Журнал Эраст Сурьмин завёл по всем правилам, как заводил когда-то на ТЭЦ: амбарная книга в коленкоровой обложке, графы начерчены по линейке, на первой странице крупно: «Журнал наблюдений. Объект: лимон».
Первая запись была сделана пятнадцать лет назад, в декабре, химическим карандашом: «Посажена косточка. Глубина 1,5 см. Горшок Фимин, из-под фиалки. Т на кухне +22».
Последняя запись в журнале стоит на двести какой-то странице, и почерк в ней Эрасту не принадлежит. Но до неё ещё далеко. До неё были фитолампа, кисточка для румян, ржавые гвозди, топор соседки с пятого этажа, ультиматум, холодная лоджия и один день, когда Эраст стоял на коленях за кадкой с отцовской лупой и не мог выговорить ни слова.
Косточку Эраст когда-то выудил из чашки чая.
Сын у Сурьминых уехал работать в Екатеринбург в тот декабрь, двадцати четырёх лет от роду, с одной спортивной сумкой и маминым пирогом в фольге. Проводили его с вокзала, вернулись в квартиру, и квартира вдруг оказалась большая. В прихожей стояли только две пары тапок. На вешалке висели только две куртки. Ефимия, ни слова не говоря, поставила чайник, нарезала магазинный лимон тонкими кружочками и положила по кружку в обе чашки.
Пили молча. Эраст подцепил ложкой косточку, повертел её в пальцах, скользкую, светлую, и вдруг поднялся.
— Ты куда? — спросила Ефимия.
— Посадить, — сказал Эраст.
— Зачем?
— Да так. Пусть растёт.
На подоконнике в кухне стоял пустой горшок, из-под фиалки, которую Ефимия отдала сменщице. Эраст ткнул косточку пальцем в старую землю, полил из чашки остывшим чаем и записал всё это в амбарную книгу, которая лежала у него в ящике с инструментом без дела лет пять.
— Это мой горшок, — заметила Ефимия.
— Был твой, — ответил Эраст.
Он тогда работал слесарем КИПиА на ТЭЦ, по-простому контрольно-измерительные приборы и автоматика. Тридцать с лишним лет Эраст проверял манометры, термометры, расходомеры и датчики уровня. Если прибор показывал неправильно, Эраст это видел раньше, чем прибор сам начинал понимать. В журналах на смене у него не бывало пустых граф. Поэтому и косточку он записал, как записывал всё на свете.
Ефимия работала диспетчером районной котельной. Сутки через трое она сидела перед пультом и отвечала за то, чтобы в двадцати тысячах квартир было тепло. Звонки, графики, давление в обратке, температура подачи. Дома она хотела одного: чтобы никто ничего не мерил.
Росток вылез через двадцать два дня. Эраст увидел его первым, в шесть утра, перед сменой, и разбудил жену.
— Фима. Пошёл.
— Кто пошёл? — Ефимия села в кровати.
— Лимон.
Она посмотрела на мужа, на зелёный крючок в горшке, который он держал в руках, как градусник, и легла обратно.
— Поздравляю, — сказала она в подушку. — Ты отец.
С того дня и повелось. Лимон перебрался из горшка в литровое ведёрко, из ведёрка в оцинкованное ведро, из ведра в деревянную кадку, которую Эраст сколотил сам и обжёг паяльной лампой, чтобы не гнила. Из кухни дерево переехало в большую комнату, к широкому окну на юг, потому что на кухне ему, по мнению Эраста, «не хватало люксов».
Через четырнадцать лет лимон упирался макушкой в потолок. Два метра тридцать один сантиметр, по журналу. Крона растопырилась на полкомнаты, глянцевые тёмные листья висели плотно, как черепица. Если потереть лист пальцами, по комнате шёл такой запах, что хотелось сразу и чаю, и на море.
Только лимонов на нём не было. Ни одного. За четырнадцать лет.
Цвёл он три раза. Каждый раз Эраст ходил вокруг кадки на цыпочках, как в читальном зале. Каждый раз белые цветы держались по неделе и осыпались целиком, вместе с крошечными зелёными пупырышками внутри, и Эраст сметал их с паркета в ладонь и долго не выбрасывал.
