Нью-Йорк, Гарлем, 1931 год. Ночь в «Коттон-клабе». Белые скатерти, официанты с подносами над головой, сигаретный дым под потолком, медь оркестра отражает прожекторы. В углу сцены стоит микрофон радиостанции: концерт идёт в прямой эфир, и его слушают далеко за пределами Нью-Йорка.
У микрофона высокий худой парень двадцати трёх лет. Густые волнистые волосы, длинные руки, быстрые ноги. Он не стоит на месте ни секунды: дирижирует всем телом, крутится, встряхивает головой так, что чёлка падает на лоб. Публика его уже любит, хотя совсем недавно в Нью-Йорке его почти никто не знал.
Оркестр играет песню про девушку по имени Минни, грубоватую и бойкую, у которой, как потом скажет сам певец, «сердце размером с кита». Первый куплет проходит гладко. Парень набирает воздуха для следующего.
И понимает, что не помнит дальше ни строчки.
Оркестр не остановишь, эфир тоже. Пауза в прямой трансляции похожа на дыру в полу. Через секунду её услышат тысячи радиоприёмников по всей стране.
Его зовут Кэб Кэллоуэй. Через несколько лет его будут называть «человеком хай-ди-хо», а песню про Минни запомнят дольше, чем почти все остальные хиты того года. Но в ту секунду он просто стоит у микрофона с открытым ртом.
Чтобы понять, откуда у него взялась привычка не теряться в такие секунды, надо вернуться в Балтимор, на улицы, где он вырос.
- Газеты, щётки и чужие лошади
- Голос, который не помещался в церкви
- Сестра, которая вышла на сцену первой
- Юрист днём, конферансье ночью
- Первый провал в Нью-Йорке
- Чужой оркестр и чужая сцена
- Та самая ночь
- Словарь для тех, кто «в теме»
- Широкие плечи и длинная цепочка
- Белый фрак через полвека
- Человек, который не испугался тишины
Газеты, щётки и чужие лошади
Кэбелл Кэллоуэй Третий родился 25 декабря 1907 года в Рочестере, штат Нью-Йорк. Рождественский ребёнок. Дома его звали Кэб, коротко и звонко, как щелчок кнута.
Семья была образованная. Отец, Кэбелл Кэллоуэй-младший, окончил Линкольнский университет в Пенсильвании и работал юристом. Мать, Марта Юлалия Рид, окончила колледж Моргана в Балтиморе, преподавала в школе и играла на органе в церкви. В доме были книги, ноты и твёрдое убеждение: дети должны учиться.
Когда Кэб был ещё мальчишкой, Кэллоуэи перебрались в Балтимор. Город портовый, шумный, пахнущий рыбой, углём и жареными крабами. Для взрослого это был город работы. Для мальчишки, у которого в кармане вечно пусто, это был город возможностей.
Кэб очень быстро понял, что школа денег не приносит, а улица приносит. И начал прогуливать.
Утром он продавал газеты. Стоял на перекрёстке с пачкой под мышкой, выкрикивал заголовки громче соседей-конкурентов. Голос у него был сильный уже тогда, и это, похоже, помогало торговле. Потом брал ящик со щётками и ваксой и чистил ботинки прохожим: клерки, грузчики, приезжие коммерсанты ставили ногу на подставку, а он в несколько движений доводил носок до блеска.
Самая интересная работа была на ипподроме Пимлико. Там мальчишки водили скаковых лошадей после заездов: разгорячённого коня нельзя сразу ставить в стойло, его надо выхаживать по кругу, пока он не остынет. Кэб водил под уздцы огромных нервных животных, слушал, как ругаются конюхи, как спорят игроки у тотализатора, как ревут трибуны на финишной прямой.
Именно там, по словам биографов, у него на всю жизнь появилась страсть к скачкам и азарту. Скачки так и останутся его слабостью, только много лет спустя он будет смотреть на них уже с трибуны, а не из-под лошадиной морды.
Мать от всего этого была не в восторге. Учительница и церковная органистка видела сына совсем в другом месте: в конторе, с портфелем, с дипломом юриста, как у отца. Ей хотелось, чтобы мальчик пошёл по его стопам. А мальчик возвращался домой с мелочью в кармане, запахом конюшни на рубашке и уличным жаргоном на языке.
