В понедельник, в начале седьмого утра, Надежда Петровна Зуева вывела коров на пастбище и увидела у изгороди лося.
Туман в Ключах по осени лежит низко, по колено, и над ним торчат только столбы изгороди, макушки ивняка у канавы и коровьи спины. Над туманом стояла ещё одна спина. Высокая, тёмная, с горбом на холке, как у верблюда. Надежда Петровна сначала решила, что это чья-то лошадь отвязалась. Потом спина повернулась, и из тумана поднялась длинная горбоносая морда с отвислой губой и большими ушами.
Лось стоял с той стороны изгороди, между пастбищем и канавой, в которую сходит обочина трассы на райцентр. Стоял и смотрел на коров.
Коровы смотрели на него. Старшая, чёрно-пёстрая Галка, которая водит стадо одиннадцатый год, остановилась, подняла голову и шумно втянула воздух. Потом опустила голову и пошла щипать траву. Остальные пошли за ней. Лось постоял и тоже пошёл, по своей стороне, вдоль изгороди, шаг в шаг со стадом.
— Это ещё что за новости, — сказала Надежда Петровна.
Ферма у Зуевой небольшая, девятнадцать дойных коров и шесть тёлок. Молоко она сдаёт на молокозавод в райцентре, машина приходит каждое утро в девять. Доят в шесть и в семь вечера, на подмоге у неё Люба Зотова из соседнего дома. Ферму Надежда Петровна поднимала двадцать лет, с трёх коров, оставшихся от матери. Пастбище за коровником тянется до самой трассы. Пять лет назад она обнесла его электропастухом, а вдоль дороги поставила ещё и деревянную изгородь, жерди на столбах, в три ряда. Пастуха с тех пор держать не стала: коровы ходят сами, а провод под током их не пускает.
Изгородь вдоль трассы появилась не просто так. Три года назад ночью кабаны подрыли старый забор, и девять коров ушли на дорогу. Лесовоз затормозил перед Галкой так, что прицеп с брёвнами съехал в кювет. Водитель отделался шишкой, Галка отделалась испугом, а Надежда Петровна полгода выплачивала хозяину лесовоза за помятый прицеп. С тех пор она каждое утро обходит изгородь и трогает каждую жердь, как зубы у коровы.
В понедельник лось простоял у изгороди до обеда. Во вторник пришёл снова. В среду лёг в ивняке у канавы и смотрел оттуда, как доярка Люба гонит коров к вечерней дойке.
К четвергу на лося ходила смотреть вся деревня.
Дети после школы садились на велосипеды и катили к ферме, как в цирк. Женщины у магазина спорили, лось это или лосиха. Мужики со знанием дела говорили, что лось молодой, «шильник», рога у него ещё не рога, а два голых отростка, торчат над ушами, как вилка. Кто-то принёс ему яблок и хлеба и раскидал вдоль изгороди. Лось хлеб не тронул, а яблоки подобрал.
Надежда Петровна смотрела на всё это из окна коровника и считала. Лось под двести килограммов. Жердь ему по грудь. Если он навалится на изгородь, жердь треснет, как спичка. Если полезет через провод, порвёт его. Ток пропадёт на всём пастбище, и коровы уйдут в ту же дыру, на ту же трассу, под тот же лесовоз.
В пятницу утром она позвонила в охотнадзор.
Госохотинспектор Звягинцев выслушал её, не перебивая, и спросил:
— Он кого-нибудь ударил? Корову, человека?
— Пока нет, — ответила Надежда Петровна.
— Изгородь сломал?
— Пока нет.
— Тогда, Надежда Петровна, я к вам ехать не могу, — сказал Звягинцев. — Лось не ваш и не мой, лось государственный. Пока он никого не тронул, это не повод. Шугните его. Шумом, светом. Молодые обычно сами уходят.
— А если не уйдёт?
— Уйдёт, — повторил инспектор. — Только зверя не калечить. Если что, звоните.
Шугать Надежда Петровна пробовала. Она гремела ведром, светила фонарём, кричала с крыльца коровника. Лось отходил на десять шагов, к канаве, и возвращался через полчаса. Глаза у него были тёмные, влажные, и смотрели они не на неё, а мимо, на коров.
В субботу Надежда Петровна сходила к соседу, Геннадию Зимину.
