Герань на крыльце магазина Светлана Игоревна поставила в среду, а в четверг к обеду от неё остался голый стебель с одним листом наверху, похожий на зонтик.
— Фомин! — крикнула она так, что у третьей колонки обернулся водитель лесовоза. — Фомин, иди сюда и посмотри, что твоя скотина сделала!
Николай Фомин вышел из бокса шиномонтажа, вытирая руки ветошью. Скотина стояла тут же, у крыльца, и с видом знатока дожёвывала последний розовый цветок. Белая, с рыжими пятнами на боках, с длинными висячими ушами, как у спаниеля. Звали скотину Ириской.
— Ну, съела, — сказал Николай. — Она ж коза, Света. Ей положено.
— Ей положено в сарае стоять! А не на заправке, где люди деньги платят. Это третья герань за осень. Третья, Фомин. Ещё одна, и я твою Ириску сама отвезу к фермерам в Малиновку. Пусть там герань жрёт.
— В Малиновке герани нет, — ответил Николай. — Одна картошка.
Ириска дожевала цветок, подняла голову и посмотрела на Светлану Игоревну жёлтыми глазами с поперечным зрачком. В этом взгляде не было ни капли раскаяния. Потом она развернулась и пошла к боксу, помахивая коротким хвостом, а Светлана Игоревна ушла в магазин и хлопнула дверью так, что над ней жалобно звякнул колокольчик.
Водитель лесовоза, который всё это время стоял с пистолетом в баке, засмеялся.
— Это и есть та самая Ириска? — спросил он у Николая. — Которая чеки ест?
Николай пожал плечами. Водитель был не местный, номера на лесовозе стояли чужие, за полтыщи километров. Откуда он знал про чеки, было непонятно. Но спрашивали про Ириску уже не первый раз. Дальнобойщики заезжали на двести четырнадцатый километр, выходили из кабин, оглядывались и интересовались, где тут коза. Николай решил, что трасса длинная и мужики в кафе болтают.
Заправка стояла на федеральной трассе у поворота на Сосновку: четыре колонки под навесом, магазин с кассой, вагончик кафе, где Галина Петровна пекла пирожки с капустой и с картошкой, и кирпичный бокс шиномонтажа с вывеской, которую Николай собирался перекрасить лет восемь. Работала круглые сутки, а по ночам на площадке за вагончиком спали в кабинах дальнобойщики.
Ириска появилась здесь три с половиной года назад, в апреле. Фермер Анатолий из Малиновки пригнал на шиномонтаж свой старый «уазик» со всеми четырьмя спущенными колёсами, а когда Николай закончил и назвал цену, долго хлопал себя по карманам.
— Денег, Коля, нет, — признался он наконец. — До молока не дотянул. Есть козлёнок. Девочка. Из тройни, третья, мать на всех не тянет. Возьмёшь?
Николай хотел отказаться. Но фермер уже доставал из кабины картонную коробку из-под телевизора, и в коробке кто-то тонко блеял. Козлёнок был размером с кошку, на тонких ногах, и уши у него свисали до земли. Николай взял его на руки, козлёнок ткнулся мокрым носом ему в подбородок и затих.
Выкармливал он её в боксе. Купил в аптеке детскую бутылочку с соской, брал у Анатолия козье молоко, грел на плитке. Спала Ириска на куче старых камер в углу, и, видно, поэтому выросла с убеждением, что покрышки созданы для неё. К осени взбиралась на самый верх штабеля списанной резины у стены бокса, на высоту человеческого роста, и стояла там, как на горе, обозревая трассу.
Так она и стояла последние три года. Фуры, заезжая на площадку, сигналили ей. Ириска в ответ трясла ушами.
Характер у неё был, как говорил Николай, деятельный. Она съедала всё, что было из бумаги: салфетки со столиков кафе, рекламные листовки, накладные, если водитель зазевается, и рулоны чековой ленты, если Светлана Игоревна оставляла их на подоконнике. Зимой, когда трассу посыпали реагентом, она обходила машины у колонок и облизывала им бамперы и двери, белые от соли. Водители выходили расплачиваться, возвращались, а у машины стояла коза и сосредоточенно лизала крыло.
— Она мне машину помыла, — восхищённо сказал как-то водитель «Камаза». — Ни капли соли не оставила. Сколько с меня за мойку?
С Ириской смеялись все, кроме Светланы Игоревны.
Светлана Игоревна Рябцева работала на кассе шестой год, в ночь, сутки через двое. Ей было сорок четыре. До заправки она пятнадцать лет простояла на линии в районной кондитерской, пока кондитерскую не закрыли. Порядок любила такой, что купюры в лотке у неё лежали по номиналам, лицом вверх, а чеки она складывала в стопку ровнее, чем в банке. Ириска в этот порядок не вписывалась никак. Она ела чеки и герань, тёрлась боком о стекло витрины, а однажды на глазах у очереди сжевала подол Светланиного пальто, пока та курила на крыльце.