Голос, который не помещался в церкви
У Кэба была и другая сторона, о которой знала мать. Он пел. Сначала в церкви: по воскресеньям он пел соло в методистской церкви Бетлехем. Голос был звонкий, подвижный, с огромным диапазоном, от бархатного низа до почти мальчишеского верха.
В 1922 году, лет в четырнадцать, он начал брать частные уроки вокала. Родители соглашались платить за классическое пение. Их пугало другое: сын всё чаще пропадал по вечерам там, где играли джаз.
Для приличной балтиморской семьи того времени джаз был музыкой сомнительных заведений. Учителя Кэба тоже его не одобряли. Но Кэб уже нашёл себе других учителей, тех, что играли в ночных клубах. Среди них был барабанщик Чик Уэбб, невысокий, с удивительной силой удара, будущая легенда эпохи свинга. Был пианист Джонни Джонс, у которого Кэб пел в оркестре.
Днём одно, вечером другое. Днём школа, книги, мать с её планами на юридическую карьеру. Вечером тесные клубы, где воздух можно резать ножом, где ударник отбивает ритм, а молодой парень с волнистыми волосами учится держать зал.
Он успевал и ещё кое-что. В выпускном классе Кэб играл в баскетбол, причём не во дворе, а в профессиональной балтиморской команде «Атенианс». Высокий, лёгкий, быстрый, он и на площадке двигался так, будто слышал музыку. В 1925 году окончил школу имени Фредерика Дугласа.
Казалось бы, теперь можно и за ум взяться. Мать ждала, что сын поедет учиться на юриста. Но тут в его жизни снова появилась старшая сестра.
Сестра, которая вышла на сцену первой
Бланш Кэллоуэй была старше Кэба на пять лет. И если брат ещё только пробовал голос по клубам, то она уже давно жила той жизнью, о которой он мечтал.
Профессионально Бланш дебютировала в Балтиморе в 1921 году. Начинала в хоре, потом пошла вверх: гастрольные труппы, ревю, роли всё заметнее. В 1923 году ей достался большой шанс, национальный тур ревю «Плантейшн дейз». В 1925-м она записала две блюзовые песни, и на одной из записей играл Луи Армстронг. Для девушки из Балтимора это было как вытащить счастливый билет.
Позже Бланш соберёт собственный оркестр и станет, как считается, первой женщиной, которая руководила мужским джазовым бэндом. Но это будет потом. А пока она была для младшего брата живым доказательством: из Балтимора можно вырваться на сцену, и мир от этого не рухнет.
Сам Кэб потом говорил, что именно сестра стала его вдохновением, тем человеком, из-за которого он вообще пошёл в шоу-бизнес. А помощь её была очень конкретной. В 1927 году, когда «Плантейшн дейз» проезжало через Балтимор, в труппе заболел один из артистов. Бланш устроила так, что место досталось брату.
Так Кэб Кэллоуэй впервые вышел на профессиональную сцену. Не как звезда, а как замена. Ему было девятнадцать.
Мать, понятно, не обрадовалась. Но тур шёл на запад, и закончился он в Чикаго. А в Чикаго было и то, что устраивало мать, и то, что манило сына.
Юрист днём, конферансье ночью
Чикаго конца двадцатых гремел джазом. Сюда с юга перебрались лучшие музыканты, и на Саут-Сайде клубы стояли едва ли не через дом. Бланш осталась в городе, и Кэб тоже.
Ради матери он поступил в колледж Крейн, чтобы учиться на юриста. Это было честное намерение: где-то в глубине души он, видимо, ещё верил, что сумеет совместить одно с другим. Днём лекции, конспекты, учебники по праву. Он даже играл в баскетбол за колледж.
А ночью он уходил на Саут-Сайд. Пел, играл на барабанах, вёл программу как конферансье в клубах «Дримленд» и «Сансет». Последний был одним из самых знаменитых мест города: туда ходили и публика, и музыканты, которые хотели послушать коллег.
