Один серый носок
В Сосновке всё начиналось с мелочей, и эта история тоже. В начале октября у Ковалёвых пропал носок. Серый, толстый, шерстяной, из тех, что Иринина мама, Валентина Сергеевна, каждую осень вяжет на всю семью и привозит из райцентра в клетчатой сумке. Андрей с вечера бросил пару сушиться на табуретку у печки, а утром нашёл один.
— Ирин, второй не видела? — крикнул он из прихожей, прыгая на одной ноге.
— В корзине посмотри, — ответила Ирина из кухни, где у неё подгорала яичница.
В корзине не было. Под табуреткой тоже. Андрей надел синие, магазинные, проворчал что-то про домовых и уехал на работу. Он водил школьный автобус: в семь утра собирал детей по трём деревням, в половине девятого высаживал у школы, а дальше до обеда возился в гараже с вечно больным стартером.
Ирина про носок забыла через пять минут. В частном доме вещи теряются постоянно: то за печку упадёт, то кошка соседская утащит, то сам сунешь не туда. Дом Ковалёвым достался от Ирининых родителей. Те десять лет назад устали от дров, воды из колонки и снега по пояс, перебрались в квартиру в райцентре и приезжали теперь по выходным, как в гости. Дом был старый, бревенчатый, с большой русской печкой, банькой в конце огорода и сараем за баней, который отец когда-то сложил под дрова и всякий хлам.
Через неделю пропал Сонин шарф. Длинный, полосатый, жёлто-зелёный, тоже бабушкин. Соня, ей было десять, клялась, что повесила его на крючок.
— На какой крючок? — спросила Ирина.
— На свой. На нижний, — сказала Соня и показала пальцем.
Крючок висел пустой. Ирина вздохнула, отругала дочку за рассеянность, а вечером нашла ей старый мамин шарф, колючий, сиреневый, который Соня терпеть не могла.
Ириска, которая всегда приносила
Подозреваемая в доме была одна, и все это понимали. Ириска.
Ириске было пять лет. Рыже-белая русская спаниелиха с длинными шёлковыми ушами, которые она всю жизнь макала в миску с водой, и короткой культяпкой хвоста, не знавшей покоя. Андрей взял её щенком у знакомого охотника, хотя сам на охоту не ходил ни разу. Охотника из неё не вышло, зато вышла нянька. Она спала в ногах у Сони, провожала Андрея до калитки, встречала Ирину с автобуса и за пять лет не сгрызла ни одного тапка.
Носить в зубах она любила всегда. Это у спаниелей в крови: рот мягкий, хватка аккуратная, утку с болота приносят, не помяв пера. Ириска приносила Андрею перчатки, Соне мячик, Ирине тапки, когда та приходила с работы. Однажды прибежала с огорода с целым куриным яйцом во рту, положила его Ирине на колени и сидела с таким видом, будто снесла сама. Яйцо было соседское, Лапиных, и даже не треснуло.
Но Ириска всегда приносила. Отдавала в руки, виляла культяпкой, ждала похвалы. Уносить она не умела.
— Может, это не она, — сказала Соня за ужином. Защищала собаку она всегда, даже когда та стащила со стола полкурицы.
— А кто? — спросил Андрей. — Я? Мама?
— Домовой, — сказала Соня серьёзно.
Андрей засмеялся, а Ирина посмотрела на Ириску. Та лежала у печки, положив морду на лапы, и глядела на всех снизу вверх своими медовыми глазами так честно, что подозревать её было стыдно.
А вещи продолжали пропадать. Сначала одна варежка из Сониной пары, синяя с оленями. Через два дня вторая, но уже из другой, Андреевой, рабочей, из толстой серой шерсти. Потом носок Ирины. Потом Андреев шарф, тёмно-бордовый, который ему подарили на работе на двадцать третье февраля и который он ни разу не надел. Потом ещё варежка. И ещё.