— Он у тебя пустоцвет, — говорила Ефимия.
— Он у меня думает, — отвечал Эраст.
Ефимия звала дерево квартирантом. Живёт на лучшем месте в доме, ест по часам, за свет не платит.
Разговаривал он с деревом каждый день. Негромко, по-деловому, как с напарником на обходе. «Ну что, брат, влажность пятьдесят пять, норма. Свет добавим. Давление держим». Ефимия из кухни слышала эти сводки и комментировала их, не оборачиваясь от плиты.
— Ты ему ещё зарплату назначь.
— Он и так на полном обеспечении, — отзывался Эраст.
На полном обеспечении лимон и правда жил лучше всех в доме. Три года назад Эраст сдал на ТЭЦ пропуск, и у дерева началась совсем другая жизнь. Над кадкой появилась фитолампа на штативе, лиловая, как в аквариуме. Рядом встал гигрометр, который Эраст сам поверил по эталону, потом термометр с выносным датчиком, потом люксметр, привезённый с ТЭЦ «на память» с разрешения мастера. По вечерам Эраст сидел на форуме «Цитрусы на подоконнике» под ником «КИПовец» и задавал вопросы, которые на форуме потом цитировали как образец: «Прошу уточнить кислотность грунта в единицах pH с указанием метода измерения».
Про лимон знал весь подъезд. Лиловое окно Сурьминых на четвёртом этаже светилось по ночам, и из дома напротив однажды позвонили в управляющую компанию узнать, не открыли ли там ночной клуб.
Советы несли сами, без спроса. Сосед снизу, бывший проводник дальнего следования, пришёл с горстью ржавых гвоздей в кулаке.
— В землю воткни, — сказал проводник. — Железа ему не хватает. У деда моего в Камышине так абрикос заплодоносил.
Эраст гвозди взял, вежливо, а потом полвечера читал на форуме про хелат железа и про то, чем ржавчина отличается от удобрения. Гвозди так и остались в банке из-под кофе на антресоли.
Соседка с пятого этажа, сорок лет отработавшая кладовщицей на овощебазе, предложила средство посерьёзней.
— Топором его надо напугать, — сказала она на лестнице, понизив голос. — Обойти кругом, обухом по стволу стукнуть и сказать: «Не будешь родить, срублю». Деревья понимают.
— Я его четырнадцать лет растил, — возмутился Эраст. — Я его пугать не стану.
— Давай я, — тут же предложила Ефимия, которая как раз поднималась с сумками. — Мне он поверит.
Эраст посмотрел на жену так, что топорную тему в доме больше не поднимали.
На форуме советовали по науке. Одни писали, что кольцевать надо, перетянуть ствол медной проволокой, чтобы соки задерживались в кроне. Эраст ответил коротко: «Удавку родному не надену». Другие советовали привить. Срезать с плодоносящего лимона черенок, вставить в расщеп, обмотать, и через два года будут лимоны. Под таким советом Эраст сидел дольше всего. Потом написал: «Если привить, лимоны будут не его, а того, чужого. Не согласен».
— Тебе лимоны нужны или принцип? — спросила Ефимия, прочитав это через плечо.
— Мне нужно, чтобы он сам, — ответил Эраст.
В большой комнате над диваном висела их свадебная фотография, чёрно-белая, Ефимия в короткой фате, Эраст в костюме с чужого плеча. Рядом с ней лет десять назад появилась вторая рамка. Сын, приехав однажды на Новый год, сфотографировал лимон, тогда ещё маленький, по пояс, распечатал карточку в фотоателье и вставил в рамку с золотым багетом. Внизу фломастером подписал: «Мисс подоконник». Подарок был шуточный. Эраст повесил его рядом со свадьбой, на одном уровне, по линейке.
— Ты его к нам в семейный альбом записал, — сказала Ефимия.
— Он и есть семья, — ответил Эраст и подровнял рамку на миллиметр.
