Стекло лопнуло не со звоном, а с коротким сухим хлопком, будто кто-то уронил на асфальт поднос.
Секунду во дворе было тихо. Потом с лавки у второго подъезда поднялись голуби, а из коробки, из-за сетки, брызнули в разные стороны мальчишки. Санька Жуков перемахнул через низкий заборчик палисадника и исчез за гаражами. Двое близнецов Абрамовых нырнули в подъезд.
Костя Рябов остался стоять в дальнем углу коробки, там, откуда бил.
Он и сам не понял, как это вышло. Мяч отскочил от штанги, прилетел ему высоко, на уровень пояса, и Костя ударил с лёту, левой, не думая. Мяч прошёл над всей площадкой, над сеткой, через дыру между сеткой и ржавым столбом, над кустами сирени и влетел ровно в верхнее стекло кухонного окна на первом этаже.
В окно Гущина.
Хуже окна во всём дворе не было.
Анатолий Семёнович Гущин жил в первом подъезде, на первом этаже, и окна его кухни смотрели прямо на коробку. Было ему лет семьдесят с лишним. Высокий, сутулый, с большими руками и седым ёжиком на голове, в любую погоду в одной и той же синей олимпийке с белыми полосками на рукавах. Мальчишки звали его Шлагбаумом.
Прозвище он заработал честно. Стоило мячу стукнуть в сетку больше трёх раз подряд, как форточка на первом этаже распахивалась, и оттуда неслось на весь двор:
— А ну пошли отсюда! Ноги поотрываю!
Если это не помогало, Гущин выходил сам. Мяч, укатившийся к его палисаднику, он забирал, уносил домой и не отдавал. Говорили, что у него в кладовке таких мячей целый мешок. Родители ходили ругаться, он не открывал.
Теперь форточка не распахнулась. Из кухни не донеслось ни звука. Костя стоял, смотрел на чёрную дыру в верхнем стекле и ждал.
Хлопнула подъездная дверь. Гущин вышел во двор в олимпийке и тапочках на босу ногу, держа мяч в одной руке. Он не кричал. Шёл к коробке медленно, прихрамывая на правую ногу, и мяч нёс перед собой, как арбуз.
Остановился у сетки. Посмотрел на Костю. Потом обернулся и посмотрел на своё окно. Потом опять на Костю.
— Ты бил? — спросил Гущин.
— Я, — ответил Костя.
— Откуда?
Костя не понял вопроса и показал себе под ноги.
— Отсюда.
Гущин помолчал. Прикинул что-то глазами, от угла коробки до своего окна и обратно.
— С какой ноги?
— С левой, — сказал Костя. — Я нечаянно. Я заплачу. То есть мама заплатит.
— Мама где?
— На смене. До восьми.
— В восемь пусть зайдёт, — сказал Гущин. — Квартира три.
И ушёл. С мячом.
Наталья Рябова работала на хлебозаводе, в цехе формовки, сменами по двенадцать часов, то в день, то в ночь, как поставят. В ту субботу у неё была дневная, с восьми до восьми. Домой она пришла в половине девятого, с пакетом нарезных батонов, которые на заводе продавали своим по двадцать рублей, и с гудящими ногами.
Костя сидел на кухне с учебником по истории. Учебник был открыт на той же странице, что и утром.
— Что случилось? — спросила Наталья с порога.
Он рассказал. Коротко, без вранья, глядя в стол. Про мяч, про стекло, про Шлагбаума, про квартиру три.
Наталья села на табуретку, не снимая куртки.
Ей было тридцать четыре года. Костиного отца она не видела с тех пор, как Косте исполнилось три, и алиментов тоже не видела. Жили они вдвоём в однокомнатной на третьем этаже, и после коммуналки, проезда и еды от зарплаты оставалось столько, что любое непредвиденное «надо» пробивало в месяце дыру. В прошлом месяце такой дырой были зимние ботинки. В этом, выходит, стекло.
