегнула кнопку, кивнула Аркадию Борисовичу и ушла. Лариса Сергеевна потом говорила, что это молчание было хуже «Куда?».
Против оказались обе. Только по-разному.
Зинаида Фёдоровна была против громко. На следующей репетиции она дважды останавливала хор посреди куплета: «Аркадий Борисович, у вас солистка в «дорожках» ударение не туда ставит». А в раздевалке сказала библиотекарю Свете, достаточно громко, чтобы услышали в коридоре: «Голос есть, спорить не буду. А стоять не умеет. Руки висят, как у санитарки на перекуре».
Раиса Ильинична была против тихо. В среду она принесла из дома потрёпанную книжку в синей обложке «Постановка певческого дыхания» и положила её Оксане на стул.
— Вам пригодится, — сказала она. — Особенно с сороковой страницы.
Оксана открыла дома сороковую страницу. Глава называлась «Типичные ошибки начинающих». На полях кто-то аккуратным учительским почерком подчеркнул три абзаца карандашом и поставил восклицательный знак.
С того дня Раиса Ильинична на каждой репетиции подходила к ней в перерыве.
— Вы опять дышите плечами, — говорила она. — Плечи у вас поднимаются, а воздух никуда не идёт. Дышите вот сюда. — И тыкала пальцем Оксане под рёбра. — Сюда, я сказала, а не в потолок.
Оксана дышала сюда. К середине октября первый куплет у неё зазвучал так, что придраться было уже не к чему, но Раиса Ильинична всё равно находила.
Обе в эти недели по одному разу зашли к Аркадию Борисовичу в его комнатку за сценой, где пахло канифолью и старыми афишами. Обе пришли одна без другой и обе сказали почти одно и то же.
Зинаида Фёдоровна сказала: «Если она на конкурсе не вытянет, я подстрахую. Первый куплет знаю наизусть с восемьдесят девятого года. Только никому не говорите».
Раиса Ильинична сказала: «Если девочка растеряется, я рядом. Вступлю с ней вместе, никто и не заметит. Только Зинаиде Фёдоровне ни слова».
Аркадий Борисович оба раза пообещал никому не говорить, оба раза протёр очки и оба раза, закрыв за гостьей дверь, долго смотрел в стену. Подстраховщиц у одной солистки стало две, и стоять они собирались по разным краям сцены.
Настоящая беда пришла с другой стороны. В положении конкурса, на третьей странице, мелким шрифтом было написано: «Солист выступает в концертном костюме, отличном от костюма коллектива». Хор выходил в одинаковых бордовых сарафанах с белыми блузами. Солистке полагалось своё, длинное, концертное.
— У меня есть чёрные брюки, — сказала Оксана, когда Аркадий Борисович показал ей эту строчку. — Хорошие, почти новые. И белая блузка.
— В брюках на областной? — Зинаида Фёдоровна стояла у вешалки и надевала пальто, но услышала. — Тогда уж пусть сразу в форме выходит. С чемоданчиком. Жюри оценит.
Оксана промолчала. Про брюки она больше не заговаривала, а в субботу съездила на рейсовом автобусе в областной центр, в салон проката. Концертное платье там стоило пять тысяч за сутки плюс пятнадцать тысяч залога. Она постояла у витрины, посчитала в уме, сколько остаётся до зарплаты после аренды, и уехала обратно с пустыми руками.
В понедельник она пришла в Дом культуры днём, между сменами, и попросила у заведующей ключ от костюмерной. В костюмерной висело то, что осталось от тридцати лет районной самодеятельности: кокошники, косоворотки, пять фраков для вокального ансамбля, которого давно нет. И одно длинное концертное платье, красное, с шифоновыми рукавами-фонариками, пошитое в восемьдесят седьмом году для солистки, которую никто уже не помнил. Пятьдесят четвёртый размер.
Оксана носила сорок четвёртый.
Она надела его прямо там, у мутного зеркала с отбитым углом. Платье висело на ней, как чехол на табуретке. Плечевые швы съехали к локтям, подол лёг на пол лужей, а в талию можно было завернуть ещё одну Оксану. Она стояла, держала платье двумя руками на груди и смотрела на себя в зеркало.