Хуже всего у Эраста обстояло с фиалками.
Фиалок у Ефимии было одиннадцать. Когда лимон занял большое окно, она без споров переселила их на кухонный подоконник, на северную сторону, где солнце бывает минут сорок в день, и то летом. Поливала из старой чашки с отбитой ручкой. Подкармливала раз в месяц, когда вспоминала. Не мерила ничего. И фиалки цвели. Цвели почти круглый год, лиловые, розовые, белые с синей каймой, такими шапками, что листьев под ними было не видно.
Эраст однажды пришёл на кухню с люксметром. Померил. Вернулся. Померил у лимона. Снова пошёл на кухню.
— Фима, у тебя тут света в четыре раза меньше, — сказал он с обидой. — Чем ты их кормишь?
— Ничем, — пожала плечами Ефимия.
— Так не бывает.
— Бывает. Я с ними не разговариваю, — сказала Ефимия. — Не мешаю им жить.
Эраст ушёл в комнату и долго стоял у кадки молча. Ефимия потом говорила сменщице, что в тот вечер муж впервые за четырнадцать лет не доложил дереву влажность.
Ультиматум прозвучал в октябре.
Ефимии исполнилось шестьдесят. Отметили тихо, вдвоём, сын позвонил по видео и показал торт, который купил ей «заочно» и сам же съел с коллегами. А на другой день Ефимия пришла с ночной смены, хотела сесть в своё кресло у окна с чаем и газетой и не смогла даже придвинуть его к батарее. У окна стоял лимон. Кресло стояло в его тени. Свет сквозь листья падал на газету зелёными пятнами, будто на дне пруда.
Ефимия поставила чашку на подлокотник и сказала, ни к кому особенно не обращаясь:
— Шестьдесят лет я на солнце сидела. Ещё хочу.
Эраст поднял голову от журнала.
— Учительница биологии из нашей школы, — продолжила Ефимия, уже обращаясь к нему, — делает зимний сад в рекреации на втором этаже. Ремонт у них к апрелю. Просит большие растения. Я ей позвонила.
— Зачем? — тихо спросил Эраст.
— Затем. Даю ему срок. Будет до апреля лимон, один хотя бы, оставляем. Не будет, едет в школу. Пусть там дети на него смотрят, раз мы уже насмотрелись.
— Фима…
— И это ещё не всё, — сказала Ефимия. — До апреля он поживёт на лоджии. Я свою зиму хочу у окна.
Эраст встал. Посмотрел на дерево, на жену, на кресло в зелёных пятнах.
— На лоджию? — переспросил он. — Он же южный. Он же субтропический. Там зимой плюс десять!
— Вот и пусть привыкает, — сказала Ефимия. — В школьной рекреации тоже не Сочи.
Переезд назначили на первое ноября. Лоджия у Сурьминых была застеклённая, длинная, с бельевыми верёвками под потолком и Ефимиными банками на стеллаже. Отопления там не было, только тёплая кухонная стена, за которой стоял стояк.
Эраст готовился неделю. Застелил пол двумя слоями пенопласта и сверху фанерой. Заклеил щели в рамах малярным скотчем. Повесил термометр с выносным датчиком так, чтобы табло было видно через стекло балконной двери прямо из комнаты. Кадку весом под восемьдесят килограммов они с проводником с третьего этажа тащили волоком на старом одеяле, а Эраст командовал: «Крону, крону береги! Левее! Стоп!»
Когда дерево встало у стекла, Эраст отряхнул руки, посмотрел на термометр и записал в журнал: «1 ноября. Объект переведён на лоджию. Т +13. Настроение объекта: угнетённое».
— Это у тебя настроение угнетённое, — сказала Ефимия.
Она в тот же вечер передвинула кресло к окну. Солнца в ноябре было немного, но оно было всё её: падало на подлокотник, на газету, на чашку, и пятна на газете больше не были зелёными.
Эраст продержался три дня. На четвёртую ночь Ефимия проснулась оттого, что по потолку спальни ползёт пятно света. Пятно дошло до люстры, вернулось, остановилось в углу. Она полежала, послушала. С лоджии доносилось тихое бормотание.