Ирина перевернула дом. Она залезла под диван со шваброй, отодвинула от стены шкаф, проверила за печкой, где лежали кирпичи и старая кочерга. Вытряхнула Ирискину лежанку, перещупала все одеяла. Спустилась в подпол с фонарём, перебрала банки с огурцами. Посмотрела в бане, на чердаке, в собачьей будке, в которой Ириска не спала никогда, потому что считала себя домашней. Ни одной нитки.
К концу октября в прихожей не осталось ни одной целой пары варежек. Соня ходила в школу в Андреевых старых перчатках с обрезанными пальцами. Ирина посчитала на бумажке: семь варежек, четыре носка, два шарфа. И одна шерстяная повязка на голову, старая, вытянутая, про которую она вообще забыла, что та есть.
— Мам, мы что, совсем бедные? — спросила Соня, натягивая перчатки.
— Мы совсем растеряхи, — ответила Ирина. — Бабушка приедет, спросит, куда делись носки, и что я ей скажу?
Котлета в зубах
Странности на этом не кончились. Ириска изменилась.
Ела она теперь жадно, как никогда. Раньше могла полдня ходить вокруг миски с гречкой и мясом, а тут вычищала её за минуту и смотрела на Ирину: ещё. Ирина подкладывала. Однажды субботним утром она жарила котлеты, отвернулась к раковине, а когда повернулась, увидела, как Ириска тихо, бочком, выходит из кухни. В зубах у неё была котлета. Ирина пошла следом, но собака уже выскользнула в приоткрытую дверь на крыльцо и исчезла за углом.
— Ириска! — крикнула Ирина с крыльца.
Через десять минут Ириска вернулась. Без котлеты, с облизанной мордой и самым невинным видом.
— Ну вот, съела на улице, — сказал Андрей, когда Ирина ему рассказала. — Нашла, где спокойно. Взрослая собака, свои секреты.
По вечерам она теперь скулила у двери. Раньше в темноте её на улицу не выгонишь: выйдет, сделает дела у крыльца и тут же назад, к печке. А теперь как стемнеет, так садится у порога и тихо, тонко поскуливает, поглядывая на Ирину. Её выпускали. Возвращалась она через час, через полтора, холодная, с влажными лапами, с сенной трухой и мелкими щепками в длинной шерсти на ушах. Ложилась у печки и засыпала как убитая.
И спать с Соней она перестала. Ночью Соня просыпалась, шарила ногой по одеялу, а Ириски не было. Она находилась утром на коврике у входной двери, будто караулила, когда её снова выпустят.
— Может, у неё кто-то появился? — спросила Ирина мужа. — Кавалер какой-нибудь?
— Ей пять лет, а не пятнадцать, — ответил Андрей. — И кавалеры котлетами не кормятся.
Шутить про это было ещё весело. Пока не выпал снег.
Красные со снежинками
Первый снег пришёл в Сосновку в ночь на третье ноября. Утром посёлок проснулся белым и тихим, как будто кто-то накрыл его ватой. Снег лёг сразу толсто, сантиметров на десять, на крыши, на поленницы, на столбы заборов. По улице, по самой середине, прошёл трактор Петровича с отвалом, и дети высыпали на дорогу лепить первые кривые снеговики.
Через забор от Ковалёвых жили Лапины. Надежда работала на почте в соседнем селе, Коля в лесничестве, а детей у них было трое: Варя, Мишка и маленький Стёпка, которого ещё возили в санках. Ирина с Надеждой дружили, если это можно так назвать: здоровались через штакетник, менялись рассадой, весной вместе ездили в райцентр на рынок. Не больше и не меньше.
Лапинские дети приходили с улицы мокрые насквозь. Варежки Надежда вешала сушиться прямо на штакетник, на солнечной стороне, как вешали все в посёлке. Красные варежки Вари с белыми снежинками, синие Мишкины, крошечные Стёпкины на резинке.