В этот момент дверь в костюмерную была приоткрыта, и в коридоре почти одновременно проходили две женщины, каждая по своему делу. Зинаида Фёдоровна несла заведующей список костюмов, которые надо подшить к поездке. Раиса Ильинична шла с другого конца коридора возвращать в библиотеку журналы.
Зинаида Фёдоровна увидела плечевой шов у локтя и остановилась.
Раиса Ильинична увидела, как девочка держит платье двумя руками, чтобы оно не упало, и тоже остановилась.
Друг друга они заметили, каждая краем глаза. И обе сделали вид, что нет. Каждая простояла секунды три, развернулась и ушла туда, откуда пришла.
Вечером Зинаида Фёдоровна достала с верхней полки шкафа отрез тёмно-синего крепа. Три метра, купленные два года назад к собственному шестидесятипятилетию. Юбилей тогда отметили в столовой, платье так и не сшилось, а отрез лежал, завёрнутый в простыню, и ждал повода.
— Не для неё, — сказала Зинаида Фёдоровна вслух пустой кухне. — Для хора. Чтобы «Калинушку» в области не засмеяли.
Мерки она сняла на глаз, ещё там, в коридоре, за три секунды. Сорок четвёртый, рост сто шестьдесят шесть, плечо узкое, руки длинные, талия высокая. Тридцать восемь лет на фабрике приучили её видеть человека в сантиметрах. Кроила в ту же ночь на кухонном столе, сдвинув к стене сахарницу и хлебницу. И пока резала, думала о том, что видела в коридоре спину Раисы. «Наверняка что-то затеяла, — думала Зинаида Фёдоровна. — Ну-ну. Посмотрим, у кого выйдет».
Раиса Ильинична в тот же вечер сидела над пяльцами. Она решила так: платье сошьёт сама, а главное в нём будет воротник. Белый батист, а по нему гроздья калины, красные ягоды гладью и листья в два оттенка зелёного. Хор-то «Калинушка».
Мерок у неё не было. Поэтому на ближайшей репетиции Раиса Ильинична подошла к Оксане в перерыве с сантиметровой лентой.
— Проверим дыхание, — объявила она. — Руки в стороны. Вдохните. Глубже. Ещё глубже. Держите!
Лента обхватила Оксану под мышками. Раиса Ильинична записала цифру в блокнот, потом обмерила талию, потом зачем-то длину руки от плеча до запястья.
— А руку зачем? — удивилась Оксана.
— Для упражнений, — ответила Раиса Ильинична и закрыла блокнот. — Выдыхайте.
Ткань она купила на субботнем рынке и, вернувшись домой, развернула её на диване. Тёмно-синий креп. «К русым волосам только синий, — подумала она. — Зинаида, небось, какое-нибудь бордо возьмёт, у неё вкус фабричный».
Две недели обе шили по ночам, каждая в своей квартире, каждая уверенная, что соперница делает то же самое и надо успеть лучше. К пятнице у Зинаиды Фёдоровны было скроенное и сметанное платье без рукавов и без подола: домашняя «Чайка» на крепе пропускала стежки, а промышленная машина стояла только в костюмерной Дома культуры. У Раисы Ильиничны было почти готовое платье и готовый воротник, но ей нужен был манекен сорок четвёртого размера, а такой манекен в районе тоже был один. В той же костюмерной.
Ключ от костюмерной Зинаида Фёдоровна держала у себя пятнадцать лет, с тех пор как взялась чинить хору сарафаны. Ключ от служебного входа Раисе Ильиничне выдали как старосте хора. Друг про друга это обе знали. Но в пятницу, накануне конкурса, каждая была уверена, что придёт в Дом культуры одна.
Сторож Пётр Николаевич Кувшинов, семьдесят один год, бывший киномеханик этого же Дома культуры, обходил здание в половине второго ночи. У дверей большого зала он остановился. Из щели под дверью шла полоска света.
Свет в большом зале никто не включал с четверга. Пётр Николаевич взял покрепче фонарик, которым при случае можно было и стукнуть, и тихо потянул на себя створку.
Зал был тёмный, ряды кресел уходили в темноту. Горела только одна лампа над сценой. Под ней стоял длинный стол, оставшийся после вручения грамот ко Дню учителя, а на столе тяжёлая промышленная швейная машина из костюмерной. Рядом, на манекене без головы, висело что-то длинное, тёмно-синее. На столе лежали ножницы, катушки ниток, подушечка с иголками и белый воротник с красными ягодами.