Так они и жили. Днём ругались, ночью не виделись: Николай уходил домой в восемь вечера, а Светлана Игоревна оставалась одна на всю ночь, со стеклянной витриной, с кассой и со старой рацией, которая стояла в подсобке ещё от прежнего хозяина.
Про рацию Николай почти не думал. Только иногда, если задерживался в боксе допоздна, слышал из-за приоткрытой двери магазина приглушённый голос Светланы Игоревны. Она с кем-то разговаривала, спокойно и долго, иногда смеялась. Николай решил, что по телефону. С сестрой, может быть. Или с подругой по кондитерской.
Тот четверг выдался морозным. Днём было минус девять, к ночи обещали четырнадцать, и над трассой висело низкое белёсое небо, из которого сыпалась мелкая сухая крупа. Николай задержался в боксе: менял резину на собственной «Ниве». Чужим машинам он переобувал колёса по тридцать штук в день, а своя третью неделю ездила на летней. Сапожник без сапог, говорила Галина Петровна. К десяти вечера «Нива» висела на подъёмнике без всех четырёх колёс, а Николай сидел на табуретке и шкурил ржавый диск.
Галина Петровна, закрывая кафе, вынесла Ириске миску капустных обрезков: кочерыжки, верхние листья, всё, что осталось от пирожков. Капусту Ириска любила больше герани. Она взяла самый большой лист, забралась с ним на свою гору из покрышек и стояла там под фонарём, хрустя, а снежная крупа оседала у неё на ушах.
В двадцать два сорок к третьей колонке подъехала белая «Газель» с синим тентом. Из кабины вылез мужик в красной вязаной шапке, залил полный бак и пошёл в магазин платить. Светлана Игоревна запомнила его потом до мелочей. Расплатился наличными, взял кофе и два пирожка из витрины, был разговорчивый.
— Капусту везу, — сообщил он. — Три тонны. В область, на оптовку, к шести утра надо встать. Капуста в этом году, хозяйка, как камень. Вилок в руки не возьмёшь, тяжёлый.
— Счастливого пути, — сказала Светлана Игоревна и выдала ему чек.
В двадцать два пятьдесят пять «Газель» уехала на север.
В двадцать три двадцать Николай повесил наждачку на гвоздь, вышел из бокса покурить и посмотрел на гору покрышек. Ириски там не было. Не было её и у вагончика, и у крыльца магазина, где она иногда спала, прижавшись к тёплой стене, и в щели между боксом и забором, где она пряталась от ветра. Николай обошёл всю заправку с фонарём. Покричал. Потом обошёл ещё раз, уже бегом, и заглянул под каждую фуру на площадке.
Ириски не было нигде.
— Света, — сказал он, войдя в магазин. Голос у него был такой, что Светлана Игоревна сразу встала из-за кассы. — Ириска пропала.
Камеры над колонками у заправки висели хорошие, хозяин на них не жалел. Светлана Игоревна открыла запись на компьютере в подсобке и стала отматывать. Двадцать три десять, пусто. Двадцать три ноль ноль, пусто. Двадцать два пятьдесят. «Газель» у третьей колонки, водитель ушёл в магазин. Из темноты с краю кадра выходит Ириска, обходит машину, тянется носом к заднему борту. Встаёт на задние ноги. Тент сзади завязан плохо, один угол хлопает на ветру. Ириска суёт под него голову, отталкивается задними ногами и исчезает в кузове целиком, только хвост мелькнул.
Через три минуты возвращается водитель в красной шапке, садится в кабину и уезжает.
— Капуста, — сказал Николай. — Она капусту учуяла. Три тонны капусты.
Номер «Газели» на записи разобрать не удалось. Его залепило снегом, видно было только две последние цифры региона. В кузове под тентом мороз, к утру будет минус четырнадцать. И капуста. Козе нельзя столько капусты, это знает любой, кто держал коз. Её раздует, как барабан, а до оптовки шесть часов пути. А если водитель остановится на ночь и откроет тент, Ириска выпрыгнет где-нибудь посреди трассы, в темноте, между фурами.
— Поеду, — сказал Николай и полез в карман за ключами. Потом вспомнил, что его «Нива» висит на подъёмнике без колёс, и сел на ящик с маслом прямо посреди подсобки.
Светлана Игоревна посмотрела на него. Потом сняла с гвоздя свою куртку.
— Галя ещё не ушла? — спросила она.
Галина Петровна ещё не ушла: домывала в вагончике противни. Через пять минут она уже стояла за кассой в фартуке, поверх которого Светлана Игоревна накинула ей форменную жилетку.
