В санях сидел кот.
Потап Векшин вышел во двор с ледобуром на плече и сначала даже не понял, что не так. Сани стояли у крыльца, где он оставил их с вечера: деревянный ящик привязан, пешня сбоку, на дне свёрнута овчинка, на которой он сидит у лунки. Только овчинка была уже развёрнута. И на ней, поджав лапы, как на диване в собственной гостиной, сидел рыжий кот Мармелад и смотрел на хозяина с выражением «ну, долго тебя ждать».
— Это что такое? — спросил Потап у двора.
Двор промолчал. Кот тоже.
Было без малого семь, декабрь, мороз градусов двенадцать, небо над посёлком только начинало светлеть с той стороны, где элеватор. И вот в этой синей морозной тишине на рыбацких санях сидел кот, который за девять лет жизни ни разу по своей воле не вышел зимой даже на крыльцо.
Тут надо объяснить, что за кот был Мармелад.
Аграфена Векшина принесла его с элеватора котёнком, в кармане рабочей куртки. Там при складах всегда жили кошки, мышей ловили, и одна из них в тот год окотилась прямо под весами, в будке, где Аграфена вела учёт машин с зерном. Котята расползлись, а этот, рыжий, толстый, с белым пятном на груди, вылез из-под весов и сел на её журнал. Аграфена переложила его на стул. Он вернулся на журнал. Она переложила. Он вернулся. На пятый раз она сказала «ну и ладно» и вечером отнесла его домой.
Назвали Мармеладом, за цвет. Рыжиков, сказала Аграфена, на каждой улице по три.
Кот вырос большой, тяжёлый и важный. Ходил по дому медленно, как директор по цеху. Спал на батарее в зале, на специальной подушке, которую Аграфена ему сшила из старой наволочки. Ел только из своей миски, только у холодильника и только когда Аграфена стояла рядом. Потапа он не то чтобы не любил. Он его терпел. Как терпят мебель, которая иногда разговаривает.
— Он меня за квартиранта держит, — жаловался Потап.
— Он тебя за рыбака держит, — отвечала Аграфена. — А рыбаков никто всерьёз не держит.
На рыбалку у Аграфены был свой зуб, старый, тридцатилетний.
Потап тридцать лет отработал слесарем в депо. Ремонтировал тепловозы, приходил домой в мазуте по локти, на выходных отсыпался. А как только на водохранилище за посёлком вставал лёд, выходных у него не стало. Каждую субботу и каждое воскресенье, затемно, сани, ящик, ледобур. Возвращался к обеду, красный от мороза, довольный, с пакетом окуней, которых надо было чистить.
Чистить их, конечно, должен был он. Но как-то так всегда выходило, что Потап засыпал прямо в кресле, а окуни лежали в раковине и смотрели в потолок.
— От тебя рыбой пахнет даже летом, — говорила Аграфена. — Чешуя у меня на кухне в таких местах, куда рыба сама бы не долетела. На люстре, Потап. На люстре.
— Это не моя чешуя, — отвечал Потап. — Это окунёвая.
Весной он вышел на пенсию. Проводили его в депо хорошо: подарили электрический лобзик и грамоту. Аграфена, которая была на три года младше и всё ещё работала учётчицей на элеваторе, вздохнула с облегчением. Наконец-то, думала она, муж займётся домом. Крыльцо он и правда подправил за неделю, забор покрасил за две. На этом дом, по мнению Потапа, был закончен.
Летом он рыбачил с лодки. Осенью ходил на щуку с берега. А в начале декабря встал первый крепкий лёд, и Потап за два вечера перебрал свой рыбацкий ящик.
Ящик этот был отдельной гордостью. Его Потап сделал сам, ещё в восьмидесятых, в депо, из бука, который остался от какой-то обшивки. Ящик был крепкий, с откидной крышкой, на которой можно сидеть, и с двумя отделениями: в одном снасти, в другом улов. За сорок лет дерево потемнело, края стёрлись под ладонями до шёлка. Аграфена говорила, что если Потап однажды уйдёт из дома, то уйдёт с этим ящиком, а её оставит.