На четвёртый день Варя пришла к матери в слезах: красных нет. Надежда обошла весь двор, решила, что сдуло ветром в огород, и полезла по сугробам. Не нашла. Через день пропала одна Мишкина. Ещё через день ещё одна Варина, запасная, серая.
Ирина узнала об этом в магазине. Она стояла в очереди за хлебом, а Надежда, стоя у прилавка, громко рассказывала продавщице Люде:
— Третью пару за неделю. Вешаю на забор, а утром нет. Детям ходить не в чем, а тут по сугробам. Я понимаю, если бы сороки, сорока блестящее любит. А это же шерсть.
— Может, собаки бегают, — сказала Люда, взвешивая пряники.
— Может, — согласилась Надежда. — У некоторых тут собаки воспитанные, ага.
И посмотрела на Ирину. Не долго, не зло, а так, мельком. Но Ирина почувствовала, как у неё горят уши. Она купила хлеб, забыла взять сдачу, и Люда догнала её у самой двери.
Вечером через забор Андрея окликнул Коля Лапин.
— Андрюх, ты не видел, кто у вас там по огороду ходит? Следы у нас у штакетника.
— Не видел, — ответил Андрей.
Он сказал правду, он не видел. Но следы у забора он заметил ещё утром, когда шёл к машине. Мелкие, собачьи, с длинными пальцами. Ириска. Тут не надо было быть охотником.
Цепь
Дома Андрей сел за стол, не раздеваясь.
— Ир, это она, — сказал он. — Я следы видел. Прямо у их забора, туда и обратно.
— Мало ли тут собак бегает, — сказала Ирина, хотя знала, что не мало ли.
— Других следов нет. Только её. — Андрей потёр лицо руками. — Стыдно, Ир. Колька мне в глаза смотрит, я ему вру. Давай её на цепь посадим, на неделю. Или в доме закроем, гулять только на поводке.
— Она в жизни на цепи не сидела.
— Значит, посидит.
Из комнаты вышла Соня в пижаме. Она слышала всё.
— Не надо её на цепь, — сказала она дрожащим голосом. — Она не воровка. Она ничего не съела, она же не ест варежки. Она их куда-то носит. Значит, они ей зачем-то нужны.
— Зачем собаке варежки, Сонь? — спросил Андрей устало.
— Не знаю, — сказала Соня и заплакала. — Но вы сначала узнайте, а потом сажайте.
Андрей посмотрел на Ирину, Ирина на Андрея. Ириска лежала у печки и смотрела на всех по очереди, не поднимая морды. Решили подождать до выходных.
Следы за баней
В четверг Ирина ушла с работы пораньше. Она работала в бухгалтерии лесничества, в соседнем селе, и обычно возвращалась на последнем автобусе, затемно. А тут отпросилась и в половине пятого уже шла от остановки по Садовой. В ноябре в Сосновке темнеет рано. Небо над лесом уже стало сизым, в окнах зажигался свет, из труб тянулся прямой дым: к вечеру подморозило.
Ириска её не встретила. Это было так странно, что Ирина остановилась у калитки. За пять лет не было дня, чтобы рыжие уши не мелькнули за штакетником, когда она подходила к дому.
Соня была у подружки, Андрей ещё в гараже. Дом стоял тёмный. Ирина открыла дверь, позвала. Тишина. Она вышла обратно на крыльцо и тут увидела следы.
Снег за день подтаял и снова схватился, а к обеду выпало ещё немного свежего, так что всё, что было до этого, укрылось. И теперь на чистом белом от крыльца шла одна-единственная цепочка. Аккуратная, частая, собачья. Она огибала угол дома, шла вдоль огорода, мимо грядок, укрытых на зиму соломой, мимо бани. И уходила за баню, туда, где под старой яблоней стоял сарай.
Ирина постояла. Потом вернулась в сени, сняла с гвоздя старый керосиновый фонарь, который отец когда-то переделал под батарейки, включила его и пошла по следам.