Зимин всю жизнь проработал в лесхозе, а теперь держал двух западносибирских лаек, кобеля Бурана и суку Тайгу. С лайками он каждую осень ходил на лося, по лицензии, с бригадой из райцентра. Лосей Зимин знал лучше, чем своих соседей.
— Гена, — сказала Надежда Петровна. — Уведи ты его от меня. Собаками. Чтобы ушёл в лес и дорогу забыл.
Зимин почесал затылок.
— Собаки его облают и погонят, — сказал он. — Они на лося поставлены, хватать не будут, только облаять. Уйдёт, куда денется. Только, Надя, давай не сегодня. В субботу через неделю. У меня до того работа в райцентре.
— Через неделю, — согласилась она. — В восемь утра, после дойки.
Так в Ключах назначили день. А вечером Галка дала на дойке на три литра меньше обычного, и Надежда Петровна, у которой от лося уже звенело в голове, позвонила районному ветеринару.
Кирилл Андреевич Зарубин приехал в воскресенье к восьми утра на старой «Ниве» с облупленной красной полосой. Ему было тридцать, в районе он работал третий год, после академии в областном центре. Ферму Зуевой обслуживал всё это время. Прививки, стельность, копыта, отёлы по ночам. Надежда Петровна считала его толковым, но ни разу ему этого не сказала. Она вообще считала, что врача хвалить нельзя, а то начнёт опаздывать.
Галку Зарубин осмотрел за двадцать минут. Послушал, померил температуру, пощупал вымя, заглянул в рот.
— Здорова, — сказал он. — Нервничает. Корова неделю ходит под чужим взглядом, вот молоко и придерживает. Это не болезнь.
— А заразы от него не будет? — спросила Надежда Петровна и кивнула в сторону изгороди.
Зарубин вышел из коровника, прислонился к воротам и долго смотрел на лося. Лось лежал у канавы на сухом месте, подогнув передние ноги, и жевал жвачку. Уши у него ходили в разные стороны, ловили всё сразу: трассу, коровник, ворону на столбе.
— Шерсть ровная, лоснится, — сказал Зарубин. — Не хромает. Жуёт. Больной зверь стоит, повесив голову, и не ест. А этот здоровый. Это бычок, Надежда Петровна. Годовик, полтора года ему. Видите, рожки? Это первые, шильца. Его мать прогнала.
— Как это прогнала?
— У лосей так. Лосёнок ходит за матерью больше года. А осенью, в гон, лосиха прогоняет прошлогоднего, ей теперь не до него. Взрослые быки молодого к лосихам тоже не подпустят. Вот он и остался один, первый раз в жизни. А тут стадо. Большие, тёплые, жуют. Ему всё равно, что вы корова, а он лось. Он стадо нашёл.
Надежда Петровна поджала губы.
— Мне тоже всё равно, кто он, — сказала она. — Мне изгородь жалко. И коров.
— Он уйдёт, — сказал Зарубин. — Гон кончится, лоси начнут собираться на зиму в группы. Тогда он своих найдёт. Две недели, ну три. В Америке, в Вермонте, был такой случай, в восемьдесят шестом году. Лось семьдесят шесть дней ходил за коровой у фермера. Посмотреть на них приехало тысяч семьдесят человек. Потом лось ушёл в лес, и ничего.
— Семьдесят шесть дней, — повторила Надежда Петровна. — Спасибо, утешили.
Тут Зарубин и узнал про субботу.
Он выслушал про Зимина и лаек молча. Потом сказал:
— Не надо собаками.
— Это почему?
— Потому что сейчас гон, — сказал Зарубин. — Звери дёрганые. Лось от лайки не уходит, он с ней дерётся. Встаёт и бьёт передними ногами. Копыто у него острое, собаке хватит одного раза. А если побежит, так не в лес, а куда глаза глядят. Здесь у вас трасса. Здесь изгородь. Здесь коровы. Он пойдёт через всё сразу, Надежда Петровна. Через жерди, через провод, через Галку.
— Гена говорит, лайки поставлены, — сказала Надежда Петровна. — Облают и уведут.
— В лесу облают. А тут туман и дорога.
— Знаете что, Кирилл Андреевич, — сказала Надежда Петровна, и голос у неё стал ровный и холодный, как вода в колодце. — Я вас позвала корову смотреть. Корову вы посмотрели. А моё пастбище и мою изгородь я как-нибудь сама.