— Тебя я в ящик не помещу, — честно отвечал Потап. — Ты у меня крупная.
За это он получил полотенцем, но не сильно.
И вот в первый настоящий выход сезона он стоял над санями, а кот сидел на его овчинке и уходить не собирался.
— Мармелад, — сказал Потап ласково. — Вылезай. Иди домой. Там батарея.
Мармелад моргнул.
Потап нагнулся и взял его под живот. Кот не сопротивлялся, не царапался, даже не фыркнул. Он просто сделался очень тяжёлым и очень жидким, как это умеют только коты, и стёк обратно на овчинку прямо сквозь хозяйские руки.
Потап попробовал второй раз. Результат был тот же.
На крыльце скрипнула дверь. Аграфена стояла в халате, в валенках на босу ногу и в пуховом платке, накинутом прямо на ночную причёску.
— Ты с кем там разговариваешь?
— С котом твоим, — сказал Потап. — Он едет на рыбалку.
Аграфена спустилась на одну ступеньку и посмотрела в сани. Мармелад посмотрел на неё. Взгляд у него был спокойный, деловой, как у человека, который купил билет и занял своё место согласно купленному билету.
— Он с ума сошёл, — сказала Аграфена.
— Он с ума сошёл, — согласился Потап. — Забирай.
— Сам забирай.
— Я пробовал. Он не берётся.
Аграфена спустилась до конца, присела у саней и протянула руки. Тут уж, казалось бы, всё решено: её он слушался всегда, к ней шёл на руки сам, за ней ходил из комнаты в комнату, как приклеенный. Мармелад понюхал её пальцы, ткнулся в них лбом, а потом отвернулся и уставился в сторону водохранилища.
Аграфена выпрямилась. Помолчала.
— Ладно, — сказала она наконец. — Вези.
— Чего? — не понял Потап.
— Вези, говорю. Раз ему надо. Только слушай меня внимательно. Два часа, не больше. Овчинку ему под низ, а сам на ящик сядешь, не развалишься. И если ветер поднимется, сразу домой, без разговоров. Ты меня понял?
— Понял, — сказал Потап. — Два часа.
— Я по часам проверю, — сказала Аграфена и ушла в дом. На пороге обернулась. — И чтоб он у тебя там рыбы не наелся. У него желудок нежный.
Желудок у Мармелада был нежный примерно как у бульдозера, но спорить Потап не стал.
До водохранилища от их дома было метров четыреста. Потап шёл и всё оглядывался. Он был уверен, что на первой же кочке кот выпрыгнет и с оскорблённым видом побежит домой. Но Мармелад ехал, как едут в санях купцы на старинных открытках: прямо, неподвижно, глядя поверх дороги. Только уши поворачивались на скрип полозьев.
Лёд в тот год встал ровный и толстый. Потап ещё накануне ходил, пробивал пешнёй у берега: в две ладони, не меньше. Мужики выходили на него уже вторую неделю, и сейчас на белой глади, метрах в ста от берега, темнели фигуры. Пятеро. Кто на ящике, кто на складном стульчике, один стоя, с термосом в руке.
Потап знал их всех. Бывший киномеханик районного клуба, маленький, круглый, всегда с двумя термосами: в одном чай, в другом тоже чай, но с лимоном. Длинный парень, водитель молоковоза, у которого была новая японская удочка и такой же японский эхолот, и рыбы он при этом ловил меньше всех. Дед в тулупе до пят, бывший бакенщик, который знал это водохранилище ещё рекой. И двое братьев-близнецов с соседней улицы, оба в одинаковых красных куртках, их никто никогда не различал, и они этим пользовались.
Потап подкатил сани к своему месту. Мужики подняли головы. Сначала просто посмотрели. Потом посмотрели внимательнее.
Первым не выдержал водитель молоковоза.
— Векшин! — крикнул он через лёд. — Ты что, прикормку живьём привёз?