За машиной сидела Зинаида Фёдоровна Крюкова. Рядом с ней, на соседнем стуле, так близко, что задевала её локтем, сидела Раиса Ильинична Гладышева и шила что-то вручную, низко наклонившись к подолу.
— Раиса Ильинична, подайте ножницы, — сказала Зинаида Фёдоровна, не поднимая головы.
— Они у вас под локтем, Зинаида Фёдоровна, — ответила Раиса Ильинична, тоже не поднимая головы.
Пётр Николаевич двенадцать лет сторожил этот Дом культуры и историю с «Куда?» знал наизусть, как все в посёлке. Он постоял в дверях, сколько нужно, чтобы поверить глазам. Потом так же тихо прикрыл створку, пошёл к себе, вскипятил чайник, налил две большие кружки, положил на блюдце пачку пряников и отнёс всё это в зал. Поставил на край сцены и ушёл, не сказав ни слова.
Ни одна из них не обернулась.
Началось всё в начале одиннадцатого. Зинаида Фёдоровна к тому времени уже час сидела за машиной на сцене: в костюмерной перегорела лампа, и она перетащила всё под сценический свет. Дверь зала скрипнула. Вошла Раиса Ильинична с большой сумкой и с платьем на плечиках, в прозрачном чехле.
Обе замерли. Раиса Ильинична смотрела на манекен, где висел тёмно-синий креп. Зинаида Фёдоровна смотрела на чехол, в котором висел точно такой же.
— Синий? — сказали они одновременно.
— К русым только синий, — сказали они одновременно ещё раз.
Помолчали. За двадцать лет это был их первый разговор без Ларисы Сергеевны посередине, и ни одна не знала, что положено говорить дальше.
— Передайте Раисе Ильиничне… — начала по привычке Зинаида Фёдоровна и осеклась. Передавать было некому. Зал пустой.
Раиса Ильинична хмыкнула. Потом расстегнула чехол и молча повесила своё платье на спинку стула. Зинаида Фёдоровна поднялась, подошла, взяла лиф двумя пальцами, как помидор на рынке, и через секунду сказала:
— У вас в груди шесть сантиметров лишних. Вы как мерили?
— На вдохе, — призналась Раиса Ильинична. — Под видом дыхательной гимнастики.
Зинаида Фёдоровна засмеялась. Громко, на весь пустой зал, так, что эхо отозвалось с балкона. Раиса Ильинична слышала её смех впервые за двадцать лет и от неожиданности тоже засмеялась.
— На вдохе! — повторяла Зинаида Фёдоровна. — Она у вас, значит, весь куплет вдыхать будет, а выдыхать в автобусе.
Отсмеявшись, Раиса Ильинична подошла к манекену и долго смотрела на крой. Плечо легло точно. Талия сидела там, где у Оксаны талия. Но подол не подшит, рукава не вшиты, а само платье строгое и гладкое, как форма у проводницы.
— Крой у вас правильный, — сказала она наконец. Видно было, чего ей это стоило.
— Воротник у вас хороший, — ответила Зинаида Фёдоровна. И ей это стоило не меньше.
Дальше договорились без лишних слов. Платье берут крюковское, оно по фигуре. Воротник и манжеты с калиной Раиса Ильинична переносит на синий креп. Рукава и боковые швы Зинаида Фёдоровна прострачивает на машине. Подол Раиса Ильинична подшивает вручную потайным стежком, которым тридцать шесть лет учила шестиклассниц, потому что на машине Зинаида Фёдоровна умеет всё, а ручной шов у неё, как она сама сказала, «как забор у пьяного соседа».
Спорили, конечно. Где должна заканчиваться манжета, на запястье или на палец ниже. Нужна ли вытачка на спинке. Можно ли утюжить креп через марлю или только через бязь. Дважды Раиса Ильинична собирала сумку, и дважды Зинаида Фёдоровна говорила ей в спину: «Подол сам себя не подошьёт», и та возвращалась. Около трёх заметили на краю сцены две кружки остывшего чая и пряники, выпили, съели всё до крошки и так и не выяснили, кто принёс. В половине пятого Раиса Ильинична сделала последний стежок и перекусила нитку зубами, хотя ножницы лежали у неё под рукой.
Платье повесили на манекен и отошли на два шага. Обе молчали минуты две.
