Самолёт из Москвы сел в Алыкеле в половине третьего. В середине октября Норильск уже стоял белый, с низким небом цвета алюминиевой кастрюли, и термометр у служебного входа показывал минус четырнадцать. Эрик Карпухин ждал жену на стоянке с включённым мотором. Две недели он прожил один, ел пельмени из одной кастрюли и спал по диагонали, так что встречать Виту приехал за сорок минут до посадки.
Вита вышла из терминала последней, хотя диспетчером в этом аэропорту проработала одиннадцать лет и обычно проскакивала через зал быстрее экипажа. Сейчас она шла медленно, как идут с полной кастрюлей супа. В одной руке у неё был чемодан. В другой, прижатая к животу, тканевая переноска с сетчатым окошком.
Охранник у дверей что-то сказал ей и засмеялся. Вита засмеялась в ответ.
Эрик вышел из машины.
— Это что? — спросил он вместо «привет».
— Это Беатриче, — сказала Вита. — Привет, Эрик. Я соскучилась. Открой заднюю дверь, ей дует.
Эрик открыл заднюю дверь. Вита поставила переноску на сиденье, расстегнула молнию на окошке, и оттуда показалась голова. Узкая, длинная, гладкая, серо-голубого цвета, с огромными тёмными глазами и ушами, сложенными назад, как у зайца, который передумал бежать. Голова дрожала. Дрожала не от страха, а ровно, мелко и непрерывно, как дрожит стакан на столе возле работающего холодильника.
Эрик посмотрел на голову. Голова посмотрела на Эрика.
— Вит, — сказал он медленно. — Это не собака. Это недоразумение.
— Это левретка, — ответила Вита. — Итальянская борзая. Ей два года, у неё есть паспорт, и её зовут Беатриче дель Соле. Садись за руль, пожалуйста, пока она не превратилась в сосульку у тебя на глазах.
Эрик сел за руль. Всю дорогу до Талнаха он молчал, а сзади, из переноски, доносилось тихое стрекотание. Это у Беатриче стучали зубы.
О собаке Вита мечтала с детства. Она выросла в Норильске, в пятиэтажке на Ленинском проспекте, и все её подруги во дворе гуляли с кем-нибудь на поводке: с лайками, с овчарками, у одной девочки был сенбернар размером с диван. Вите собаку не заводили: родители работали посменно, квартира была маленькая. Потом было училище, потом аэропорт, потом Эрик, потом ипотека на двушку в Талнахе. Мечта никуда не делась, она просто всё время откладывалась, как отпуск в высокий сезон.
Эрик против собаки ничего не имел. Он имел против собаки неправильной. Восемнадцать лет он спускался в клеть рудника, последние шесть горным мастером, отвечал за участок и людей на нём и привык, что всякая вещь в этом городе должна выдерживать мороз. Машина должна заводиться в минус сорок. Куртка должна держать ветер. Человек должен выходить на смену в пургу. И собака, если уж она есть, должна быть такой, какую не стыдно вывести в январе: с подшёрстком, с широкой грудью и с лапами, которые не просят пощады.
— Лайка, — говорил он каждый раз, когда Вита заводила разговор. — Западносибирская. Или хаски. Ну, на худой конец, овчарка.
— С нашими сменами, — отвечала Вита, — большая собака будет сидеть одна по двенадцать часов и выть. Нам нужна маленькая.
— Маленькая не выживет.
На этом разговор обычно заканчивался. Так прошло лет восемь.
В этот раз Вита улетела в отпуск без Эрика: у него не совпал график, а у неё горела путёвка, и она поехала на две недели в Краснодар к подруге, с которой когда-то делила комнату в общежитии училища. У подруги через забор жила заводчица левреток. Вита зашла к ней на чай на третий день и вышла через четыре часа, точно зная, что жизнь у неё теперь будет другая.
Беатриче вернули заводчице прежние хозяева: переезжали в другой город, в съёмную квартиру, где не разрешали животных. Двухлетняя взрослая собака, привитая, воспитанная, с чипом и с родословной, где в каждой строчке стояло «дель Соле», название питомника. «От солнца», перевела заводчица.