Близнецы засмеялись в два голоса, одинаково. Киномеханик поперхнулся чаем.
— Всё, Потап, — сказал дед-бакенщик и даже снял рукавицу, чтобы показать на кота пальцем. — Сегодня никто ничего не поймает. Рыба кота чует. Она под тобой уже собирает чемоданы.
— Он у тебя на поводке хоть? — спросил киномеханик, отдышавшись. — Или он у тебя сторожевой?
Потап не отвечал. Он пробил лунку, вычерпал ледяную крошку, размотал удочку, насадил мотыля. Мармелад всё это время сидел в санях и наблюдал, как инспектор наблюдает за работой. Когда Потап сел на ящик и опустил мормышку в чёрную воду, кот медленно, с достоинством вылез из саней. Прошёлся по снегу, брезгливо отряхивая каждую лапу. Подошёл к лунке. Заглянул в неё.
И сел на овчинку, которую Потап бросил рядом. Ровно у края, мордой к воде.
Вот тут мужики притихли. Смеяться над такой картиной дальше было неловко. Солнце как раз вылезло над дальним берегом, мороз искрил в воздухе мелкими иголками, и рыжий кот на белом льду горел, как самовар. Сидел столбиком, уши торчком, и смотрел в лунку так, будто ему там показывали кино.
— Слышь, Потап, — тихо сказал киномеханик. — А он у тебя чего, понимает?
— Не знаю, — честно ответил Потап. — Я его первый раз вижу таким.
Минут десять ничего не происходило. Потап поигрывал кивком, мужики занимались своими лунками, но всё равно поглядывали. Мармелад не шевелился. Даже хвост не двигался.
А потом кивок дрогнул.
Потап подсёк, и через полминуты на снег шлёпнулся окунь. Небольшой, с ладонь, полосатый, с красными плавниками. Потап быстро снял его с крючка и уже потянулся к ящику, но Мармелад поднялся. Подошёл. Понюхал окуня с таким видом, с каким Аграфена на рынке нюхает дыню. Потом вытянул лапу и аккуратно, без когтей, тронул рыбу сверху. Раз. И посмотрел на Потапа.
— Принято, — сказал Потап сам не зная почему, и положил окуня в ящик.
Мармелад вернулся на овчинку и сел смотреть дальше.
Близнецы переглянулись. Дед-бакенщик надел рукавицу обратно.
За два часа Потап поймал одиннадцать окуней. Каждого кот подходил «принимать»: нюхал, трогал лапой, смотрел на хозяина и возвращался на место. Двенадцатым попался ёрш, колючий, слизкий и мелкий. Потап подумал и положил его перед котом на снег.
— Это тебе. За работу.
Мармелад взял ерша, отнёс за ящик, и через минуту ерша не стало.
Про нежный желудок Потап решил дома не рассказывать.
Аграфена встретила их у ворот. Не потому что ждала, конечно. Просто вышла посмотреть, не намело ли у ворот, и простояла там, по её словам, минуты три, а по мнению соседки напротив, минут сорок.
Мармелад вылез из саней сам, прошёл мимо хозяйки, не удостоив её взглядом, поднялся на крыльцо и сел у двери, ожидая, когда откроют. В доме он прямиком отправился к батарее, залез на свою подушку и уснул. Проспал до вечера, ни разу не перевернувшись.
— Ну? — спросила Аграфена.
— Одиннадцать окуней, — сказал Потап. — И он их всех принял.
— Как это принял?
Потап показал. Аграфена слушала, поджав губы, и Потап видел, что она изо всех сил старается не засмеяться.
— Врёшь ты всё, — сказала она в итоге.
— Спроси у мужиков.
— Ещё я у твоих мужиков спрашивать буду, — фыркнула Аграфена. И пошла чистить окуней. Сама. Без напоминаний. Потап так растерялся, что даже не заснул в кресле.
В следующую субботу Мармелад сидел у двери уже в шесть, когда Потап только ставил чайник. Сидел рядом с ящиком, вплотную, привалившись к нему боком, и время от времени коротко мяукал, как будто поторапливал. Когда Потап стал одеваться, кот вышел за ним во двор, сам запрыгнул в сани и сам улёгся на овчинку.