В «Сансете» он работал дублёром певицы Аделаиды Холл, одной из звёзд того времени. Если она не могла выйти, выходил он. И там же, в «Сансете», он познакомился с Луи Армстронгом.
Армстронг к тому времени уже был величиной. Его хриплый голос и труба знали все, кто хоть немного интересовался джазом. И именно Армстронг научил молодого Кэллоуэя скэту: манере петь не слова, а слоги, звуки, обрывки, подражая голосом инструменту. «Ба-ду-би-ду», «зи-ба-ди-бап». Кому-то это казалось бессмыслицей. Кэбу это показалось свободой.
Этот урок ещё пригодится. Через несколько лет он спасёт ему эфир.
Учёба тем временем шла всё хуже. Позже сам Кэллоуэй описывал себя той поры с изрядной долей самоиронии: лихой, красивый, популярный и талантливый конферансье одного из самых модных клубов Саут-Сайда. С таким расписанием до лекций он добирался всё реже.
В эти же годы ему предложили играть в баскетбол за «Гарлем Глобтроттерс», команду, которая потом станет мировой легендой. Высокому и быстрому Кэбу это было бы по силам. Но он отказался. Он уже знал, чего хочет на самом деле. Он хотел петь.
Первый провал в Нью-Йорке
В «Сансете» играл оркестр «Алабамианс». В какой-то момент Кэллоуэй стал у них фронтменом: пел, вёл номера и дирижировал. Ради этого он окончательно бросил колледж. Юридическая карьера, о которой столько лет мечтала мать, тихо закончилась, так и не начавшись.
В 1929 году оркестр поехал покорять Нью-Йорк. 20 сентября «Алабамианс» открыли выступления в «Савое», одном из главных танцзалов Гарлема. Для провинциального бэнда это была огромная честь.
И огромный провал. Нью-Йорк слушал другую музыку, быструю, острую, современную. Чикагский оркестр на её фоне звучал старомодно. Публика «Савоя» знала толк в танцах и снисхождения не проявляла. Ангажемент, о котором мечтали, закончился быстро, и «Алабамианс» вскоре распались.
Двадцатиоднолетний Кэб остался в Нью-Йорке без оркестра. Человек, который ради сцены бросил учёбу, теперь не имел и сцены.
И тут снова вмешался Армстронг. Он порекомендовал Кэллоуэя в бродвейское ревю «Горячий шоколад Конни», где нужен был певец на замену. Кэба взяли. Там он пел «Ain’t Misbehavin’», песню Фэтса Уоллера, которая стала одним из главных хитов того времени. Нью-Йорк впервые услышал Кэллоуэя как вокалиста. И услышал как следует.
Чужой оркестр и чужая сцена
Пока Кэб пел в ревю, на него обратили внимание музыканты оркестра «Миссурианс». Это был крепкий гарлемский бэнд, с хорошими духовиками и опытом, но без яркого лица. Им нужен был человек, который выйдет вперёд и заставит зал смотреть на сцену. Они предложили эту роль Кэллоуэю.
В 1930 году оркестр сменил название. Теперь он назывался «Кэб Кэллоуэй и его оркестр». Парню, который недавно остался в Нью-Йорке ни с чем, было двадцать два.
А в 1931 году пришло предложение, о котором мечтал любой бэнд Гарлема. «Коттон-клаб».
Это был самый знаменитый ночной клуб Нью-Йорка. Пышные ревю, лучшие танцовщицы, дорогая публика в смокингах и вечерних платьях. Хозяином сцены там считался Дюк Эллингтон с его оркестром. Но Эллингтон уезжал на гастроли, и клубу нужна была замена на время.
Замену искали среди лучших. Выбрали Кэллоуэя.
Задача была почти невыполнимая: выйти на место Эллингтона и не проиграть сравнения. Кэб не стал копировать Дюка. Он сделал то, что умел лучше всего: превратил выступление в спектакль одного человека. Он пел, дирижировал, танцевал, бегал по сцене, тряс головой, а оркестр за его спиной гремел, как паровоз на полном ходу.
Публике понравилось так, что временная замена превратилась в постоянное место в клубе. Оркестр Кэба будет играть там годами.