— От солнца, — повторил Эрик вечером, разглядывая паспорт на кухне. — Солнца она у нас не увидит до января.
— Увидит, — сказала Вита.
— Вит, через полтора месяца полярная ночь.
— Значит, в январе и увидит.
Беатриче всё это время стояла на кухонном полу и дрожала. Росту в ней было сантиметров тридцать пять в холке, и почти весь этот рост приходился на ноги. Ноги были тонкие, длинные, сухие, с маленькими аккуратными лапками, как у оленёнка с новогодней открытки. Шерсть короткая, гладкая, атласная, сквозь неё просвечивала розоватая кожа на животе. На груди, под самым горлом, белело пятно размером с пуговицу от пальто. Поверх всего этого на собаке был вязаный свитер горчичного цвета, связанный, как выяснилось, самой заводчицей «на дорожку».
В квартире было плюс двадцать четыре. Батареи в Талнахе зимой топят так, что форточку не закрывают даже в январе. Беатриче дрожала.
— Она бракованная, — сказал Эрик.
— У неё нет подшёрстка, — сказала Вита. — Им холодно уже при плюс пятнадцати. Я всё прочитала.
— При плюс пятнадцати, — повторил Эрик. — Вит, у нас плюс пятнадцать бывает в июле. Три дня. Если повезёт.
Вита ничего не ответила. Она взяла собаку на руки, и дрожь сразу стала тише. Беатриче сунула узкую морду жене под подбородок и закрыла глаза.
Эрик посмотрел на них, вздохнул и пошёл ставить чайник. Спорить с Витой, когда она держала что-то на руках, он не умел никогда.
Лежанку Вита купила ещё в Краснодаре, круглую, мягкую, с бортиками, и поставила её в спальне у батареи. Беатриче обнюхала лежанку, вежливо в неё легла, полежала минуты три и ушла.
В половине первого ночи Эрик проснулся от того, что у него под одеялом кто-то есть. Кто-то маленький, твёрдый и холодный пробирался вдоль его ноги, от ступни вверх, упорно и деловито, как шахтёр по узкому штреку. Добравшись до колена, кто-то развернулся, улёгся клубком и тяжело, по-человечески вздохнул.
— Вит, — шёпотом сказал Эрик в темноту. — Она у меня под одеялом.
— Они так спят, — сонно ответила Вита. — Им надо с головой. Я же говорила, я всё прочитала.
— Ты не говорила, что с головой под моим одеялом.
— Под каким хочет, — сказала Вита и уснула.
К трём часам ночи Беатриче перебралась выше. В пять Эрик проснулся оттого, что ему в подмышку упёрся ледяной нос. Он полежал, глядя в потолок, и решил не шевелиться: собака наконец перестала дрожать, и ему почему-то не хотелось, чтобы она начала снова.
Утром выяснилось главное. Беатриче не собиралась выходить на улицу.
На первой прогулке было минус шестнадцать и лёгкий ветер. Вита вынесла собаку из подъезда на руках, поставила на утоптанный снег у крыльца и отступила на шаг. Беатриче постояла на четырёх лапах ровно секунду. Потом подняла левую переднюю. Потом поставила её и подняла правую заднюю. Потом подняла сразу две, стоя на диагонали, как цирковая лошадь на картинке, и посмотрела на Виту снизу вверх. Во взгляде у неё был упрёк, которого хватило бы на всю Италию.
— Ну пописай, — попросила Вита. — Ну пожалуйста. Один раз.
Беатриче повернулась и пошла к двери подъезда. Шла она, высоко поднимая лапы, будто каждый шаг стоил ей кусочка жизни. У двери села и начала дрожать так, что звякала пряжка на ошейнике.
Сосед с первого этажа, крупный мужчина в распахнутой дублёнке, выгуливал у крыльца серого маламута. Маламут посмотрел на Беатриче, как смотрят на диковинного жука.
— Это у вас кто? — спросил он.
— Левретка, — сказала Вита.
— А-а, — сказал сосед уважительно, как будто понял. — Ну, держитесь.