— Сколько стекло стоит, знаешь? — спросила Наталья.
— Нет, — ответил Костя.
— И я не знаю.
Она достала из кошелька всё, что там было до аванса. Три тысячи двести. Подумала, отложила двести на хлеб и молоко, остальное сложила пополам. Потом переоделась в чистую кофту, сама не понимая зачем, и пошла вниз.
Дверь Гущин открыл сразу, будто стоял за ней.
В квартире пахло жареным луком, гуталином и почему-то хвоей. В прихожей горела тусклая лампочка под бумажным абажуром. Стены до потолка были заняты полками с книгами и какими-то папками, перевязанными бечёвкой.
— Проходите, — сказал Гущин. — На кухню.
На кухне было холодно. Верхнее стекло окна было заклеено куском картонной коробки на синюю изоленту, и картон слегка ходил туда-сюда от ветра. На подоконнике лежал совок, а в совке аккуратной горкой лежали осколки. Мяч, тот самый, сдутый и потёртый, стоял на столе, на клеёнке, рядом с сахарницей.
— Анатолий Семёнович, — начала Наталья, — вы простите его. Он не нарочно. Вот, тут три тысячи. Если мало, скажите, я с аванса добавлю. Я на хлебозаводе, аванс двадцать пятого…
Она положила деньги на край стола.
Гущин посмотрел на них и ничего не сказал.
— Или стекольщика вызовем, — торопливо продолжила Наталья. — Я узнаю, сколько…
— Уберите, — сказал Гущин.
— Что?
— Деньги уберите. Не возьму.
Наталья растерялась. Она готовилась к крику, к угрозам, к тому, что он потребует раму целиком, к чему угодно. Но не к этому.
— Как не возьмёте? Стекло же…
— Стекло я сам вставлю, — сказал Гущин. — А он пусть отработает. Две недели. После школы, с четырёх до шести. Каждый день, кроме воскресенья.
— Отработает? — переспросила Наталья. — Что он у вас будет делать?
— Что скажу, то и будет, — ответил Гущин. — Не бойтесь, не убьётся.
Он взял со стола мяч, повертел его в больших руках, будто взвешивал, и вдруг спросил:
— Он у вас давно левой бьёт?
— Я не знаю, — сказала Наталья. — Он вообще правша. Пишет правой.
— Пишет, — хмыкнул Гущин. — Ладно. В понедельник в четыре. Пусть не опаздывает.
Наутро о разбитом окне знал весь двор.
Баба Зина со второго этажа, Зинаида Фёдоровна, которая сидела на лавке у подъезда с апреля по ноябрь и знала про всех больше, чем они сами, поймала Наталью у мусорных баков.
— Наташ, это правда, что твой к Шлагбауму ходить будет? — спросила она, понизив голос, хотя кругом не было ни души.
— Правда, — ответила Наталья. — Окно отрабатывать.
— Ох, — сказала баба Зина и покачала головой. — Ох, не знаю. Он же нелюдимый. Жена от него к дочке в Самару уехала, лет десять уже, и не возвращается. Значит, было от чего. Я б своего не пустила. Мало ли что у человека в голове, когда он один столько лет.
— А что у него в голове? — спросила Наталья.
— Да кто ж знает. Мячи у детей отбирает, а зачем они ему? Сидит там с ними, что ли?
Наталья ничего не ответила и пошла на остановку. Всю дневную смену у формовочной машины она думала не о тесте, а о мешке с чужими мячами в чужой кладовке.
Сменщица Люба, выслушав её в курилке, сказала прямо:
— Не пускай. Отдай деньги и всё. Не возьмёт, так в почтовый ящик сунь. Ты что, одинокого деда не знаешь? Сегодня окно, завтра «принеси продукты», послезавтра он твоему пацану ключи от квартиры даст. Потом не отвяжешься.
Вечером Наталья сказала Косте, что никуда он не пойдёт.
