Мешок плиточного клея весил двадцать пять килограммов. Артём знал это точно, потому что цифра была напечатана на боку крупно, как будто кто-то мог усомниться.
Пятиэтажка без лифта, первый подъезд, пятый этаж. Двадцатая квартира. Между четвёртым и пятым он остановился, привалил мешок к перилам и отдышался. На подоконнике лестничной клетки стояла банка из-под кофе с окурками и засохший алоэ в майонезном ведёрке.
Дверь двадцатой была старая, обитая коричневым дерматином, с круглыми пуговицами-гвоздиками. Звонок рядом тоже старый, чёрная кнопка в пожелтевшей пластмассе. Звонить в него Артём не стал. В приложении, в графе «комментарий к заказу», висела та же фраза, что и все три недели: «Оставьте у двери, пожалуйста. Не звоните, дома никого нет».
Он положил мешок на коврик, сфотографировал его на фоне двери, нажал «Доставлено» и постоял ещё секунду, прислушиваясь. За дерматином было тихо, как в погребе.
Это был его четырнадцатый заказ по этому адресу.
Первый пришёл в начале сентября: два рулона обоев, светлых, в мелкий голубой цветочек, и пачка клея. Артём тогда ничего не подумал. Люди делают ремонт, люди заказывают обои. Потом был валик, кисть и ведро грунтовки. Потом карниз. Потом шторы, жёлтые, плотные, в прозрачной упаковке. Потом две деревянные табуретки, некрашеные, пахнущие сосной. Две большие кружки, белые, на пол-литра каждая. Резиновый коврик для ванной. Лампочка. Одна-единственная лампочка за сорок девять рублей, ради которой он тащился на пятый этаж в дождь.
И каждый раз одно и то же: «Оставьте у двери. Не звоните, дома никого нет».
Заказчик в приложении значился как «Алексей». Без фамилии, без фото. Оплата картой, заранее. Чаевые всегда были, небольшие, по пятьдесят рублей, и это Артёма почему-то трогало больше, чем если бы там было пятьсот.
Он уже спускался, когда за спиной щёлкнул замок. Не у двадцатой. У девятнадцатой, напротив.
— Молодой человек, — сказал женский голос строго. — Вы кому это всё носите?
В дверях стояла невысокая женщина лет семидесяти пяти, в синем байковом халате и шерстяных носках. Седые волосы были убраны под косынку, в руке она держала полотенце, как будто собиралась им от кого-то отмахиваться.
— В двадцатую, — ответил Артём. — Заказ.
— В двадцатую, — повторила она и посмотрела на мешок с клеем так, словно он лично перед ней провинился. — А вы знаете, что там никто не живёт?
— В смысле?
— В прямом, — сказала соседка. — Никто. Раньше квартиранты жили, съехали прошлой осенью. Весной, я слышала, продали. Я с мая до самого сентября на даче была, картошку копала, приехала, тишина. Ни хозяина, ни ремонтников. Дверь никто не открывает, я стучала.
Артём пожал плечами.
— Ну, забирает же кто-то. Я каждый раз оставляю, а в следующий раз уже пусто.
— Вот и я про то же, — соседка понизила голос и выглянула на лестницу, будто там мог кто-то стоять. — Я в семь вечера выгляну, стоит ваш пакет. Я в десять выгляну, уже нету. Окна у них на улицу, мне не видно, горит там свет или нет. А шуршит там кто-то по вечерам. С восьми начинает, в одиннадцать затихает. Я уж думала, домовой. А теперь думаю: может, это жулики какие склад себе устроили?
— Склад обоев? — не удержался Артём.
— Не смейтесь, — строго сказала соседка. — Нина Аркадьевна меня зовут. Я в этом доме сорок три года живу. Я тут всякое видела.
Она ещё раз посмотрела на мешок, покачала головой и закрыла дверь. Артём услышал, как она накинула цепочку.