— Я тут двенадцать лет назад на кассе стояла, справлюсь, — сказала Галина Петровна. — Езжайте. Только если хозяин узнает, что ты смену бросила…
— Узнает, — сказала Светлана Игоревна. — Я сама ему утром скажу.
Она пошла не к выходу, а в подсобку. Николай пошёл за ней, ничего не понимая. В углу на столике стояла та самая старая рация с длинной антенной, выведенной на крышу. Светлана Игоревна щёлкнула тумблером, покрутила ручку, взяла с крючка микрофон на витом шнуре и нажала кнопку.
— Пятнадцатый канал, — сказала она спокойно, ровным голосом, каким объявляла номер колонки. — Двести четырнадцатый на связи. Ночная. Мужики, кто идёт на север от Сосновки, ответьте.
Рация помолчала, пошипела. А потом заговорила сразу несколькими голосами, перебивая друг друга.
— Света, привет! Я на двести сороковом, слышу тебя.
— Светик, ты чего так рано? Ещё полуночи нет.
— Двести четырнадцатый, слышу, двести шестидесятый. Что случилось?
Николай стоял в дверях подсобки и смотрел на кассиршу, которая три года грозилась отвезти его козу к фермерам.
— У нас беда, мужики, — сказала Светлана Игоревна в микрофон. — Ириска уехала.
Рация на секунду замолчала. Потом взорвалась.
— Как уехала?!
— Та самая, что герань ест?
— Которая у тебя в прошлую пятницу чековую ленту сжевала?!
Светлана Игоревна, не повышая голоса, продиктовала приметы. Белая «Газель», тент синий, сзади один угол развязан. Регион такой-то. Водитель в красной вязаной шапке, везёт капусту на оптовку в область. Ушла на север в двадцать два пятьдесят пять. В кузове коза, белая с рыжим, уши висячие. Если увидите, не пугайте, не ловите, сразу на связь.
— Понял, Света, передаю дальше, — сказал двести шестидесятый.
— Передаю, — откликнулся кто-то ещё, совсем издалека, сквозь треск.
Дверь магазина хлопнула, и колокольчик над ней задребезжал. На пороге стоял Саня Кольцов, которого на трассе звали Бородой, в расстёгнутом тулупе поверх тельняшки и в тапках на босу ногу. Его фура ночевала на площадке за вагончиком, и рация в кабине у него, как у всех, была включена на пятнадцатый.
— Свет, я проснулся, а там такое, — сказал он, тяжело дыша. — Ириска? Правда?
— Правда, Саня.
Борода посмотрел на Николая, на Светлану Игоревну с курткой в руках и всё понял без объяснений. Он вытащил из кармана тулупа маленькую переносную рацию и сунул Николаю.
— Берите. На трассе по цепочке поймаете, мужики ретранслируют. А я тут на базе сяду. Буду координировать.
Он сел на табуретку перед старой рацией, поправил микрофон и сразу стал похож на диспетчера аэропорта.
Через десять минут Светлана Игоревна выводила со стоянки свою «Калину», которой было почти столько же лет, сколько её стажу на кассе. Николай сидел рядом с рацией на коленях. Печка гудела и дула холодом.
Рация не замолкала ни на минуту. Голоса шли с севера, один за другим, как вёдра по цепочке на пожаре.
— Двести восьмидесятый, «Газелей» вижу две, обе с тентом, обе не те.
— Слушаю на двести девяностом. Белая с синим тентом обогнала меня минут двадцать назад. Номер не разглядел.
— Мужики, кто на стоянке у кафе на триста восемнадцатом, гляньте, там вечно «Газели» с овощами ночуют.
Николай слушал и молчал. Километров тридцать молчал. Потом спросил:
— Света. Ты что, каждую ночь им про Ириску рассказываешь?
Светлана Игоревна не ответила, смотрела на дорогу. Дворники размазывали снег по стеклу.
— Не каждую, — сказала она наконец. — Почти.
И рассказала, глядя прямо перед собой.
Ночные смены она взяла шесть лет назад, когда закрыли кондитерскую и другой работы в Сосновке не нашлось. Первый год было страшно. В три часа ночи на трассе тишина такая, что слышно, как гудят лампы под навесом, а за чёрным стеклом витрины может стоять кто угодно.
Рацию в подсобке она включила от скуки, чтобы был хоть какой-то звук. А там оказались люди. Такие же неспящие, как она. Ехали ночью по трассе за сотни километров от дома, слушали пятнадцатый канал, чтобы не заснуть за рулём, и разговаривали. Про гололёд на перевале, про жён и тёщ. Светлана Игоревна сначала только слушала, потом стала отвечать. Предупреждала, где скользко, где ремонт, есть ли у неё горячий кофе и пирожки. Через полгода её знали от области до границы края. Говорили: на двести четырнадцатом ночная Света, у неё всегда тепло.