Костя долго молчал. Потом поднял голову от тарелки.
— Мам, это же я разбил, — сказал он. — Не ты. Я и пойду. Он же не просит ничего такого. Он деньги не взял, потому что их у нас нет. Он же видел.
Наталья хотела возразить и не нашла чем.
Договорились так. Каждые полчаса Костя пишет ей сообщение, хоть одно слово. Не пишет, она звонит. Не берёт трубку, она уходит со смены. Мобильника у Гущина не было, только домашний телефон, старый, с диском. Номер Наталья переписала себе в телефон и на всякий случай на бумажку, которую положила в карман рабочего халата.
В понедельник, ровно в четыре, Костя позвонил в квартиру номер три. В четыре тридцать пришло сообщение: «норм». В пять: «норм». В пять тридцать: «всё норм мам».
Сообщения ничего не объясняли, но они приходили, и Наталья их ждала, как ждут автобус на морозе.
Во вторник Наталью поставили в ночь, и днём она была дома.
Перед ночной сменой полагалось выспаться, но спать она не смогла. Легла в десять утра, ворочалась до двух, потом встала, выпила чаю и в половине пятого решила сходить сама. Просто посмотреть. Постучать, поздороваться, спросить, не нужно ли чего. Любая мать бы так сделала, уговаривала она себя, спускаясь по лестнице.
У квартиры номер три было тихо. Она позвонила. Звонок задребезжал где-то в глубине, и больше ничего. Позвонила ещё раз, подольше. Никто не открыл.
Наталья вышла во двор и посмотрела на кухонное окно. Картон на верхнем стекле так и висел, на изоленте. Шторы были задёрнуты.
Телефон молчал. Последнее сообщение от Кости пришло в четыре двадцать: «норм».
— Наташ, ты Шлагбаума ищешь? — окликнула её с лавки баба Зина. — Так они ушли. Полчаса назад, может, больше. Он впереди, с сумкой такой, клетчатой, а твой за ним, доски какие-то тащил. Туда, за гаражи.
За гаражами у них начинался пустырь. Когда-то там был стадион завода, с трибунами на пятьсот мест и беговой дорожкой. Наталья помнила его смутно, из детства: флаги, духовой оркестр по праздникам, запах свежескошенной травы. Потом завод закрыли, трибуны растащили на доски, и поле заросло полынью и репейником в человеческий рост. Туда не ходили даже собачники.
Наталья пошла быстро, потом побежала.
Она обогнула крайний гараж, продралась сквозь кусты, порвав рукав кофты, и остановилась, потому что услышала.
Сначала это был глухой удар. Потом ещё один. Ровные, тяжёлые удары во что-то металлическое, и после каждого короткий дребезг, как от листа жести.
А потом голос Гущина, громкий, резкий, на весь пустырь:
— Ещё! Ещё раз, я сказал! Не жалей!
— Не могу больше, — донёсся голос Кости, хриплый, чужой.
— Можешь! — рявкнул Гущин. — Пока не упадёшь, можешь! Давай!
Удар. Дребезг.
Наталья, не чувствуя ног, раздвинула руками мокрую полынь и шагнула на поле.
У старой бетонной стены, которая когда-то была задней стенкой трибуны, стоял Костя. Красный, мокрый насквозь, в футболке, прилипшей к спине. Перед ним лежал мяч. А на серой стене белым мелом был нарисован большой прямоугольник, и в двух его верхних углах мелом же были начерчены маленькие квадраты. Правый квадрат был закрыт листом ржавой жести, прикрученным к стене проволокой, и лист был весь в круглых вмятинах.
Гущин сидел в стороне на перевёрнутом деревянном ящике, в своей синей олимпийке, и держал в руке секундомер на шнурке.
— Левой, — сказал он, не заметив Наталью. — В правый верхний. Подъёмом, а не носком. Носком ты по мячу тыкаешь, как в дверь звонишь.