Так оно и пошло.
Мармелад ездил на лёд по субботам и воскресеньям, а когда Потап собирался посреди недели, ехал и посреди недели. Расписание у него было своё, кошачье. В солнечный морозный день кот ждал у двери с вечера. Если мело или дуло, он не поднимал головы с подушки, и Потап тоже оставался дома. Аграфена говорила, что кот умнее синоптиков: два раза Потап пошёл наперекор, и оба раза к обеду поднималась такая позёмка, что мужики сворачивались и уходили со льда.
На льду у Мармелада тоже появились свои порядки.
Сначала он сидел только у Потаповой лунки. Потом, недели через две, начал вставать и обходить остальных. Медленно, по кругу, с остановками. Подойдёт к лунке киномеханика, заглянет. Посидит. Перейдёт к деду-бакенщику. Тоже заглянет. Мужики сначала смеялись, а потом заметили странную вещь.
Где Мармелад садился, там клевало.
Не всегда, конечно. И не сразу. Но дед-бакенщик, который сорок лет в приметы не верил, а верил только в мотыля и в глубину, однажды полдня сидел пустой. Мармелад подошёл к нему, сел рядом, заглянул в лунку, и через пять минут у деда на снегу лежали три окуня, один за другим.
— Ну-ка, иди сюда, — позвал его дед после этого. — Садись. Садись, бригадир.
Так и прилепилось. Бригадир.
Через неделю никто на льду уже не говорил «Потапов кот». Говорили: бригадир пришёл. Бригадир сегодня у киномеханика. Бригадир не в духе, к лунке не подходит, значит, клёва не будет, можно сматываться. Близнецы в красных куртках стали приносить с собой кусочек варёной курицы в фольге. Киномеханик каждый раз наливал в крышку от термоса немного тёплой воды, ставил рядом, и Мармелад, к общему восторгу, из неё лакал.
А главное, у бригадира появился пай.
Это придумали сами мужики. Каждый, у кого бригадир посидел и у кого после этого клюнуло, отдавал ему одну рыбку из улова. Самую мелкую, конечно, ершика или окунька-недомерка. Но отдавал честно, на глазах у всех. Бригадир свою долю не ел на месте. Он подходил, трогал рыбку лапой, «принимал», и Потап складывал её в отдельный пакет. Кошачий.
Домой они возвращались с двумя пакетами. Потапов был больше. Но не намного.
Аграфена сначала ругалась. Теперь в доме пахло рыбой в два раза сильнее, а кошачий улов надо было разбирать, варить, остужать и раскладывать порциями в морозилку. Ругалась она неделю. А на вторую неделю вечером Потап застал её за кухонным столом с толстой тетрадью в клетку.
Тетрадь была старая, элеваторская, из запаса, который Аграфена держала дома ещё с девяностых. На обложке ручкой было выведено: «Пай бригадира». Внутри шли аккуратные графы, как в журнале весовой. Дата. Чья лунка. Сколько штук. Вид рыбы. Примечание.
— Это ещё что? — спросил Потап.
— Учёт, — сказала Аграфена, не поднимая головы. — Без учёта никакое хозяйство не стоит. Тридцать четыре года на весах сижу, Потап, я знаю, что говорю. Кто сколько отдал, должно быть записано. А то потом начнётся: я давал, я не давал.
— Да кто там начнётся…
— Начнётся, — твёрдо сказала Аграфена. — Мужики, они такие. Диктуй давай. Сегодня у кого он сидел?
Потап продиктовал. Аграфена записала. В графе «Примечание» напротив деда-бакенщика она поставила: «Дал окуня, а не ерша. Уважает».
С тех пор Потап не успевал снять валенки, как Аграфена уже стояла с тетрадью. Сначала про бригадира. Про Потапов улов она спрашивала во вторую очередь, а иногда и вовсе не спрашивала.