Концерты из клуба транслировали по радио NBC, дважды в неделю. Голос Кэллоуэя попадал в гостиные по всей Америке, от больших городов до ферм. Кэллоуэй станет первым афроамериканцем, у которого появится собственное радиошоу на всю страну.
Деньги пошли такие, которые ему, мальчишке с балтиморского перекрёстка, и не снились. Шла Великая депрессия, люди стояли в очередях за супом, а Кэллоуэй в двадцать три года зарабатывал пятьдесят тысяч долларов в год.
Та самая ночь
История возвращается к той ночи, с которой всё началось.
Песню про Минни Кэллоуэй написал вместе с Ирвингом Миллсом, своим менеджером. Им нужна была новая «фирменная» вещь для оркестра. Сюжет взяли старый, из водевильной песни, ходившей по сценам ещё с начала века, но героиню придумали заново. Кэб потом объяснял, какой они её задумали: грубой, жёсткой, но с сердцем размером с кита.
3 марта 1931 года песню записали в студии в Нью-Йорке. Но легенда о ней родилась не в студии, а в прямом эфире из «Коттон-клаба».
Вот как это было по рассказу самого Кэллоуэя в его автобиографии. Шла радиотрансляция. Он пел «Минни», дошёл до места, где должны были идти следующие строчки, и понял, что слова вылетели из головы. Остановиться нельзя: эфир. Замолчать тоже нельзя.
И тогда он сделал то, чему когда-то учил его Армстронг в «Сансете». Он запел без слов.
— Хай-ди-хай-ди-хай-ди-хи! — пропел он в микрофон.
Это была чистая импровизация, набор звонких слогов, растянутый на весь голос. А потом Кэб повернулся к залу и жестом позвал публику повторить.
Зал повторил.
— Хай-ди-хай-ди-хай-ди-хи! — прокричали в ответ сотни голосов за столиками.
Кэб выдал следующую фразу, ещё заковыристее. Зал повторил и её. Он запел «хо-ди-хо-ди-хо», и «Коттон-клаб» заревел в ответ. Музыканты оркестра подхватили перекличку вместе с публикой.
Позже Кэллоуэй вспоминал об этой минуте так: «Они прокричали в ответ так, что чуть не снесли крышу».
Забытый куплет превратился в главную фишку песни. Перекличку певца с залом Кэб с тех пор делал на каждом концерте, и каждый раз зал отвечал. Пластинка разошлась тиражом больше миллиона экземпляров: считается, что это была первая пластинка афроамериканского исполнителя, которая перешагнула такую отметку.
К Кэллоуэю навсегда приклеилось прозвище «человек хай-ди-хо». Сам он потом говорил, что для большинства людей песня про Минни и «хай-ди-хо» стали одним и тем же.
Через год его голос и его танец попали в мультфильмы. В 1932–1933 годах он записал песни для трёх короткометражек про Бетти Буп, и аниматоры перерисовывали движения мультяшных героев прямо с плёнки, где танцевал Кэб. Его скользящая, развинченная походка досталась нарисованным персонажам. Для мальчишки с ипподрома Пимлико это была уже совсем другая жизнь.
Словарь для тех, кто «в теме»
У Кэллоуэя была ещё одна страсть, о которой знают меньше. Он обожал слова. Не книжные, а живые, уличные, те, что рождались в Гарлеме между сетами, за кулисами, в гримёрках, на углах.
Музыканты говорили на своём языке. Посторонний человек мог простоять рядом с ними полчаса и не понять ни фразы. Кэб, выросший на балтиморских улицах и проведший юность в клубах, этот язык знал изнутри. И в 1938 году он сделал необычную для музыканта вещь: издал словарь.
Книжка называлась «Кэт-алог Кэба Кэллоуэя: словарь хепстера». Слово «hep» означало примерно «в теме», «понимающий». Считается, что это был первый словарь, который издал афроамериканец. Нью-Йоркская публичная библиотека сделала его своим официальным справочником по джайву, гарлемскому жаргону. Словарь переиздавали несколько раз, в 1939-м и 1944-м выходили расширенные версии.