Снег скрипел под сапогами. Было тихо, только где-то на другом конце посёлка лаяла чья-то собака да у Лапиных хлопнула дверь. Ирина шла и думала, что вот сейчас всё и выяснится. Сейчас она найдёт где-нибудь за сараем ямку, а в ямке всё: носки, варежки, шарфы, Варины красные со снежинками. Отнесёт Лапиным, извинится, и всё кончится. А Ириску, наверное, придётся всё-таки на неделю закрыть.
Сарай был старый, отцовский. Отец сложил его лет тридцать назад из горбыля, крышу покрыл рубероидом, потом шифером. Там хранили дрова, старые лыжи, сломанный велосипед, рамы от теплицы, мешки с чем-то, что никто давно не открывал. С весны туда никто не заглядывал: дрова на эту зиму Андрей сложил в новую поленницу у бани.
Следы подходили к самой двери. Дверь была прикрыта, щеколда опущена. А внизу, у самой земли, одна доска отошла, и под ней чернела щель. Как раз под собаку. Снег перед щелью был утоптан до блеска, видно, ходили тут не один день.
— Ириска? — позвала Ирина негромко.
Изнутри не донеслось ни звука. Ни лая, ни скулежа, ни шороха.
— Ириска, ты тут?
Тишина. Ирина подняла щеколду и потянула дверь на себя. Дверь пошла туго, со скрипом, отваливая снег. Изнутри пахнуло холодом, старым деревом, сухой берёзовой корой. Темнота стояла густая, как в погребе.
И из этой темноты, из дальнего угла, раздалось рычание.
Кто рычит в темноте
Низкое, глухое, на одной ноте. Такое, от которого у Ирины мгновенно похолодела спина.
Она подняла фонарь повыше. Жёлтый круг света прошёлся по стене, по ржавым лыжам, по раме от теплицы и упёрся в дальний угол, за старую поленницу, сложенную ещё отцом. И в этом свете блеснули два глаза.
Медовые. Знакомые. Ириска.
Она стояла в углу за поленницей, низко опустив голову, прижав к затылку свои длинные уши. Губа у неё была приподнята, и в свете фонаря белели зубы. Шерсть на загривке встала дыбом. И она рычала. На Ирину. На хозяйку, которая пять лет кормила её, чесала за ухом, вытирала ей лапы после прогулки.
— Ириска, — сказала Ирина шёпотом. — Ты что? Это же я.
Рычание стало тише, но не прекратилось. Собака не двинулась с места. И Ирина вдруг поняла, что Ириска не нападает. Она стоит. Стоит между ней и чем-то, что лежит в углу, и не пустит туда никого. Даже её.
Ирина медленно, очень медленно присела на корточки, чтобы стать ниже, как когда-то учил знакомый охотник. Поставила фонарь на чурбак. Положила руки на колени.
— Ириска, девочка, — сказала она. — Я не трону. Слышишь? Я только посмотрю.
Ириска перестала рычать. Посмотрела на неё долгим взглядом. А потом сделала шаг в сторону и легла. Не убегая, не прячась. Легла прямо на пол, полукругом, и Ирина наконец увидела, что было у неё за спиной.
Гнездо за поленницей
В углу, между поленницей и стеной, в ящике из-под рассады, который отец когда-то сколотил для помидоров, лежало гнездо.
Ирина не сразу поняла, что видит. Сначала просто пёстрое пятно: синее, красное, серое, жёлто-зелёное. Потом начала различать. Вот Сонин шарф, полосатый, бабушкин, свёрнутый кольцом вдоль борта ящика. Вот Андреев бордовый, подаренный на работе, подоткнутый под стенку от сквозняка. Вот варежка с оленями. Вот серые рабочие. Вот носки, мамины, толстые, уложенные на самом дне, как подстилка. И сверху, в самой середине, как два флажка, Варины красные со снежинками.