Костя разбежался в три шага и ударил. Мяч со звоном ушёл в жестяной лист, точно в квадрат.
— Вот, — сказал Гущин. — А говорил, не можешь.
И тут Костя увидел мать.
— Мам? — сказал он и опустил руки.
Гущин обернулся. Посмотрел на Наталью, на её порванный рукав, на репей, прилипший к кофте. Ничуть не смутился.
— А, — сказал он. — Пришли всё-таки. Садитесь, вон кирпичи.
— Что вы тут делаете? — спросила Наталья. Голос у неё дрожал, и она злилась на себя за это. — Вы что с ним делаете? Он же еле стоит!
— Отработку, — спокойно ответил Гущин.
— Какую отработку? Вы сказали, окно!
— Окно до пяти, — сказал Гущин. — Мы с ним раму в сарае разбираем, она у меня с восемьдесят шестого года не крашена. Гнилая вся, стекло держать не будет. Штапик новый режем. Он сегодня рубанком первый раз в жизни работал, спросите, как ему. А с пяти до шести здесь.
— Зачем здесь?
Гущин не ответил. Вместо него ответил Костя, торопливо, глотая слова:
— Мам, он вратарём был! В настоящей команде! За «Трубник», за заводской! Он в семьдесят девятом пенальти от самого Щербакова взял, мне дядя Толя вчера газету показывал!
— Какой он тебе дядя Толя, — буркнул Гущин. — Анатолий Семёнович.
Потом помолчал, покрутил в пальцах шнурок секундомера и сказал уже Наталье, тише:
— Был, да. Одиннадцать сезонов. Потом колено, мениск, после этого только тренером. Двадцать два года тут пацанов учил, в спортшколе при заводе. Вон там раздевалка была, где берёза. Потом завод встал, стадион закрыли, секцию тоже. Ребят раскидали кого куда. А я вот… дома.
Наталья посмотрела туда, где была раздевалка. Там росла берёза, тонкая, лет пятнадцати, прямо из бетонного фундамента.
— Анатолий Семёнович, — сказала она, — я не понимаю. Он разбил вам окно. Вы гоняете детей с площадки. Все говорят… А вы его сюда.
— Гоняю, — согласился Гущин. — Потому что смотреть не могу. Лупят как попало, носком, коленками об асфальт, орут. Никто не показывает. Им бы кто показал, а я… Ладно. Не про то.
Он поднялся с ящика, подошёл к стене и приложил ладонь к жестяному листу.
— Вы знаете, откуда он ударил? — спросил он. — С угла коробки. Там до моего окна тридцать четыре шага, я вчера мерил. С лёту, левой. Мяч над сеткой прошёл и в дырку попал, а дырка там с две ладони. И в верхнее стекло. Не в нижнее, в верхнее. Мяч не крутился. Шёл ровно, как камень.
Он повернулся к Наталье.
— Я двадцать два года у стенки стоял и на такие удары смотрел. Настоящих, чтоб мяч сам шёл, видел штук пять. У двенадцатилетних ни разу. Он даже не знает, что он сделал. Думает, повезло.
— А может, и повезло, — тихо сказал Костя.
— Может, — кивнул Гущин. — Вот и проверяем. Второй день проверяем. Из сорока ударов в квадрат двадцать два. Для везения многовато.
Наталья стояла посреди заросшего поля и не знала, что сказать. Её сын, который не мог утром встать в школу без трёх будильников, стоял мокрый насквозь и смотрел на старика так, как не смотрел ни на одного учителя.
— Вы понимаете, — наконец сказала она, — у нас нет денег на секции. Бутсы, форма, сборы там какие-то. Я одна. Я не потяну.
— А я денег просил? — спросил Гущин.
— Нет.
— Ну вот. Две недели. Как договорились. Потом посмотрим.