— Изгородь ваша, — сказал Зарубин. — А лось не ваш. Если в субботу спустите на него собак и он поломается, я сам позвоню Звягинцеву. Пусть разбирается, кто зверя гонял.
— А я позвоню Зайцеву, — ответила Надежда Петровна. — Начальнику вашему. И скажу, что районный ветеринар вместо коров лечит лосей. Пусть он разбирается.
Зарубин сел в «Ниву» и уехал, не попрощавшись. Надежда Петровна хлопнула воротами коровника так, что Галка вздрогнула.
К понедельнику об этом разговоре знали все Ключи.
В магазине теперь спорили не про то, лось это или лосиха. Спорили, кто прав. Одни говорили, что Зуева двадцать лет на ферме горбатится, у неё девятнадцать коров и кредит за доильный аппарат, а у ветеринара за душой одна «Нива». Пусть сначала свою ферму заведёт, потом учит. Другие говорили, что лось не виноват, что у него матери нет, и что собаками на сироту только бессердечный человек пойдёт. Продавщица Зинаида, у которой сын работал водителем лесовоза, говорила, что лось на трассе страшнее любой коровы, и сразу обе стороны на неё обижались.
В деревенском чате «Ключи-инфо» за три дня набралось двести с лишним сообщений. Лося назвали Яшкой. Кто первый, так и не выяснили. Дети несли Яшке яблоки, морковку и сушки. Зарубин приехал в среду и при родителях отругал ребят у изгороди.
— Не кормите его, — сказал он. — Совсем. Ни яблоком.
— Вам жалко? — спросила чья-то мама.
— Мне его жалко, — ответил Зарубин. — Лось, которого кормят с руки, перестаёт бояться людей. Потом подходит к человеку за яблоком, а яблока нет. И бьёт. Такого лося потом все боятся, и добром это для него не кончается. Хотите ему добра, держитесь от него на тридцать метров. Если уши прижал и шерсть на холке поднялась, уходите сразу.
Мамы обиделись. Обиделись и в чате: ветеринар, мол, сам не знает, чего хочет. И собак нельзя, и яблок нельзя.
Так Зарубин оказался не в своём лагере и не в чужом. Посередине, у изгороди.
Каждый вечер после работы он заезжал к ферме и стоял у канавы с биноклем. Записывал в блокнот, как по карточке пациента. Утром Яшка подходит к изгороди, когда выходит стадо. Идёт вдоль жердей за Галкой. Днём лежит в ивняке. Ест ивовые ветки и листья, которые нанесло ветром в канаву. К дороге стоит задом, машин боится: когда проходит лесовоз, вздрагивает всей шкурой и прижимается к столбу.
Через жерди Яшка ни разу не полез. Провод ни разу не тронул. Он просто хотел быть рядом.
В четверг вечером Зарубин увидел то, ради чего, наверное, и стоял там всю неделю. Из-за реки, со стороны леса, донёсся долгий глухой звук. Не мычание и не рёв, а будто кто-то большой охнул в пустую бочку. Потом ещё раз, ближе. Это стонал взрослый бык, в лесу шёл гон. Яшка вскочил из ивняка, вытянул шею в сторону реки и замер. Потом прошёл вдоль изгороди к коровнику, до самого угла, туда, где за жердями Люба загоняла последних коров. Встал у угла и стоял, пока в коровнике не погасили свет.
Зарубин опустил бинокль. За рекой, в двух километрах, начиналось Заречье.
Когда-то там был колхозный выгон. Большой, ровный, с одной стороны речка Ключевка, с трёх других лес. Мать Надежды Петровны пасла там колхозное стадо. Потом колхоз кончился, а Зуева, когда завела электропастух у дома, перестала гонять туда своих: пастуха нет, а сама не набегаешься. Старая жердевая изгородь Заречья стояла до сих пор, только в трёх местах завалилась, а ворота висели на одной петле. Зарубин знал это точно. Весной он ездил туда за щавелем.
Трассы за рекой нет. Деревни нет. Есть выгон, лес и мостик через Ключевку, по которому корова пройдёт, а лесовоз никогда.
В пятницу в шесть вечера он приехал к Зуевой. Надежда Петровна мыла доильные стаканы и даже не обернулась.
— Надежда Петровна, — сказал Зарубин. — Отдайте мне стадо на две недели.
Она выпрямилась.
— Вы в своём уме?