На улице он сел на свой электросамокат, но не поехал. Достал телефон и открыл историю заказов по двадцатой. Обои, клей, валик, карниз, шторы, табуретки, кружки, коврик, лампочка, две коробки белой и синей плитки, затирка, теперь плиточный клей. Он смотрел на этот список и чувствовал, что в нём есть что-то странное, только не мог понять что.
Вечером на точке, где курьеры сдавали терминалы и грелись чаем из автомата, он рассказал про двадцатую Паше.
Паша был старше всех, возил заказы шестой год и знал про эту работу больше, чем начальство. Он выслушал, не перебивая, и поставил стаканчик на подоконник.
— Плохо, — сказал Паша. — Пустая хата, «оставьте у двери», «не звоните», хозяина никто не видел. Знаешь, как это называется? Дропы.
— Кто?
— Дропы, — повторил Паша терпеливо. — Кто-то покупает по чужой карте. Ворованной. Адрес ставит пустой квартиры, чтобы его самого не нашли. Ты оставляешь, он ночью забирает. А через месяц хозяин карты спохватывается, банк отзывает деньги, магазин начинает разбираться. И кто последний держал товар в руках?
— Я, — медленно сказал Артём.
— Ты. А фотография пакета у двери в суде не доказательство, что ты его отдал. Отдал в руки, вот это доказательство.
Артём помолчал. На самокат у него был кредит, ещё восемь платежей. Если с него начнут высчитывать за четырнадцать заказов, он даже примерно не представлял, сколько это выйдет.
— И что делать? — спросил он.
— Дождись его, — сказал Паша. — Посмотри в лицо. Спроси, его ли заказ. Если нормальный человек, распишется где-нибудь, и живи спокойно. Если убежит, звони в поддержку и в полицию, пусть сами разбираются. Только сам не лезь.
На следующий день двадцатая заказала чайник.
Артём сначала решил, что это ошибка. Обычно воры, если верить Паше, заказывали телефоны, наушники, кофемашины, что-нибудь, что легко продать. А тут был эмалированный чайник. Белый, пузатый, с крупными красными маками на боку и чёрной ручкой. Такой стоял у бабушки Артёма на даче, на газовой плитке, и свистел так, что слышно было у колодца. Он даже не знал, что такие до сих пор выпускают.
Он держал коробку на ладони и думал: кто ворует чужие деньги ради чайника с маками? Кто по ворованной карте берёт затирку для швов и одну лампочку за сорок девять рублей?
Чайник он оставил у двери, как было велено. Сфотографировал. А вечером, после смены, никуда не поехал.
Был четверг, конец сентября. В подъезде пахло жареной картошкой и сырой штукатуркой. Артём поднялся на площадку между пятым этажом и чердаком, сел на ступеньку, поставил рядом термос и приготовился ждать. Сверху было видно дверь двадцатой, коробку с чайником на коврике и глазок девятнадцатой. Он подумал, что если Нина Аркадьевна сейчас выглянет, то вызовет полицию уже на него.
Сначала ничего не происходило. Этажом ниже хлопнула дверь, кто-то вывел собаку. Внизу ругались из-за парковки. В телефоне пришло сообщение от Даши: «Ты где? Пельмени варить?» Он ответил: «Задерживаюсь. Потом расскажу». Даша прислала смайлик с поднятой бровью.
С Дашей они встречались второй год и второй год говорили, что пора жить вместе. Он снимал комнату с двумя ребятами из колледжа, она жила с мамой и младшим братом. Однушки в их городе сдавались за такие деньги, что после аренды оставалось только на пельмени. Каждый раз разговор заканчивался одинаково: «Вот закроешь кредит, тогда».
В семь сорок внизу хлопнула подъездная дверь. Шаги были тяжёлые, неторопливые. Кто-то поднимался, останавливаясь на каждой площадке. На третьем этаже шаги замерли, будто человек переводил дух. На четвёртом тоже.
Артём прижался к стене.
На площадку пятого этажа вышел мужчина лет пятидесяти. Крупный, чуть сутулый, в рабочей куртке с отражающими полосками, из-под которой торчал вязаный свитер. В одной руке он нёс пакет с хлебом и кефиром, в другой связку ключей. Лицо у него было усталое, обветренное, с глубокими складками у рта.