— Мне кажется, я в этом доме уже на вторых ролях, — пожаловался однажды Потап.
— Тебе не кажется, — ответила Аграфена.
Слава бригадира быстро вышла за пределы водохранилища. Посёлок небольшой, и через месяц продавщица в магазине у станции, отпуская Потапу хлеб, спросила не «как здоровье», а «как там бригадир, сколько вчера принял». На элеваторе водители зерновозов, отмечаясь у Аграфены в журнале, тоже интересовались. Один привёз мешочек сушёной рыбки: для бригадира, от коллектива.
Мармелад ко всему этому относился с полным равнодушием. Дома он оставался тем же ленивым и важным котом: спал на батарее, ел у холодильника, на Потапа смотрел как на мебель. Только по утрам, в морозные солнечные дни, менялся. Становился собранным, деловым, сидел у двери рядом с ящиком и ждал. Как ждёт человек, у которого смена.
В середине февраля Аграфена открыла морозилку, и на неё выпал пакет с вареной рыбой.
Морозилка была забита. Сверху донизу, плотно, в несколько слоёв. Потаповы окуни, бригадиров пай, порции в баночках из-под сметаны, подписанные Аграфениным почерком: «Бр. 12.02», «Бр. 14.02». Пельмени, купленные к Новому году, давно переехали к соседке напротив.
— Всё, — сказала Аграфена, держа пакет в руках, как улику. — В субботу едем в райцентр. Покупаем морозильный ларь. Никакого льда.
— В субботу? — переспросил Потап. — Может, в понедельник?
— В понедельник я на работе, — Аграфена положила пакет на стол. — Ты мне тридцать лет обещал съездить со мной в райцентр по-человечески. Не за запчастями, не за мотылём. За вещью для дома.
Потап хотел возразить, что ларь, если подумать, тоже для рыбы. Но посмотрел на жену и не стал.
— В субботу так в субботу, — сказал он.
В субботу с утра было ясно, морозно и тихо. Идеальный день. Потап проснулся по привычке затемно, вспомнил, что встаёт не на лёд, а на автобус, вздохнул и пошёл ставить чайник.
Мармелад сидел у двери. Рядом с ящиком, привалившись к нему боком, как каждую субботу. Увидел Потапа, поднялся на все четыре лапы и коротко, требовательно мяукнул.
— Не сегодня, — сказал Потап. — Сегодня у нас ларь.
Мармелад мяукнул ещё раз. Громче.
— Бригадир, — сказал Потап виновато. — Ну правда. Хозяйка велела.
Кот посмотрел на него долго, внимательно, а потом снова сел у ящика и отвернулся к двери. Демонстративно. Так, как умела отворачиваться только Аграфена, когда Потап приходил с рыбалки позже обещанного.
Они завтракали молча. Аграфена собиралась, Потап брился, кот сидел у двери. Автобус в райцентр уходил от станции в начале десятого.
А около восьми в дверь постучали.
На крыльце стоял киномеханик, с двумя термосами под мышкой. Шапку он держал не на голове, а в руке, и мял её, как проситель в кабинете.
— Здорово, Потап, — сказал он. — Тут такое дело. Мы с мужиками посоветовались…
Потап молчал. За спиной у киномеханика, у ворот, стояли ещё трое: дед-бакенщик в своём тулупе и близнецы. Водитель молоковоза, видно, был в рейсе. Все смотрели на дом.
— Мы видим, ты не идёшь, — продолжил киномеханик. — Ты не подумай, мы не в обиду. Дело семейное, понимаем. Но вот бригадир… Ты не мог бы нам его отпустить? Мы его в обед вернём. В целости. Вот дед даже свою овчинку взял, новую.
Дед у ворот поднял над головой свёрнутую овчинку, показывая.
Потап открыл рот и закрыл. Сзади раздались шаги. Аграфена вышла в прихожую, уже в пальто, застёгивая пуговицы, и посмотрела на киномеханика поверх Потапова плеча.