Домой они шли втроём. Гущин нёс клетчатую сумку, в которой лежали мяч, мел, моток проволоки и термос. Костя шёл рядом с матерью и молчал, но это было другое молчание, не такое, как вечером после окна. У подъезда Гущин кивнул Наталье и скрылся за дверью, так ничего больше и не сказав.
Баба Зина на лавке проводила его долгим взглядом.
Когда Наталья в семь вечера собиралась на смену, Костя уже спал, прямо на диване, в носках. Она накрыла его пледом и долго сидела рядом.
Ночью, в перерыв, она села в пустой курилке и набрала в телефоне: «Трубник вратарь Гущин».
Нашлось немного. Сканированная страница заводской многотиражки, жёлтая, с пятнами. Фотография: молодой длинный парень в свитере с высоким горлом, в огромных перчатках, в прыжке, вытянувшийся над землёй почти параллельно. Подпись: «А. Гущин спасает ворота в матче с липецким „Металлургом“». И ещё список выпускников спортшколы, выложенный кем-то на форуме к какой-то годовщине. Против нескольких фамилий стояли пометки: «потом играл за область», «мастер спорта». Под списком кто-то написал в комментарии: «Семёныч, если читаете, спасибо вам. Вы нас из подворотни вытащили».
Ответа под комментарием не было.
Утром Наталья пересчитала в кошельке деньги, три тысячи, которые Гущин не взял, и убрала их обратно.
Со смены она не пошла домой, а сразу зашла в квартиру номер три и отдала Гущину два нарезных батона и круглый дарницкий, ещё тёплые, со своего завода.
— Это не за окно, — сказала Наталья, прежде чем он успел открыть рот. — Это просто хлеб. У нас своим дешевле. Я буду приносить.
Гущин посмотрел на хлеб, потом на неё. Взял.
— Дарницкий, — сказал он. — Жена всегда такой брала. Надо ей в Самару рассказать, что бывает ещё.
Две недели прошли быстро.
Раму они доделали к пятнице. Костя сам снял старую замазку, серую, закаменевшую, сам ошкурил переплёт и покрасил его белой эмалью в два слоя. Стекло Гущин купил в мастерской у рынка и принёс завёрнутым в старое одеяло. Вставлял его Костя. Руки у него дрожали, и Гущин стоял рядом и говорил только одно:
— Не дыши на него. Ставь.
Замазку Костя разминал в ладонях, как пластилин, и вёл по краю стекла большим пальцем, а не ножом, потому что так велел Гущин. Шов получился неровный, с бугорком в одном углу. Переделывать Гущин не дал.
— Пусть будет, — сказал он. — Буду видеть, кто вставлял.
А с пяти до шести был пустырь. Каждый день. Удары с места, удары с лёта, удары после рывка, когда ноги уже не держат. Остановка мяча грудью, бедром, подошвой. Бег вдоль стены с мячом, по кирпичам, разложенным змейкой. Гущин сидел на ящике, щёлкал секундомером и почти не хвалил. Один раз сказал «нормально», и Костя потом весь вечер ходил по квартире, как именинник.
На четвёртый день за гаражами появился Санька Жуков. Постоял в кустах, посмотрел. На пятый пришли близнецы Абрамовы. На шестой на краю поля стояли уже семеро мальчишек из двора и двое из соседнего. Стояли молча, боялись подойти.
Гущин сделал вид, что их не замечает. Потом, в конце тренировки, повернулся к кустам.
— Чего встали? — крикнул он. — Завтра в пять. Кто опоздает, домой. Кто будет ныть, домой. Кто носком бьёт, тоже домой, пока не отучится.
Назавтра в пять у бетонной стены стояли одиннадцать человек.
Двор заметил это быстро. Баба Зина, увидев, как Шлагбаум ведёт за гаражи целую колонну мальчишек с мячами под мышкой, перекрестилась. Потом, через пару дней, Наталья видела, как баба Зина сама несёт на пустырь трёхлитровую банку компота и пластиковые стаканчики.