Ефимия накинула халат и вышла. Муж в трусах и в вязаной жилетке стоял у кадки с налобным фонариком и разглядывал ветку.
— Обход? — спросила она с порога.
— Обход, — не оборачиваясь, ответил Эраст. — Плюс одиннадцать. Нижние листья опустил. Обиделся.
— А ты?
— И я обиделся, — признался Эраст.
Ефимия двадцать шесть лет сидела на ночных сменах и знала, что такое обход. Знала этот голос человека, который в три часа ночи докладывает показания и сам себе не верит. Она ничего не сказала. Принесла ему с кухни шерстяные носки и ушла спать.
Обходы стали ежедневными. Эраст ставил будильник на телефоне так, чтобы тот вибрировал под подушкой, вставал, надевал фонарик и шёл на лоджию. Ефимия просыпалась от луча на потолке, засыпала обратно и к декабрю научилась определять время по тому, в какой угол комнаты светит муж.
В январе случилось плохое. Ударили морозы под тридцать, на лоджии ночью упало до плюс девяти, и лимон начал сбрасывать листья. Не много, по пять-шесть в день, но Эраст каждый поднимал, разглаживал и складывал в коробку из-под ботинок. В журнале появились короткие злые записи: «Т +9. Опад 6 шт. Ответственность за опад несёт Е.С.».
Ефимия прочитала, взяла карандаш и подписала внизу: «С опадом не согласна. Диспетчер Сурьмина».
Эраст сидел на форуме ночами. Писал под ником «КИПовец» длинные встревоженные посты с таблицами. И однажды ему ответил человек из Саратова, у которого было двадцать лимонов в квартире и ни одного прибора.
«Не паникуйте, — написал саратовец. — Он не умирает. Он у вас первый раз в жизни отдыхает. Комнатный лимон на тёплом подоконнике под лампой не понимает, что наступила зима. Нет зимы, нет и весны. Нет весны, нет цветов. Вы его четырнадцать лет держали в вечном августе».
Эраст прочитал это в половине третьего ночи. Перечитал. Потом встал, пошёл в комнату, где спала Ефимия, и долго стоял над ней в темноте. Она проснулась и испугалась.
— Ты чего?
— Ничего, — сказал Эраст. — Спи. Потом скажу.
Но тогда он так ничего и не сказал. Не поверил ещё.
В середине февраля Эраст пришёл с обхода и разбудил жену, как четырнадцать лет назад.
— Фима. Пошли.
— Кто пошёл? — Ефимия села в кровати, и у неё как будто время повернуло назад.
— Бутоны.
Бутонов было сорок один. Эраст пересчитал их три раза, с фонариком и без, и каждый пометил в журнале по веткам: «Ветка северная нижняя: 4. Ветка у рамы: 7». Маленькие, плотные, белые с розоватым боком шарики сидели в пазухах листьев по два, по три. Ефимия вышла на лоджию в пуховике поверх ночнушки, посмотрела на них и ничего не сказала. Только потрогала один пальцем, очень осторожно, как трогают щёку спящего.
В марте они раскрылись.
Ефимия узнала об этом раньше мужа. Она вынесла на лоджию таз с мокрым бельём, открыла дверь, шагнула и встала. Таз так и остался у неё в руках. Пахло так, что перехватывало горло: сладко, густо, немного мёдом, немного апельсиновой коркой и ещё чем-то таким, от чего хотелось сесть и ничего не делать. Ефимия простояла с тазом, наверное, минуту, пока не пришёл Эраст и не забрал у неё бельё.
— Это он? — спросила Ефимия.
— Он, — сказал Эраст. И голос у него был, как у человека, который получил премию и боится, что её отберут.
Опылял он каждый цветок. Сам, вручную, мягкой кисточкой, перенося пыльцу с одних тычинок на другие. Кисточку Эраст взял у Ефимии в косметичке. Обнаружилось это через неделю.
— Где моя кисточка для румян? — спросила Ефимия, роясь в косметичке перед сменой.