Он увидел коробку с чайником и вдруг улыбнулся. Не той улыбкой, какой радуются посылке. По-другому, как будто кто-то рассказал ему хорошую новость про старого друга.
Мужчина поставил пакет, поднял коробку, повертел её в руках. Потом вставил ключ в замок двадцатой.
— Добрый вечер, — сказал Артём и встал.
Мужчина вздрогнул так, что чуть не выронил коробку. Поднял голову, увидел на ступеньках парня в курьерской куртке с термосом в руке и некоторое время молча смотрел на него.
— Это ваш заказ? — спросил Артём. Голос у него получился не таким твёрдым, как хотелось.
— Мой, — сказал мужчина. — А ты что тут, караулишь?
— Караулю, — признался Артём. — Мне сказали, тут никто не живёт. Что пакеты пропадают. Коллега говорит, это похоже на схему с чужими картами. А крайним потом буду я.
Мужчина посмотрел на коробку, потом на дверь напротив, потом снова на Артёма. И вдруг рассмеялся, тихо, в кулак, чтобы не было слышно за дверью девятнадцатой.
— Схема, — повторил он. — Ну да. Похоже. Я бы тоже подумал. Алексей меня зовут. Алексей Громов. Паспорт показать?
— Можно, — сказал Артём.
Алексей достал из внутреннего кармана паспорт, из другого кармана сложенный вчетверо лист, развернул. Выписка из реестра, двадцатая квартира, собственник Громов Алексей Николаевич. «Для управляющей компании ношу, никак не дойду», — пояснил он. Артём сверил фамилию, кивнул и почувствовал, как краснеют уши.
— Извините.
— Да ладно, — махнул рукой Алексей. — Правильно сделал. Заходи, раз уж пришёл. Только обувь не снимай, там пыль. И тихо. Нина Аркадьевна у нас чуткая.
Артём хотел спросить, откуда он знает, как зовут соседку, если она его ни разу не видела. Но дверь уже открылась, и он шагнул внутрь.
В прихожей Алексей щёлкнул выключателем, и под потолком загорелась голая лампочка. Та самая, за сорок девять рублей. Пахло свежим клеем, грунтовкой и немного пылью. В комнате, куда была приоткрыта дверь, стены уже белели новыми обоями в мелкий голубой цветочек. Мебели не было никакой, только стремянка, рулоны, вёдра и сложенный у окна матрас в плёнке.
— Проходи на кухню, — сказал Алексей. — Там табуретки есть. Ты же сам их нёс.
Кухня была крошечная, метров шесть. На окне висели жёлтые шторы, и даже сейчас, в темноте, от них казалось теплее. У стены стояли две сосновые табуретки. Половина стены над мойкой была выложена плиткой, белой и синей в шахматном порядке, и даже Артём, который видел это с порога, понял, что ряды гуляют. Один шов уходил вверх, другой вниз, в углу плитка была подрезана криво, как будто её откусили.
Алексей поставил коробку на подоконник, вынул чайник, снял с него бумагу и повертел под лампой. Маки на белой эмали горели, как настоящие.
— Похож, — сказал он тихо, сам себе. — Очень похож. У её мамы такой же был.
Потом он повернулся к стене у окна, и Артём тоже посмотрел туда.
На стене, между окном и старой газовой трубой, обоев не было. Остался прямоугольник голой штукатурки, серой, в старых разводах, размером примерно с тетрадный разворот. Края аккуратно обрезаны ножом, а сверху прикручен лист прозрачного пластика, как стекло на фотографии. Под пластиком, на штукатурке, простым карандашом, мелким округлым почерком шли строчки.
Артём подошёл ближе и прочитал.
«Когда разбогатеем:
1. Чайник с маками, как у мамы.
2. Жёлтые шторы, чтобы всегда было утро.
3. Две табуретки. Настоящие, не ящики.
4. Большие кружки, чтобы чай не остывал, пока Лёша рассказывает.
5. Кафель на кухню, белый с синим.