Определения там написаны с таким же озорством, как пел сам Кэб. «Хеп-кэт» в его словаре это парень, который знает все ответы и понимает джайв. «Кэт» просто музыкант свингового оркестра. «Скуэр», то есть «квадратный», это человек не в теме. «Айки» тот, кто не секёт и не может «ухватить джайв». «Солид» значит отлично, классно, всё путём. «Киллер-диллер» это сильнейшее впечатление. А глагол «диг» имел сразу три значения: встретить, посмотреть и понять.
Многие из этих слов потом разошлись далеко за пределы Гарлема. Их подхватили джазмены, за ними молодёжь, за ними кино и радио. Мальчишка, который когда-то выкрикивал газетные заголовки на перекрёстке, теперь сам учил страну новым словам.
Широкие плечи и длинная цепочка
Тридцатые и сороковые стали временем его славы. Кэллоуэй снимался в кино, гастролировал, выпускал пластинки одну за другой. Его оркестр считался одним из лучших в стране, и через него прошли многие будущие звёзды джаза.
Отдельной легендой стал его стиль. Костюмы с широкими плечами и брюками, зауженными книзу, так называемые зут-сьюты, длинные цепочки для ключей до самого пола, белые фраки с атласными лацканами. Один из его костюмов выставляли в мэрии Балтимора, того самого города, где он когда-то чистил чужие ботинки.
В 1943 году он сыграл в фильме «Штормовая погода», одной из первых больших голливудских картин, где весь актёрский состав был темнокожим. В 1950-х вышел на Бродвей в роли Спортин Лайфа в «Порги и Бесс». А в 1967-м вместе с Перл Бейли играл в бродвейской постановке «Хелло, Долли!».
Казалось, что эпоха свинга давно прошла, а вместе с ней и его время. Новым поколениям имя Кэллоуэя говорило немного. Но в его жизни был ещё один поворот.
Белый фрак через полвека
В 1979 году в Чикаго, том самом городе, где он когда-то бегал с лекций в «Сансет», снимали комедию «Братья Блюз». Главные роли играли Джон Белуши и Дэн Эйкройд. Режиссёр Джон Лэндис пригласил в картину живых легенд ритм-н-блюза и соула. И одну легенду свинга.
Кэллоуэй сыграл Кёртиса, уборщика сиротского приюта, где выросли главные герои. Для братьев он был кем-то вроде старого друга и почти отца.
В финале фильма братья устраивают большой концерт. Зал полон, публика ждёт, а самих братьев всё нет. Зал начинает гудеть. И тогда на сцену выходит Кёртис в белоснежном фраке и поёт «Минни».
Существует история, которую потом пересказывали со слов Лэндиса. Кэллоуэй поначалу хотел исполнить в фильме диско-версию своей песни: незадолго до этого он как раз записал такую. Режиссёр отказал. Ему нужна была та самая «Минни», с оркестром, как в тридцатых.
И Кэб спел ту самую. Ему было за семьдесят, но он вышел во фраке, с той же гривой, только седой, и с теми же движениями, которые когда-то перерисовывали для Бетти Буп. Он запел «хай-ди-хай-ди-хай-ди-хи», и массовка в зале закричала в ответ, как кричал «Коттон-клаб» полвека назад.
Фильм вышел 20 июня 1980 года. Многие критики, которым сама картина не понравилась, отдельно хвалили именно его номер. Для миллионов молодых зрителей «Минни» оказалась новой песней, а Кэллоуэй новым открытием. Он снова гастролировал по миру почти каждый год, и залы снова отвечали ему хором.
Человек, который не испугался тишины
Мальчишка, который продавал газеты и выхаживал чужих лошадей на Пимлико. Сын, которого мать видела в адвокатской конторе. Студент-юрист, сбегавший по ночам в клубы Саут-Сайда. Певец, чью музыку когда-то не одобряли его школьные учителя и которого полюбила вся Америка.
Сестра открыла ему дверь на сцену. Армстронг научил петь без слов. А дальше всё решила одна секунда в прямом эфире, когда другой на его месте растерялся бы.
Кэб не растерялся. Он сделал из забытого куплета песню, которую через полвека пел уже в кино.
А вам какой Кэллоуэй ближе: молодой в «Коттон-клабе» или седой франт из «Братьев Блюз»?