Вечером в ванной появился лоток с пелёнкой. Эрик, вернувшись со смены, долго стоял над ним, держа в руке зубную щётку.
— Мы теперь живём с собакой, которая ходит в туалет в ванной, — сообщил он жене.
— Это временно, — сказала Вита. — Пока не привыкнет. Я ей заказала комбинезон.
Комбинезон номер один пришёл с маркетплейса через двадцать два дня. В Норильск всё приходит через двадцать два дня, кроме зимы, которая приходит без опозданий. Он был синий, на флисе, и по таблице размеров предназначался «для собак длиной спины тридцать сантиметров». Длина спины у Беатриче была именно такая. Только таблица не учитывала, что у левретки грудь узкая, как у рыбы, а ноги длинные, как у цапли. Комбинезон висел на собаке мешком, а штанины заканчивались чуть ниже локтей. В нём Беатриче стала похожа на подростка в куртке старшего брата. Она сделала в нём три шага по коридору и легла на пол, всем видом показывая, что дальше так жить не намерена.
Комбинезон номер два Вита сшила сама из своей флисовой кофты, два вечера прикладывая выкройку к собаке, как к манекену. Получилось по фигуре, с длинными штанинами и воротником-трубой. Только на улице собака в нём тоже поднимала лапы. Лапы мёрзли.
Тогда Вита купила ботиночки. Четыре маленьких ботиночка на липучках, на прорезиненной подошве. Беатриче позволила их надеть, потому что была воспитанной собакой. Потом встала и пошла по коридору, выбрасывая лапы вбок, как будто под ногами у неё была раскалённая сковородка, а затем стала трясти каждой лапой по очереди, пока ботинки не разлетелись по квартире. На прогулке ей удалось стряхнуть один прямо в сугроб у гаражей, и найти его не смогли.
— Найдётся в июне, — сказал Эрик. — Вместе с остальными пропажами.
Комбинезон номер три Вита купила в зоомагазине на Таймырской за четыре тысячи девятьсот рублей. Он был розовый, на синтепоне, с капюшоном, и на капюшоне торчали два плюшевых уха.
Эрик, увидев это, сел на табуретку в прихожей.
— Вита, — сказал он. — Она теперь ещё и зайчик.
— Зато тёплый, — ответила Вита.
— Это ты на руднике скажи. Что у Карпухина жена купила собаке костюм зайчика.
— А зачем ты будешь говорить на руднике?
Говорить Эрику ничего не пришлось. Через неделю его напарник, взрывник с двадцатилетним стажем, увидел в раздевалке фотографию, которую Вита прислала мужу в обед: Беатриче в розовом с ушами сидит на подоконнике и смотрит на снег. С тех пор каждая смена у Эрика начиналась одинаково.
— Карпухин! — кричали ему из другого конца раздевалки. — Как там зайчик? Не замёрз?
— Нормально, — отвечал Эрик.
— А на прогулку выходит?
— Выходит, — врал Эрик.
Беатриче не выходила. Розовый костюм она носила только дома, потому что в нём было тепло лежать на диване. На улице в нём было так же холодно, как без него, просто дрожать приходилось в розовом.
К ноябрю у Карпухиных сложился порядок. Вита выносила собаку на руках к крыльцу, ставила на снег и считала до двадцати. Беатриче за эти двадцать секунд успевала сделать то, что успевала, или не успевала ничего, и тогда возвращалась к лотку. Эрик ворчал. Вита заказывала новые ботиночки. Розовый зайчик висел на крючке в прихожей и ждал оттепели, которой в Норильске до мая не бывает.
А ещё сложилось то, о чём Эрик никому в раздевалке не рассказывал.
У него был трёхсменный график, и раз в несколько дней он приходил домой утром после ночной смены, ел и ложился спать, когда Вита уже уезжала в аэропорт. Спал он на спине, тяжело, без снов, как спят люди, которые двенадцать часов провели под землёй. И каждый раз, просыпаясь к обеду, он обнаруживал на груди одно и то же. Четыре с небольшим килограмма тёплой собаки, свернувшейся бубликом прямо у него на грудине, головой к подбородку. Беатриче поднималась и опускалась вместе с его дыханием, как лодка на волне, и спала с таким выражением морды, будто наконец нашла в этом городе единственное место, где её никто не обманет.