6. Коврик в ванную, чтобы не вставать на холодный пол.
7. Лампочку в коридор!!!
8. Обои с цветочками. Любые, только не эти.
9. Торт „Птичье молоко“. Целый. Только себе.
10. Чтобы звонок в дверь был к радости.
Света и Лёша, октябрь 2001 года. Кто найдёт, напишите, получилось ли у нас».
Артём прочитал до конца и почувствовал, что у него странно щиплет в носу. Он вдруг понял, что было не так со списком в приложении. Там не было ничего случайного. Там были эти десять строчек, одна за другой.
— Это вы? — спросил он. — Лёша?
— Я, — сказал Алексей и сел на табуретку. — А Света жена моя. Двадцать пять лет будет шестого октября.
Он рассказывал долго, и Артём не перебивал.
Поженились они осенью две тысячи первого. Ему было двадцать пять, он только пришёл на завод железобетонных изделий учеником мастера. Ей двадцать два, она сидела кассиром в сберкассе на углу. Денег не было никаких. Свадьбу сыграли в столовой при заводе, торт был магазинный, бисквитный, с розочками из маргарина, и половину его унесла домой двоюродная тётя.
Эту квартиру они сняли у Раисы Семёновны, женщины строгой и точной, как бухгалтерская книга. Платили за неё почти половину двух зарплат. Спали на матрасе на полу. Вместо стола и стульев у них были ящики из-под бананов, которые Лёша принёс с овощной базы, накрытые клеёнкой. Чайник брали у соседки. Лампочка в коридоре перегорела в первую неделю, и полгода они ходили по коридору на ощупь, потому что лампочка казалась тогда расходом, а не покупкой.
— Раиса Семёновна приходила первого числа, — рассказывал Алексей. — За деньгами. И звонила. Не как люди звонят, один раз, а держала кнопку, пока не откроешь. Однажды мы задержали на три дня, у меня зарплату не дали. Так она в десять утра в воскресенье пришла и звонила минут десять. Света в ванной сидела и плакала. С тех пор как звонок, так она вздрагивала. Даже когда почтальон.
В октябре Раиса Семёновна разрешила им переклеить обои на кухне, старые совсем отваливались. Обои купили самые дешёвые, какие были, коричневые, в какую-то ромбическую сетку. Света их ненавидела с первого рулона. Перед тем как клеить, она взяла у Лёши карандаш, встала на ящик из-под бананов и написала на голой стене этот список.
— Сказала, это для тех, кто будет жить после нас, — Алексей посмотрел на прямоугольник под пластиком. — Мол, раньше так делали, писали послания под обоями. Смеялась. Я держал ящик, чтобы не упала.
Через два года завод дал им комнату в общежитии, ещё через пять они взяли ипотеку. Сейчас у них трёшка на другом конце города, сын вырос и работает инженером на севере, приезжает летом. Про двадцатую квартиру они вспоминали иногда, как вспоминают студенческую столовую, с нежностью и без желания вернуться.
А весной Света листала объявления и вдруг сказала: «Лёш, смотри. Наша двадцатая продаётся».
Они давно откладывали на маленькую квартиру под сдачу, чтобы к пенсии была прибавка. Посмотрели цену, посмеялись и купили. Сделку Света подписала сама, а на осмотр не пошла.
— Не пойду я туда, Лёш, — сказала она тогда. — Там от нас ничего не осталось. Всё содрали давно, всё чужое. Только расстроюсь. Сделаешь под сдачу, покажешь.
В августе Алексей начал сдирать на кухне старые обои. Под ними оказались ещё одни, под теми ещё, три слоя чужой жизни. Последними шли те самые, коричневые, в ромбик. Он узнал бы их из тысячи. А когда отошли и они, на серой штукатурке проступили карандашные строчки.
— Я на пол сел, — сказал Алексей. — Прямо в мусор. Сижу и читаю. Лампочку в коридор. С тремя восклицательными знаками. Я про эту лампочку двадцать пять лет не вспоминал.
— И решили всё купить, — сказал Артём.