— Гоните коров в Заречье. Утром после дойки туда, вечером обратно. Галка пойдёт, и он пойдёт за Галкой. Там нет трассы. Там лес рядом, там лоси. Гон кончится, он туда и уйдёт, к своим. А у вас изгородь у дороги целая будет, и никаких собак.
— В Заречье изгородь сгнила, — сказала Надежда Петровна. — Ворот нет. Пастуха нет. Кто мне коров через мост два раза в день гонять будет? Вы?
— Я, — сказал Зарубин. — Утром до работы. Вечером после.
Надежда Петровна засмеялась. Нехорошо засмеялась, устало.
— Кирилл Андреевич, — сказала она. — Я двадцать лет одна тяну. Мне не нужно, чтобы вы две недели в пастуха играли, а на третью уехали в город. Мне нужно, чтобы этого зверя у моей дороги не было. В восемь утра придёт Гена. Всё.
Зарубин постоял ещё. Хотел что-то сказать и не сказал. Повернулся и ушёл к машине.
Надежда Петровна домыла стаканы. Подоила с Любой коров. Поужинала стоя, у плиты. Легла в десять и долго не могла уснуть: всё прислушивалась, не трещат ли жерди.
В половине одиннадцатого из-за реки донёсся стук.
Сначала она решила, что это опять стонет бык. Потом поняла, что звук другой, короткий и сухой, как будто кто-то колет дрова. Тук. Пауза. Тук-тук. Над Заречьем в тумане качался огонёк, маленький, белый, будто там ходили с фонарём на лбу.
«Браконьеры», — подумала Надежда Петровна. И сразу следом: «Какие браконьеры с топором».
Огонёк качался до полуночи. В час он ещё качался. Когда Надежда Петровна встала в половине пятого ставить чайник перед дойкой, за рекой было темно и тихо. А стук она слышала во сне всю ночь, и во сне это была её собственная изгородь, которую кто-то ломал.
После утренней дойки, в начале седьмого, Надежда Петровна не стала выпускать коров. Оставила их в коровнике, надела старую куртку и пошла через луг к реке. Яшка лежал у канавы и поднял голову ей вслед.
Мостик через Ключевку был мокрый от тумана. За мостиком, у самого Заречья, стояла красная «Нива» с облупленной полосой. Зарубин спал на водительском месте, откинув сиденье, в рабочей куртке, с фонариком на резинке, сдвинутым на шею. На пассажирском сиденье лежали топор, моток проволоки и рваные рабочие перчатки. Тыльная сторона правой руки, лежавшей на руле, была исцарапана осиновыми сучками.
Надежда Петровна не стала его будить. Пошла вдоль изгороди.
Изгородь стояла. Там, где три завала, теперь лежали новые жерди. Свежие, осиновые, с белыми косыми срезами, ещё влажными. Каждая прикручена к старым столбам проволокой, по два витка, концы загнуты внутрь, чтобы корова не поцарапалась. Ворота висели ровно, на двух петлях из той же проволоки, и закрывались на палку. Вдоль опушки, где за тридцать лет на выгон наползли молодые осинки, их больше не было. Пеньки торчали из травы, а верхушки с ветками лежали кучей у самого леса.
Надежда Петровна дошла до этой кучи и остановилась. Осину лось ест охотнее всего, это в Ключах знал любой ребёнок. Ест кору, ест ветки. Куча лежала там, где выгон кончается и начинается лес, ровно посередине.
Она постояла. Потрогала верхнюю жердь у ворот, качнула. Жердь не шелохнулась.
Потом пошла обратно, не оглядываясь на «Ниву».
Без четверти восемь у фермы стоял Геннадий Зимин. Буран и Тайга сидели у его ног на коротких поводках, вытянувшись в сторону канавы, и мелко дрожали. Яшка стоял у изгороди, прижав уши.
— Ну что, Надя, — сказал Зимин. — Начнём?
— Привяжи собак, Гена, — сказала Надежда Петровна. — Вон к той берёзе. И отойди от изгороди.
Зимин посмотрел на неё внимательно, но спорить не стал. Привязал. Отошёл.
Надежда Петровна открыла ворота коровника и вывела Галку за верёвку, накинутую на рога. Других держать не пришлось. Стадо пошло за Галкой само, привычно, только не налево, к пастбищу, а прямо, через луг к мостику. Надежда Петровна шла впереди с хворостиной, которая была ей не нужна.