Сначала Эрик снимал её и перекладывал на одеяло. Беатриче возвращалась через минуту. Тогда он перестал снимать. Лежал, смотрел в потолок, чувствовал, как маленькое сердце стучит у него под ладонью вдвое чаще, чем его собственное, и думал о том, что этому животному до самого мая не видать улицы.
Думал он об этом, как выяснилось, инженерно.
В середине ноября Эрик стал задерживаться в гараже. Гараж у Карпухиных был в кооперативе за домом, тёплый, с печкой и верстаком, и раньше Эрик ходил туда только по делу. Теперь он ходил туда каждый вечер после смены. Возвращался поздно, пахнущий машинным маслом и почему-то клеем.
— Что ты там делаешь? — спросила Вита.
— Колесо, — сказал Эрик.
На третий вечер он вернулся с рулеткой в руке и попросил поставить собаку на стол.
— Зачем? — удивилась Вита.
— Надо, — сказал Эрик.
Беатриче, привыкшая к примеркам, встала на кухонный стол сама. Эрик измерил её молча и сосредоточенно, как меряют узел, который предстоит менять: длину спины от холки до хвоста, обхват груди за передними лапами, обхват шеи, длину каждой ноги от локтя до запястья. Записал всё строительным карандашом на обрывке картонной коробки.
— Эрик, — осторожно сказала Вита. — Ты что, шьёшь ей комбинезон?
— Я не шью, — сказал Эрик. — Я решаю инженерную задачу. Это разные вещи.
— Ты шьёшь ей комбинезон.
— Вит, отстань.
Сосед по гаражу, электромонтёр с ТЭЦ, который держал в соседнем боксе свой «уазик», потом рассказывал Вите, что такого не видел за двадцать лет в кооперативе. Эрик раскроил собственный старый рабочий пуховик, в котором ходил на смену лет пять, пока не выдали новый. Пуховик был чёрный, тяжёлый, непродуваемый, сделанный для людей, которые стоят на ветру. Подкладку Эрик снял с чехла для автомобильного аккумулятора, там был плотный утеплитель. Воротник сделал высоким, до самых ушей, из обрезка своей вязаной шапки. Вдоль спины и по бокам пришил полосы светоотражающей ленты, отпоров их от старого сигнального жилета. Застёгивалось всё это на широкие липучки от наколенников. На ноги Эрик сделал длинные штанины до самых лап, с резинкой на манжете, чтобы снег не забивался.
Сосед заходил посмотреть каждый вечер и каждый вечер спрашивал одно и то же:
— Ну как, скафандр готов?
Так название и прилипло.
Проверял скафандр Эрик тоже инженерно. Засунул внутрь термометр со щупом, тот, которым меряют температуру масла, и вынес изделие на мороз на полчаса. Внутри держалось заметно теплее, чем снаружи. Эрик хмыкнул и ушил ворот ещё на сантиметр.
Вита увидела скафандр в конце ноября. Эрик принёс его домой завёрнутым в пакет и молча повесил на отдельный крючок в прихожей, который сам прикрутил низко, на уровне колена. Потом пошёл мыть руки.
Вита развернула пакет и села прямо на пол.
Скафандр был чёрный, грубый, с толстыми швами, прошитыми капроновой ниткой, с липучками и широкими серебристыми полосами, которые вспыхивали в свете лампы, как дорожные знаки. Рядом с розовым зайчиком он выглядел как бульдозер рядом с детской коляской.
— Эрик, — сказала Вита, вытирая глаза, потому что смеялась до слёз. — Это же настоящий скафандр.
— Он тёплый, — сказал Эрик из ванной.
— Она в нём не сможет ходить.
— Сможет.
Беатриче подошла, обнюхала скафандр со всех сторон и легла на него сверху. Вита надела на неё скафандр. Собака постояла, подумала, сделала по коридору несколько шагов, высоко поднимая лапы, вернулась к крючку и улеглась на коврик прямо в обновке. Через минуту она спала.