— И решил всё купить. По списку. К шестому октября. Света думает, я тут белые стены крашу для квартирантов. А я ей хочу показать, что получилось. Что у нас получилось, понимаешь?
Артём понимал.
— А почему сюда заказываете? — спросил он. — Могли бы домой.
— Домой нельзя, — Алексей усмехнулся. — Она чайник с маками увидит, сразу всё поймёт. Она этот список, может, и забыла, а чайник не забудет. А сам я с работы только к семи выбираюсь, магазины у нас до восьми, и с мешком клея на пятый этаж я уже не мальчик. Вот и заказываю к двери. Днём тут пусто, потому и пишу: не звоните.
Он встал, подошёл к стене с плиткой и провёл ладонью по кривому шву.
— Только вот это у меня не выходит, — сказал Алексей. — Я железобетон всю жизнь делаю, там миллиметры никто не считает. Третий вечер кладу, третий вечер снимаю. До шестого восемь дней. Не успеваю.
Артём посмотрел на стену. Потом на мешок клея, который сам сегодня принёс. Потом снова на стену.
— Её снимать надо, — сказал он. — Вот эти два ряда. Пока клей не схватился, ещё можно. У вас уровень есть?
Алексей повернулся к нему.
— Ты что, умеешь?
— Три года с дядькой по ремонтам ходил, — сказал Артём. — После колледжа. Ванные, кухни, фартуки. Потом надоело, пошёл в курьеры, тут хоть сам себе хозяин. А руки помнят.
Они сняли два ряда в тот же вечер. Артём показал, как ставить крестики, как бить уровень, как гнать клей гребёнкой в одну сторону. Ушёл он в половине одиннадцатого, и на лестнице ему показалось, что глазок девятнадцатой потемнел.
Даше он позвонил уже с улицы и рассказывал всю дорогу, сбиваясь. Про чайник, про лампочку, про Раису Семёновну со звонком. Даша сначала смеялась, потом замолчала.
— Тём, — сказала она наконец. — А торт? Там же торт в списке. И звонок.
— Торт он в последний день закажет, — ответил Артём. — А со звонком не знаю. Звонок не купишь.
Следующие семь вечеров Артём приезжал в двадцатую после смены. Алексей встречал его на площадке с двумя кружками, большими, белыми, по пол-литра, и чай в них действительно не остывал, пока он рассказывал. Плитку они положили за три вечера. Ещё два ушло на затирку, плинтусы и карниз в комнате. Света звонила Алексею каждый вечер в девять, и он отвечал из коридора: «Да, крашу. Да, скоро. Не жди, ложись».
На пятый вечер дверь девятнадцатой распахнулась без стука.
— Так, — сказала Нина Аркадьевна, стоя на пороге в синем халате и с половником в руке. — Я всё слышу. Кто тут шуршит неделями? Милиция, между прочим, по вызову приезжает за двадцать минут.
Алексей вышел из кухни, вытирая руки тряпкой. Нина Аркадьевна посмотрела на него, прищурилась, опустила половник.
— Лёшка? — сказала она неуверенно. — Громов? Из двадцатой? Который на банановых ящиках?
— Здравствуйте, Нина Аркадьевна, — сказал Алексей. — Я. Чайник ваш зелёный полгода у нас стоял, помните?
— Помню, — сказала соседка, и голос у неё дрогнул. — Помню я всё. Светка твоя мне на Восьмое марта пирог принесла, с капустой, у неё тесто не поднялось, а я ей всё равно сказала, что вкусно. Где Светка? Вы что, разошлись?
Алексей молча взял её под локоть, провёл на кухню и показал на стену у окна. Нина Аркадьевна читала долго, шевеля губами. Потом достала из кармана халата платок.
— Шестого, значит, — сказала она. — Ну ладно. Я могила. Только пироги с меня. И чайник этот ваш с маками я сама поставлю, вы же не умеете, у вас он без свистка засвистит.
Шестого октября, в воскресенье, Алексей привёз Светлану к пятиэтажке в четыре часа дня. Сказал, что ремонт под квартирантов закончен и надо принять работу. Света поднималась на пятый этаж медленно, держась за перила, и на каждой площадке оглядывалась, будто проверяла, всё ли на месте. Возле дерматиновой двери она остановилась.