— Ваше-то куда теперь? — спросила Зинаида Фёдоровна, кивнув на стул с раисиным платьем.
— В костюмерную, — ответила Раиса Ильинична. — На вырост. В него можно солистку вместе с баяном упаковать.
Автобус уходил от Дома культуры в половине седьмого. Оксана пришла без десяти, с пакетом, в котором лежали чёрные брюки и белая блузка. В салоне на крючке над её местом уже висел чехол.
— Это тебе, — сказала Лариса Сергеевна.
— От кого? — не поняла Оксана.
Лариса Сергеевна оглядела автобус. Зинаида Фёдоровна сидела на первом сиденье и смотрела в окно. Раиса Ильинична сидела на последнем и тоже смотрела в окно. Обе с одинаково поджатыми губами и с одинаково красными от бессонной ночи глазами.
— Велели передать, что от хора, — сказала Лариса Сергеевна. За двадцать лет на пограничном пункте она научилась говорить неправду с серьёзным лицом.
Оксана расстегнула чехол прямо в проходе. Тёмно-синий креп, длинный подол, белый воротник с гроздьями калины и такие же манжеты. Она провела пальцем по ягодам, подняла глаза и посмотрела сначала на первое сиденье, потом на последнее. Ничего не сказала. Застегнула чехол обратно и всю дорогу держала его на коленях, хотя крючок был прямо над головой.
В гримёрке областной филармонии платье село на неё так, будто она в нём родилась. Зинаида Фёдоровна, проходя мимо, молча поправила ей двумя пальцами плечевой шов на пару миллиметров. Раиса Ильинична, проходя с другой стороны, ткнула пальцем под рёбра.
— Сюда дышать, — сказала она. — Не в потолок.
На сцену «Калинушка» вышла девятой. Оксана начала первый куплет одна, без баяна, и в зале на четыреста мест стало тихо, как в пустом. Зинаида Фёдоровна стояла на левом краю первого ряда, Раиса Ильинична на правом. Обе беззвучно шевелили губами вместе с солисткой, слово в слово, на случай, если придётся подстраховать. И на втором куплете они это друг за другом заметили. Посмотрели через весь ряд, через Ларису Сергеевну, и обе тут же отвернулись.
Подстраховывать не пришлось.
«Калинушка» получила диплом лауреата второй степени и специальный приз жюри «За лучший сценический образ солиста». Последний вручили Оксане, и бас-машинист сказал, что за двадцать лет хор впервые увёз из области что-то, кроме третьего места.
Обратно ехали шумно. Лариса Сергеевна, едва войдя в автобус, ушла на заднее сиденье. «Я своё отпередавала», — объявила она. Свободных мест впереди осталось два, рядом. На них и сели Зинаида Фёдоровна и Раиса Ильинична, потому что больше было некуда.
— Приз дали за крой, — сказала Зинаида Фёдоровна, когда автобус выехал на трассу. — Платье по фигуре, вот образ и вышел.
— Приз дали за воротник, — возразила Раиса Ильинична. — Без калины это была бы форма проводницы.
— Проводница, между прочим, по фигуре одета, а не на вдохе.
Спорили сто восемьдесят километров. Хор слушал и не перебивал. Аркадий Борисович на переднем сиденье протирал очки и улыбался в окно.
В среду Оксана принесла на репетицию две одинаковые коробки конфет, одну отдала Зинаиде Фёдоровне, другую Раисе Ильиничне. Обе открыли, каждая заглянула в соседнюю коробку и, убедившись, что конфет поровну, закрыли свою.
Зинаида Фёдоровна пришла в тот вечер без двадцати шесть. Раиса Ильинична уже сидела в первом ряду, пришла на две минуты раньше.
— Здравствуйте, Раиса Ильинична, — сказала Зинаида Фёдоровна.
— Здравствуйте, Зинаида Фёдоровна, — ответила Раиса Ильинична.
Помолчали.
— Левая манжета у вас всё-таки на два миллиметра выше правой, — сказала Зинаида Фёдоровна.
— Это не выше, — ответила Раиса Ильинична. — Это ручная работа.
Лариса Сергеевна с той репетиции встала к альтам, во второй ряд. Зинаида Фёдоровна и Раиса Ильинична теперь стоят в первом ряду рядом, плечом к плечу. Тесновато, зато передавать друг другу ничего не нужно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