— Ну вот, — сказала Вита. — Ты сшил ей спальник.
Эрик ничего не ответил. Но вечером, проходя через прихожую, он задержался у низкого крючка и поправил на нём скафандр, чтобы липучки не цеплялись друг за друга.
В последний день ноября над Норильском напоследок мелькнул краешек солнца, и началась полярная ночь. Небо теперь только на пару часов в середине дня становилось из чёрного тёмно-синим, а потом снова чернело. Фонари во дворе горели круглые сутки. Беатриче полюбила подоконник в большой комнате. Вита постелила туда сложенный плед, и собака сидела на нём часами, в горчичном свитере, прижавшись боком к батарее и глядя за стекло, туда, где медленно падал в свете фонарей снег, а по белому пустырю за гаражами ходили люди с большими собаками.
— Смотрит, — говорила Вита. — Как будто хочет туда.
— Ничего она не хочет, — отвечал Эрик. — Она греется.
В декабре ударило по-настоящему. Минус тридцать восемь, потом сорок один. Потом пришла пурга, двое суток мело так, что из окна не было видно гаражей, а по городу объявили актировку. Беатриче перестала подходить даже к двери подъезда. При слове «гулять» она забиралась под одеяло и делала вид, что её там нет. Лоток в ванной стал её единственной территорией за пределами дивана, а розовый зайчик и скафандр висели на своих крючках рядом, как два непризнанных изобретения.
Двадцатого декабря Вита ушла на сутки. Погоду обещали лётную, но к обеду снова задуло, рейсы встали, и она позвонила Эрику на рудник, что домой раньше завтрашнего утра не попадёт: весь аэропорт сидит и ждёт окна. На улице было минус сорок четыре.
— Покорми её в семь, — сказала Вита. — Пелёнку поменяй. И не выводи никуда, слышишь? Даже на крыльцо.
— Даже не собирался, — сказал Эрик.
Он пришёл со смены в начале восьмого. Утром, уходя, он оставил Беатриче под одеялом, круглым холмиком в ногах кровати. Сейчас, поднимаясь по лестнице, он думал только о том, что надо не забыть про пелёнку, а потом лечь.
Ключ ещё не повернулся до конца, а с той стороны двери уже скреблись. Так Беатриче не встречала никого, даже Виту. Эрик толкнул дверь и посмотрел вниз.
Низкий крючок в прихожей был пуст. Скафандр лежал на коврике у самого порога, перевёрнутый, с раскрытыми липучками, будто его стащили зубами и волокли через всю прихожую. Беатриче сидела на нём. В зубах она держала свой поводок, который обычно висел на той же вешалке, только выше, и держала его так, как держат что-то важное, боясь выронить. Она не дрожала. Смотрела на Эрика снизу вверх и стучала хвостом по полу.
— Ты с ума сошла? — сказал Эрик. — Там сорок четыре.
Беатриче выронила поводок ему на ботинок и тявкнула. Один раз, коротко и звонко. За два месяца Карпухины не слышали от неё ни звука.
Эрик постоял в расстёгнутой куртке. Потом присел на корточки и, ругаясь вполголоса на собственные пальцы, застегнул на собаке все липучки, одну за другой.
— Пять минут, — сказал он. — Пять минут, и домой. И Вите ни слова.
Пустырь за гаражами был освещён одним фонарём на столбе. После пурги снег там слежался в плотный наст, гладкий, твёрдый, хрустящий, и под фонарём он блестел, как сахарная глазурь. Ни души. Даже хозяева маламутов в такую погоду выводили собак на десять минут вокруг дома.
Эрик поставил Беатриче на наст. Она подняла переднюю лапу. Опустила. Подняла заднюю. Опустила. Потом посмотрела на Эрика, и он, сам не зная зачем, отстегнул поводок.
Беатриче сорвалась с места так, что из-под лап брызнула снежная пыль.