В последнюю субботу отработки Гущин позвонил Наталье на мобильный. Номер он где-то записал, видимо, у Кости.
— Вы в понедельник работаете? — спросил он без приветствия.
— Отсыпной у меня, — ответила Наталья.
— Хорошо. Тогда поедем. В городскую спортшколу, на Строителей. Там просмотр в понедельник, набирают его год. Тренер там Вадик Козлов. Мой. Я его в девяносто четвёртом за шиворот с этого поля увёл, когда он в седьмом классе курить начал. Справку из поликлиники возьмите, что здоров. И паспорт свой. Без матери не запишут.
Наталья хотела спросить, сколько это будет стоить, и не спросила.
Городская спортшкола оказалась новым зданием с искусственным полем за сеткой, ярко-зелёным, как в телевизоре. На просмотр пришли человек сорок мальчишек, почти все с отцами, почти все в настоящих бутсах. Костя был в кроссовках, тех самых, в которых разбил окно. Наталья видела, как он смотрит на чужие бутсы, и у неё сжималось внутри.
Вадим Козлов, крепкий лысеющий мужчина лет сорока пяти, увидел Гущина издалека. Бросил свисток помощнику и пошёл через всё поле быстрым шагом.
— Семёныч, — сказал он и обнял старика так, что у того слетела кепка. — Ты живой. Ты чего пропал? Мы ж тебя искали на юбилей.
— Не пропал, — буркнул Гущин, поднимая кепку. — Вот. Смотри его. Рябов. Левая у него.
Первые два удара Костя смазал. Один ушёл выше ворот, другой покатился мимо, вялый, как от девчонки. Он стоял красный и не смотрел на трибуну. Наталья вцепилась в перила.
— Подъёмом, — сказал Гущин вполголоса, сам себе. — Подъёмом, Костя.
Третий удар лёг в правый верхний. Четвёртый туда же. Пятый, с лёту, после навеса, ушёл в левый верхний, и вратарь, парень на голову выше Кости, даже не прыгнул.
Вадим Козлов подошёл к ним после просмотра, уже без улыбки, деловой.
— Возьму, — сказал он Наталье. — Бесплатно, школа городская. Три раза в неделю, вторник, четверг, суббота. Скажу сразу, чтоб без иллюзий. Левая есть. Головы нет, игры нет, в пас он не видит никого. Корпус слабый. Это всё делается, но года два. Бутсы нужны. Не дорогие, любые, лишь бы по ноге.
— Будут бутсы, — сказала Наталья.
Бутсы она купила с рук, по объявлению, за тысячу четыреста. Почти новые, чёрные, на размер больше, на вырост. Костя спал с ними в обнимку первую ночь, как маленький, и Наталья не стала над ним смеяться.
Через неделю Гущин вынес на коробку мешок из кладовки.
Мячей в мешке оказалось восемнадцать. Старые, новые, сдутые, один совсем детский, резиновый, в цветочек. Гущин вытряхнул их на асфальт и сказал мальчишкам:
— Разбирайте, чьё. Кто не найдёт своё, берите любое. И в коробке больше не бьём. Бьём за гаражами, там стенка. Кто разобьёт мне ещё одно окно, будет рамы красить всему подъезду.
Кто-то из мальчишек засмеялся. Гущин не засмеялся, но и не рявкнул.
Шлагбаумом его во дворе больше не зовут. Мальчишки придумали новое прозвище, Кипер, и Гущин делает вид, что не слышит, хотя слышит прекрасно. Каждый день без пяти пять у первого подъезда собирается кучка пацанов с мячами, и кто-нибудь кричит в форточку на первом этаже:
— Анатолий Семёнович! Выходите!
Форточка распахивается, как раньше.
— Иду! — кричит оттуда Гущин. — Не орите на весь двор!
В новом верхнем стекле его кухни, если присмотреться, в левом нижнем углу виден бугорок засохшей замазки. Гущин его так и не срезал.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