— Условия такие, — сказала она прежде, чем Потап успел что-нибудь ответить. — Два часа, не больше. Если ветер, сразу домой. Овчинка под низ. Рыбы не перекармливать. Пай записывать. Кто будет записывать?
Киномеханик растерялся.
— Я… — сказал он. — Я могу. Я в клубе отчётность по билетам вёл.
— Пойдёт, — сказала Аграфена. — Вечером сверим.
Мармелад тем временем поднялся. Прошёл мимо хозяев, мимо киномеханика, спустился с крыльца, дошёл до ворот, где близнецы уже держали наготове санки, и сам в них забрался. Улёгся на новую дедову овчинку. Посмотрел на дом.
И, как показалось Потапу, не попрощался.
Весь день в райцентре Потап был сам не свой. В автобусе смотрел в окно в сторону водохранилища, хотя его оттуда не было видно. В магазине бытовой техники отвечал невпопад. Продавец спросил, какой объём ларя им нужен, и Потап сказал: «Литров на сорок окуней».
В одиннадцатом часу пискнул телефон. Киномеханик, как выяснилось, умел присылать фотографии: лёд, солнце, рыжий кот у чужой лунки. Подпись: «Бригадир на месте. Сел у деда».
В полдвенадцатого пришло второе сообщение: «У деда четыре. У близнецов два. Пай пока три».
В двенадцать третье: «Пошёл по кругу. Мужики говорят, без тебя он даже лучше работает. Не обижайся».
Потап убрал телефон в карман и обиделся.
Аграфена, которая читала всё через его плечо, отвернулась к витрине с морозильными ларями, и плечи у неё подозрительно тряслись.
Домой они вернулись к трём, с ларём, который обещали привезти в понедельник, и с пакетом пряников. Бригадир уже был дома. Он спал на батарее, на своей подушке, и даже не поднял головы. А на крыльце, аккуратно, как на прилавке, стояли санки близнецов, а в них лежали два пакета. Один пай. Другой, побольше. Соседка напротив, которая, конечно, всё видела, крикнула через улицу, что второй велено передать Потапу, чтоб не обижался.
Вечером пришёл киномеханик со своей отчётностью. Сели с Аграфеной за кухонный стол, разложили тетради, сверили. Сошлось всё до ерша.
— Аккуратный вы человек, — с уважением сказала Аграфена.
— Работа такая была, — смутился киномеханик.
Потап сидел в кресле, смотрел на них и вдруг засмеялся. Громко, до слёз.
— Вы чего? — удивилась Аграфена.
— Тридцать лет, — сказал Потап, вытирая глаза, — тридцать лет ты меня с этой рыбалкой пилила. А теперь у тебя на кухне сидит рыбак, и вы с ним сверяете, сколько окуней мой кот наловил.
Аграфена подумала.
— Твой кот ничего не ловил, — сказала она. — Он руководил.
С того дня так и повелось. По субботам, если было ясно и тихо, в начале восьмого у ворот Векшиных собиралась бригада. Иногда Потап выходил вместе с котом, иногда оставался дома, крыльцо доделывать или Аграфене помогать. Бригадир уходил в любом случае. Потапу было обидно ровно до конца февраля, а потом он махнул рукой. В посёлке его теперь называли не иначе как «Векшин, который при бригадире».
В начале марта, когда лёд стоял ещё крепкий, а солнце уже грело по-весеннему, Аграфена впервые за всю жизнь пошла на водохранилище сама. Сказала, что сверять учёт по бумажкам ей надоело, надо посмотреть на производство лично. Надела Потапов старый полушубок, взяла термос и пошла.
Она просидела на льду два часа, на ящике, рядом с овчинкой. Бригадир сидел у её ног и смотрел в лунку. Когда клевало, он вставал, трогал рыбу лапой и поворачивался к Аграфене. А она открывала тетрадь и записывала.
— Ну, — спросил Потап вечером, — как тебе рыбалка?
— Нормально, — сказала Аграфена. — Только рыбой пахнет.
И пошла чистить окуней. Сама.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