Эрик никогда не видел, чтобы что-то живое двигалось так быстро. Серая полоса прочертила пустырь из конца в конец и ушла по большому кругу вдоль гаражей, а светоотражающие ленты на скафандре вспыхивали в свете фонаря, как огни на взлётной полосе. Собака не бежала, а летела, почти не касаясь наста, вытянувшись в струну, складываясь и разгибаясь, и её тонкие ноги, над которыми он смеялся два месяца, мелькали так, что их невозможно было сосчитать. Она сделала круг вокруг Эрика. Второй, поуже. Третий, совсем близко, обдав его снежной пылью, и на четвёртом с разбегу прыгнула ему на грудь, так что он едва успел её поймать.
Она не дрожала. Она дышала часто и горячо, и от скафандра шёл пар.
— Ну ты даёшь, — сказал Эрик. Ресницы у него смёрзлись, и он не сразу понял, отчего у него мокро в уголках глаз. Решил, что от ветра.
Домой они вернулись через семь минут. Беатриче выпила полмиски воды, залезла под одеяло на сторону Эрика и уснула, не дождавшись ужина.
С того вечера Беатриче больше не ждала, когда её вынесут на руках. Каждый вечер, когда во дворе загоралась полоска света от вахтового автобуса, она уходила с подоконника, стаскивала скафандр с крючка и садилась с ним у двери. Розовый зайчик висел нетронутый. В синий и самодельный флисовый она тоже больше ни разу не позволила себя одеть.
— Она выбрала, — сказала Вита, когда узнала. Узнала она на следующий же день, потому что весь двор видел из окон серую молнию под фонарём.
— Она выбрала тёплый, — буркнул Эрик.
— Она выбрала твой.
Через неделю на пустыре по вечерам стало людно. Сосед с маламутом вывел своего гиганта посмотреть на итальянку и пустил вслед. Маламут честно пробежал полкруга, сел в сугроб и обиженно гавкнул вслед серой полосе. Хозяйка двух хаски из соседнего подъезда сказала, что её собаки за всю жизнь не бегали так, как эта кроха в рабочем пуховике. Электромонтёр из гаражного кооператива пришёл посмотреть на свой «скафандр» в деле и потом каждый вечер стоял у ворот бокса, курил и считал круги. Никто из северных собак Беатриче догнать не мог. Она не задиралась, не рычала, просто носилась между ними, как солнечный зайчик, который кто-то пустил по снегу посреди полярной ночи, а потом возвращалась и садилась Эрику на ботинок.
На руднике тоже узнали, конечно. Взрывник однажды пришёл в раздевалку с телефоном и показал всей смене видео: под фонарём, по белому насту, вытянувшись в струну, несётся что-то серое со светящимися полосами, а за ним, высунув языки, бегут две хаски и безнадёжно отстают.
— Карпухин, — сказал взрывник. — Это что, твой зайчик?
— Это не зайчик, — ответил Эрик, застёгивая робу. — Это Беатриче дель Соле.
Больше про зайчика в раздевалке никто не шутил.
В середине января полярная ночь кончилась. В середине дня на юге над тундрой сначала порозовело, потом загорелось, и над краем земли на несколько минут выглянуло солнце. Красное, маленькое, совсем не греющее. Эрик специально взял в этот день отгул. Они с Витой поднялись с собакой на пригорок за гаражами, откуда видно горизонт, и встали на ветру, щурясь.
Беатриче, в скафандре, села Эрику на ботинок, повернула узкую морду к свету и замерла. Она не дрожала. Она смотрела на солнце до тех пор, пока оно не ушло за край, и только потом зевнула во весь рот и попросилась на руки.
— Я же говорила, — сказала Вита. — В январе увидит.
В феврале позвонила подруга из Краснодара. Спросила, как там левретка, не превратилась ли в сосульку в их Арктике, и не пора ли отправлять её назад, к солнцу. Вита подошла к окну. Под фонарём на пустыре металась серая полоса со светящимися лентами, а посреди круга стоял большой человек в чёрном рабочем пуховике, засунув руки в карманы, и вслух считал круги.
— Ей тут жарко, — сказала Вита. — Ей тут, кажется, лучше всех.
Новый крючок в прихожей Эрик прикрутил весной. Ещё ниже первого. На нём висел второй скафандр, облегчённый, на весну, с маленьким карманом на спине. В кармане лежало печенье.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