— На задании, — ответил Эраст из лоджии.
— На каком задании?!
— На ответственном, — сказал Эраст. — Верну после посевной.
Ефимия накрасилась без румян и ушла на смену. В котельной сменщица спросила, не случилось ли чего, такая бледная. Ефимия ответила, что муж у неё опыляет лимон её кисточкой, и сменщица смеялась до самого конца пересменки.
Цветы отцвели. А потом начали падать.
Падали они вместе с завязями. Сначала по одному, потом по три, потом однажды утром Эраст нашёл на фанере сразу девять штук. Он подбирал их, раскладывал на газете и считал. Сорок один. Двадцать восемь. Шестнадцать. Семь. Ефимия видела, как он стоит над газетой с пустыми цветами, и впервые за всю эту историю ей стало не смешно.
— Эраст, — сказала она. — Ну и пусть. Ну и бог с ним. Цвёл же. Видели же.
— Видели, — согласился Эраст бесцветно.
К концу марта на дереве не осталось ни одной завязи. Последний цветок, поздний, ещё держался на ветке у рамы, белый, раскрытый, уже без запаха. Эраст перестал ставить будильник. Журнал лежал на подоконнике закрытый. До апреля оставалось шесть дней.
На пятый день Ефимия попросила мужа снять бельё. Верёвки на лоджии шли над самой кадкой, и дальнюю, у стены, можно было достать, только протиснувшись за дерево. Эраст туда четырнадцать лет не заглядывал: там была стена, а у стены, как он считал, ничего интересного расти не может.
Ефимия складывала на кухне полотенца и ждала. Бельё не несли. Она подождала ещё. Потом вытерла руки и пошла посмотреть.
Эраст стоял на коленях между кадкой и стеной, весь в листьях, с прищепкой на воротнике. В руке у него была старая лупа, отцовская, в латунной оправе, которой он когда-то читал мелкие шкалы на приборах. Он смотрел в лупу на одну-единственную ветку, прижатую к штукатурке.
Он обернулся к жене. Открыл рот. Закрыл. И показал пальцем.
На ветке, под тёмным листом, в том месте, где неделю назад сидел невидимый никому цветок, висела маленькая зелёная бусина. Гладкая, плотная, с крошечной тёмной точкой на кончике. Живая.
— Фима, — выговорил наконец Эраст. — Фима. Он сам.
Ефимия присела рядом на корточки, взяла лупу и долго смотрела. Потом вернула.
— Это лимон? — спросила она.
— Это завязь, — сказал Эраст. — Это будущий лимон. Если удержится.
Учительница биологии позвонила через неделю. Рекреацию покрасили, стеллажи поставили, место у окна для большого дерева приготовили.
Ефимия стояла с телефоном у балконной двери и смотрела, как муж через стекло измеряет что-то штангенциркулем.
— Подождите до урожая, — сказала она в трубку.
— А это сколько? — засмеялась учительница.
— Говорят, месяцев восемь, — ответила Ефимия. — Я узнаю точнее. У меня тут специалист.
Всё лето лимон прожил на лоджии, и Ефимия больше не заикалась о переезде. Эраст перебрался туда же, поставил у кадки табуретку и складной столик. Мерил завязь каждое утро. Четыре миллиметра. Девять. Семнадцать. В журнале появился график на миллиметровке, аккуратный, с подписанными осями: «Диаметр объекта, мм» и «Сутки». Когда лимон стал тяжелеть и ветку потянуло вниз, Эраст сшил ему из марли гамак и подвязал к верхней ветке, чтобы плод не оборвался.
Посмотреть на лимон ходил весь подъезд. Проводник снизу, увидев плод, сказал удовлетворённо:
— Гвозди. Я говорил.
— Гвозди на антресоли, — напомнила Ефимия.
— Ну, значит, дух гвоздей, — не сдался проводник.
Кладовщица с пятого этажа отвела Ефимию на кухню и шёпотом спросила, пугали всё-таки топором или нет. Ефимия подумала и честно ответила:
— Пугали. Только не топором. Школой.