Всё было не просто свалено в кучу. Всё было уложено. Края подняты, середина продавлена, как в птичьем гнезде, только размером с хорошую сковородку. Ирина потом часто вспоминала эту минуту и каждый раз удивлялась: как собака, без рук, одними зубами и носом, могла так всё подоткнуть.
А в середине гнезда, на Вариных варежках, лежала кошка.
Небольшая, худенькая, трёхцветная, с белой грудкой и рыжим пятном на половине морды. Ирина её узнала: эта кошка с конца лета мелькала по посёлку, ничья, пугливая, сидела то у магазина, то на крыше чьей-то бани. Кто-то её подкармливал, кто-то гонял. В руки она не давалась никому.
Сейчас кошка смотрела на Ирину круглыми жёлтыми глазами, не мигая, и прижимала к себе лапой что-то маленькое. Потом это маленькое шевельнулось и пискнуло. А из-под кошкиного бока высунулась ещё одна головка, серая, с прижатыми ушками. И ещё одна.
Котята. Четверо. Совсем крошечные, ещё с мутно-голубыми глазами, недели две от роду. Поздние, ноябрьские, такие, о которых в деревне говорят: «не ко времени». Кошка, видно, искала, где окотиться, нашла пустой сарай с дыркой под дверью и забилась в самый дальний угол. А там её и нашла Ириска.
И вот теперь всё встало на свои места. Носки, которые пропадали с октября. Шарфы. Котлета в зубах. Миска, которую она вычищала за минуту и просила ещё. Вечерние прогулки по темноте и сенная труха на ушах. И то, что она перестала спать с Соней.
Ириска не воровала. Ириска месяц носила в сарай всё самое тёплое, что находила в доме, и строила гнездо. Сначала, наверное, для кошки, которая ждала котят. Потом для котят. А когда в доме тёплое кончилось, пошла к соседскому забору, где на штакетнике висели шерстяные варежки, пахнущие детьми.
Ириска тем временем подвинулась ближе к ящику и легла, обвив его собой с той стороны, откуда тянуло из щели. Кошка даже не повернула головы. Один из котят, рыжий, пополз из гнезда и уткнулся собаке в живот, в длинную тёплую шерсть. Ириска осторожно лизнула его в макушку и посмотрела на Ирину так, будто спрашивала: ну что, теперь поняла?
Ирина села прямо на холодный пол сарая и засмеялась. Потом заплакала. Потом снова засмеялась.
Переезд
Андрея она набрала дрожащими пальцами.
— Ты где? — спросил он. — Я дома, тебя нет, Ириски нет.
— В сарае, — сказала Ирина. — Иди сюда. Только тихо. И возьми большую коробку. И Соню забери от Кати.
Через двадцать минут в дверях сарая стояли все трое. Андрей светил фонариком телефона, Соня держалась за его рукав. Ириска на этот раз не зарычала, только подняла голову и стукнула культяпкой по полу.
— Ну, домовой, — сказал Андрей и долго молчал. — Ну, Ириска.
— Я же говорила! — шёпотом закричала Соня. — Я же говорила, что они ей зачем-то нужны!
Оставлять их в сарае было нельзя. Ночью обещали минус пятнадцать, а котятам две недели. Но и хватать дикую кошку руками тоже было нельзя: убежит, бросит котят или перетаскает их куда-нибудь ещё дальше. Андрей подумал и решил перенести всё целиком, вместе с ящиком, вместе с варежками, чтобы запах остался свой.
Ящик поднимали вдвоём, медленно, как поднимают торт. Кошка вжалась в гнездо и зашипела, но не выскочила. Ириска шла рядом, у самой Андреевой ноги, и не сводила с ящика глаз. Соня несла фонарь и следила, чтобы никто не споткнулся.
Ящик поставили на кухне, в углу у печки, за занавеской, где зимой сушили лук. Ириска легла рядом. Кошка обнюхала новое место, обошла ящик по кругу, вернулась к котятам и легла. До утра из угла не донеслось ни звука.