— Дверь оставил, — сказала она. — Эту дверь.
— Дверь оставил, — согласился Алексей и открыл.
В коридоре горела лампочка. На кухне на плите тихо сипел белый чайник с красными маками. Жёлтые шторы были задёрнуты наполовину, и солнце, пробиваясь сквозь них, делало всю кухню медовой. Две сосновые табуретки. Две большие белые кружки на подоконнике. Бело-синяя плитка ровными рядами над мойкой.
Светлана стояла на пороге кухни и не шла дальше. Потом увидела стену у окна.
Она подошла, наклонилась к пластику и долго смотрела на свой почерк двадцатипятилетней давности. Под последней строчкой, под её «напишите, получилось ли у нас», стояло свежее, чуть нажатое карандашом: «Получилось. Л.».
— Ты с ума сошёл, — сказала Света, не оборачиваясь. — Лёша. Ты с ума сошёл.
Алексей ничего не ответил. Он стоял у неё за спиной и держал руки в карманах, потому что не знал, куда их деть.
— Восемь, — сказала она наконец, пересчитав пальцем строчки. — Восемь из десяти. Торта нет. И звонок.
И в эту секунду в прихожей раздался звонок. Один раз, коротко.
Светлана вздрогнула. Старая привычка, двадцать пять лет прошло, а плечи сами поднялись к ушам. Алексей положил ей руку на спину.
— Открой, — сказал он. — Это к радости.
Заказ пришёл в приложение утром, и Артём забрал его себе раньше, чем кто-то из ребят успел нажать. Торт «Птичье молоко», целый, килограмм двести. Комментарий к заказу был другой: «Позвоните, пожалуйста. Дома».
Света открыла дверь. На площадке стоял парень в курьерской куртке с коробкой торта в руках, а за его плечом Нина Аркадьевна в нарядной кофте, с блюдом пирогов, накрытым полотенцем.
— Светка, — сказала Нина Аркадьевна. — Ну наконец-то. А пироги у меня, между прочим, поднялись.
Они сидели на кухне до темноты. Табуреток было две, поэтому Артём сидел на перевёрнутом ведре, а Нина Аркадьевна на стремянке, и ей это страшно нравилось. Торт ели все, хотя в списке было написано «только себе». Света сказала, что это правило она сама отменяет. Чайник свистел трижды.
Уже в прихожей, когда Артём натягивал куртку, Света вдруг спросила:
— Лёша говорит, ты комнату снимаешь. С двумя ребятами. И девушка у тебя есть.
— Даша, — сказал Артём.
— Мы же её под сдачу покупали, — сказала Светлана и посмотрела на мужа. Алексей кивнул, как будто они уже всё обсудили. — Только абы кому я её не отдам. Коммуналку платите и сколько сможете сверху. А условие одно. Шестого октября пускаете нас на чай.
Артём открыл рот и не нашёл, что сказать.
— И звоните в дверь нормально, — добавила Нина Аркадьевна из-за спины. — Один раз. Я проверю.
В начале ноября Артём и Даша перевезли в двадцатую две сумки вещей, коробку посуды и Дашин фикус. Мебели у них не было, кроме двух сосновых табуреток и матраса, который так и лежал у окна в плёнке. Первую ночь они спали на полу, а утром пили чай из больших белых кружек, и он действительно не остывал, пока Даша рассказывала про новую работу.
В первый же вечер Даша долго стояла у стены с пластиком, потом ушла в комнату и вернулась с карандашом.
— Это зачем? — спросил Артём.
— Когда-нибудь будем переклеивать, — ответила Даша. — Надо же будет что-то написать.
А через неделю Артём впервые заказал что-то на свой новый адрес. Настольную лампу, недорогую, с жёлтым абажуром. В графе «комментарий к заказу» он долго держал палец над экраном, а потом написал: «Позвоните, пожалуйста. Дома».
Курьер позвонил один раз.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