Эраст объяснил ей сам, в августе. Вечером принёс на кухню журнал, сел напротив и открыл его на зимних страницах.
— Смотри, — сказал он. — Четырнадцать зим он у меня стоял в тепле. Плюс двадцать два, лампа по четырнадцать часов. Ни одного урожая. Одну зиму постоял в холоде, сорок один бутон. Ему нужна была зима, Фима. Настоящая. А я ему зиму не давал. Жалел.
— Это ты к чему? — спросила Ефимия.
— К тому, что ты его выгнала, — сказал Эраст. — И правильно сделала.
Лимон пожелтел к середине декабря. Ровно через пятнадцать лет после той косточки из чашки. Он получился крупный, бугристый, с толстой шкуркой, чуть кривоватый на один бок, и пах так, что на лоджию заходили без дела.
Эраст срезал его бокорезами из своего старого чемоданчика, одним щелчком. Положил на кухонные весы. Сто шестьдесят три грамма. Записал. Потом достал из буфета блюдце с золотым ободком, которое у них доставали только к гостям, положил на него лимон и пошёл на кухню, где Ефимия сидела у своих фиалок.
Поставил блюдце перед ней. Рядом положил журнал, открытый на чистой странице, и ручку.
На странице было начерчено по линейке: «Акт приёма-передачи. Плод лимона, 1 (один) шт. Масса 163 г. Сдал: Сурьмин Э. Принял: __________».
Ефимия посмотрела на блюдце. Потом на мужа.
— Это что, выкуп? — спросила она. — За дерево?
— Это тебе, — сказал Эраст. — Первый урожай. Я тебе его пятнадцать лет назад пообещал, когда косточку садил. Ты не слышала, ты посуду мыла. А я пообещал.
Ефимия долго молчала. Потом взяла ручку и расписалась в графе «Принял» своим ровным диспетчерским почерком, тем самым, которым двадцать шесть лет заполняла вахтенный журнал.
— Резать будем? — спросила она.
Эраст побледнел, как перед аттестацией.
— Будем, — сказал он. — Его для того и растили.
Ефимия достала две чашки. Те же самые, что и тогда, она их нашла в глубине буфета: белые, с синей полоской, одна с трещинкой у ручки. Заварила чай. Отрезала два толстых кружка. Положила по кружку в каждую чашку.
Пили, глядя друг на друга. Лимон оказался кислым так, что у Эраста свело скулу, а у Ефимии выступили слёзы. Шкурка горчила. Сока в нём было немного, а косточек семь штук.
— Ужас, — сказала Ефимия, вытирая глаза.
— Ужас, — счастливо согласился Эраст. — Дичок. На форуме предупреждали.
— Кислый, как ты в январе, — сказала Ефимия и допила до дна.
Косточки она выбрала из блюдца сама. Вымыла, разложила на салфетке на подоконнике между фиалками. Эраст видел это и ничего не спросил.
Две косточки через неделю Ефимия отнесла в школу, в спичечном коробке. Учительница биологии обрадовалась, а Ефимия честно предупредила её про четырнадцать лет и про зиму.
Одну Эраст нашёл в конце декабря. Точнее, нашёл не косточку, а спичку, воткнутую в землю горшка на кухонном подоконнике, между лиловой фиалкой и белой с каймой. Он открыл журнал, чтобы записать находку, и увидел, что запись уже сделана. На двести одиннадцатой странице, под актом приёма-передачи, круглым почерком Ефимии было написано: «Посажена косточка. Глубина 1,5 см. Горшок мой. Т на кухне +19. Е.С.».
— Фима, — позвал Эраст из кухни. — Ещё четырнадцать лет?
— Подожду, — отозвалась Ефимия из комнаты, из своего кресла у окна. — Я диспетчер. Я умею ждать.
Лимон теперь живёт на лоджии круглый год, а в рамке «Мисс подоконник» рядом со свадебной фотографией висит новая карточка: жёлтый бугристый плод на блюдце с золотым ободком. Подпись к ней Эраст сделал сам, по линейке: «Урожай. 1 шт.».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