Яшка постоял у изгороди. Посмотрел, как уходят последние коровы. Потом, не торопясь, обошёл угол коровника и пошёл следом, метрах в пятидесяти, по мокрой траве, высоко поднимая длинные ноги. Как телёнок за стадом.
Зимин смотрел им вслед и молчал. Потом покачал головой.
— Я его, Надя, и гнать-то не хотел, — сказал он наконец. — Тебя жалко было.
Надежда Петровна не ответила. Она шла к мостику.
Зарубина разбудило мычание. Он открыл глаза и увидел в лобовом стекле чёрно-белую морду Галки, которая с интересом его разглядывала. Мимо «Нивы», по одной, переходили мостик коровы. За ними шла Надежда Петровна. А на том берегу, в тумане, по колено в мокрой траве, стоял Яшка и ждал, когда дойдёт его очередь.
Зарубин выбрался из машины и открыл перед стадом ворота. Коровы заходили на выгон, оглядывались, принюхивались к новому месту. Последней прошла Надежда Петровна и закрыла ворота на палку.
— Две недели, — сказала она, не глядя на него. — Утром вы, вечером я. А то на работу опоздаете.
— Договорились, — сказал Зарубин.
— И руку вам Люба перевяжет. Не хватало, чтобы районный ветеринар у меня на выгоне заражение схватил.
Яшка обошёл изгородь снаружи, вдоль опушки, и остановился у кучи осиновых веток. Понюхал. Сорвал губой лист, другой, потом взял ветку целиком и стал обдирать с неё кору, задумчиво, с хрустом, глядя через жерди на Галку.
Две недели так и было. В половине седьмого Зарубин перегонял стадо через мостик, в шесть вечера Надежда Петровна гнала его домой. Яшка встречал коров утром у ворот выгона, а вечером провожал до моста и дальше не шёл. Ночевал в лесу, на опушке. Через жерди не лез ни разу. Изгородь у трассы стояла пустая, и лесовозы проходили мимо неё, не притормаживая.
В Ключах про это узнали в тот же день. В магазине поспорили ещё немного, кто кого переупрямил, и перестали. Чат «Ключи-инфо» перешёл на отключение света во вторник. Мамы больше не носили яблок: до Заречья с велосипедом далеко, а ветеринар там каждое утро.
Стоны за рекой к концу октября затихли. Гон кончился.
Двадцать девятого октября выпал первый снег. Утром Зарубин привёл стадо в Заречье, и у ворот никого не было. Не было Яшки и на опушке, и у осиновой кучи, от которой к тому времени остались одни голые прутья.
Зарубин прошёл вдоль леса. Следы нашлись метрах в трёхстах, на просеке, свежие, чёткие на мокром снегу. Знакомые, раздвоенные, размером с ладонь. А рядом другие, крупнее и глубже. И ещё одни, совсем маленькие, меньше Яшкиных. Лосиха с телёнком. Три цепочки шли рядом, не путаясь, через просеку и дальше, в сосняк, туда, где лоси зимуют.
Зарубин постоял над следами, достал телефон и сфотографировал. Потом подумал и отправил снимок не в «Ключи-инфо», а Зуевой.
Ответ пришёл через десять минут, когда он уже гнал коров обратно, потому что по снегу пасти было нечего.
«Вижу», — написала Надежда Петровна. И через минуту ещё: «Нашёл своих».
Зимой Надежда Петровна поставила в Заречье новые ворота, тесовые, на кованых петлях. Весной наняла пастуха, внука Зимина, Степана, на всё лето. Стадо теперь ходит за реку с мая по октябрь, как когда-то ходило колхозное при её матери, а пастбище у трассы она оставила под сено. Говорит, так спокойнее и коровам, и ей.
Галка по-прежнему водит стадо. Каждое утро, проходя мимо опушки, она поворачивает голову к лесу и шумно втягивает воздух. Надежда Петровна каждый раз смотрит туда же.
А в августе, в утреннем тумане, Степан видел на краю выгона высокого молодого лося. Новые рога у него были ещё в бархатной шкурке, но уже не шильцами, а с первыми развилками. Лось постоял у изгороди, посмотрел на коров и ушёл в лес.
Зарубину Степан рассказал об этом в тот же вечер. Тот только спросил, не подходил ли лось близко.
— Не подходил, — сказал Степан. — Метров сто держался.
— Вот и правильно, — сказал Зарубин. — Вот и молодец.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