В субботу Андрей повёз всю компанию в райцентр к ветеринару. Пожилая ветеринарша Тамара Ивановна осмотрела котят, кошку, заодно Ириску и сказала, что все здоровы. Котята упитанные, кошка худая, но это поправимо. А про Ириску сказала так:
— Бывает. Собака взрослая, своих щенков не было, а материнское в ней сидит. Нашла, на кого его потратить. Повезло вашей кошке, хорошая ей нянька досталась.
Мешок для Лапиных
Варежки Ирина перестирала в тот же вечер. Не все: из ящика забрали только то, что принадлежало Лапиным, а котятам постелили старое одеяло и Андреев бордовый шарф, который тот всё равно не носил. Варины красные со снежинками, Мишкины синие, серые запасные. Высушила на печке, сложила в пакет и в воскресенье утром пошла с Соней к соседям.
Дверь открыла Надежда. Увидела пакет, увидела варежки и покраснела так, что Ирине стало её жалко.
— Это Ириска, — сказала Ирина. — Ты была права. Только она не просто так.
И рассказала. Про носки, про котлету, про сарай, про гнездо. Надежда слушала, стоя в дверях, и прикрывала рот ладонью. Из-за её спины выглянула Варя, потом Мишка.
— А котята где? — спросила Варя.
— У нас на кухне, — сказала Соня. — Четверо. Пойдёмте, покажу.
Через полчаса на ковалёвской кухне сидели все Лапины, включая Колю с маленьким Стёпкой на руках. Дети лежали на полу у ящика и смотрели не дыша. Надежда принесла с собой пирог с капустой, ещё горячий, видно, собиралась печь к обеду, а отнесла соседям.
— Ты прости меня, Ир, — сказала она, когда дети ушли смотреть котят. — Я ведь тогда в магазине при всех. Про воспитанную собаку.
— Да ладно, — ответила Ирина. — Я бы тоже подумала.
— Подумала бы, а при всех бы не сказала, — сказала Надежда и вздохнула.
Варя тем временем подошла к матери и, глядя в пол, спросила, можно ли им взять одного котёнка. Серого, с белым носом. Надежда посмотрела на Колю. Коля пожал плечами: мол, мыши в сарае есть, пусть ловит.
А на следующий день Варя принесла обратно свои красные варежки со снежинками. Сказала, что мама связала ей новые, а эти пусть останутся в гнезде. Котятам.
Варежка
К Новому году котята подросли и начали вылезать из ящика. Серого с белым носом, как договорились, забрали Лапины. Рыжего, того самого, что тыкался Ириске в живот, взял дед Василий Егорович с Заречной, который в магазине уверял всех, что варежки таскают сороки. Сказал, что берёт ловить мышей, но через неделю Люда из магазина рассказала, что котёнок спит у деда на подушке. Третьего, чёрного, увезла в райцентр Валентина Сергеевна: ей в квартире стало скучно.
Четвёртого, трёхцветного, в маму, Соня отдать не позволила. Его назвали Пуговкой. Кошку назвали Варежкой. Она так и не стала ручной до конца: Андрея обходит стороной, Ирине разрешает себя гладить только после ужина и только по спине. Но спит у печки. Рядом с Ириской.
Ириска по-прежнему всё носит в зубах. Только теперь не уносит, а приносит, как раньше. Андрею перчатки, Ирине тапки. И иногда Пуговку, за шкирку, аккуратно, если та далеко заползла. Варежка смотрит на это спокойно. Видно, доверяет.
А в прихожей у Ковалёвых теперь висит отдельный крючок. Самый нижний. На нём старая плетёная корзинка, а в корзинке все Ирискины варежки, носки и шарфы, которые она забирает когда хочет. Бабушка Валентина Сергеевна, когда узнала всю историю, посмеялась и связала ещё три пары.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