А три года назад появилась Ириска.
— Она ночью приходила, — сказала Светлана Игоревна. — Ты не знал. Ты в восемь уходил. А она в два, в три часа ночи слезала со своих покрышек, подходила к витрине и ложилась у самой двери. Прямо у стекла. И лежала до утра. Я выйду на крыльцо, она голову поднимет. Мол, тут я. Сторожу. И мне стало не страшно, Коля. Вот совсем. Я ей с кассы обрезки носила, хлеб, капустный лист у Гали брала. Она мне пальто жевала, а я ей разрешала.
— А герань? — спросил Николай.
— А что герань. Я её каждый раз новую ставила.
Николай повернулся и посмотрел на неё. Светлана Игоревна покраснела, это было видно даже в темноте, при свете приборной панели.
— Мужики в рацию спрашивают: Свет, как там у тебя? Ну я и рассказываю. Что Ириска съела. Куда залезла. Как она водителю «Камаза» крыло вылизала. Им же скучно, Коля. Им ехать по десять часов. Они у меня спрашивают, как у Ириски дела, раньше, чем про погоду. Это у них как сериал. «Ириска и герань».
— А я думал, ты по телефону с сестрой, — сказал Николай.
— У меня нет сестры.
В рации вдруг перестали говорить все сразу. Потом сквозь треск прорвался чей-то низкий голос:
— Двести четырнадцатый, Света, слышишь меня? Триста восемнадцатый на связи, стоянка у кафе. Нашли «Газель». Белая, тент синий, водитель в красной шапке спит в кабине. Тент сзади разодран, капуста в мешках погрызена.
Светлана Игоревна вцепилась в руль.
— А коза?
Рация помолчала.
— Козы в кузове нет, Света.
До триста восемнадцатого километра «Калина» шла меньше полутора часов. Светлана Игоревна гнала так, как не ездила никогда в жизни, и на каждом повороте Николай молча упирался рукой в торпеду. В десять минут второго они свернули на стоянку у придорожного кафе.
Стоянка была огромная, на полсотни фур, залитая оранжевым светом высоких фонарей. И на ней не спал никто. Между фурами ходили мужики с фонарями: в тулупах, в куртках поверх маек, кто-то в одних шерстяных носках и галошах. Человек тридцать, не меньше. У белой «Газели» стоял водитель в красной шапке и держался за голову.
— Хозяйка, — сказал он Светлане Игоревне, узнав её. — Да я ж не знал! Я в туалет сходил, вернулся и спать лёг. А мужики стучат: у тебя, говорят, коза в кузове. Какая коза? У меня капуста!
Тент сзади и правда был разодран снизу. В кузове между мешками валялись обглоданные кочерыжки, листья, и на полу было рассыпано то, что Николай, как всякий владелец козы, узнал бы с закрытыми глазами. Ириска здесь ехала и, судя по кочерыжкам, ела всю дорогу.
— Почти час ищем, — сказал подошедший к ним мужик в лётной куртке. — Всё облазили. Нет нигде. Может, в поле ушла?
Николай посмотрел за ограждение, в темноту. Минус тринадцать, поле до самого леса.
Светлана Игоревна в поле не смотрела. Она стояла посреди стоянки, засунув руки в карманы, и думала. Николай потом говорил, что у неё в этот момент было такое лицо, с каким она пересчитывала кассу в конце смены, когда не сходилось на десять рублей.
— Она не пойдёт в поле, — сказала Светлана Игоревна. — Она холод не любит. И темноту не любит. Знаешь, почему она у меня под дверью лежит? Там тепловая завеса над входом дует. Она пойдёт туда, где теплее всего.
Она повернулась к женщине в белом халате, которая вышла на крыльцо кафе посмотреть, что за шум.
— Где у вас тут самое тёплое место?
Женщина подумала секунду.
— Душевая для водителей, — сказала она. — Там пол с подогревом. А дверь не закрывается, щеколда сломана, я третий месяц прошу починить.
Душевая стояла отдельным домиком за кафе. Дверь была приоткрыта, из щели шёл пар. Светлана Игоревна толкнула её и включила свет.
На тёплом кафельном полу между лавкой и раковиной, поджав под себя ноги, лежала Ириска. Белая с рыжим, уши висячие, и во рту у неё было чьё-то зелёное махровое полотенце, которое она неторопливо дожёвывала. Увидев Светлану Игоревну, она перестала жевать и коротко, хрипло мекнула.
Светлана Игоревна опустилась на колени прямо на мокрый кафель и обняла её за шею. Николай стоял в дверях. За его спиной столпились мужики с фонарями, и кто-то сзади сказал в рацию: «Нашлась. В душевой. Полотенце ест». И по всей стоянке, и дальше, по всем кабинам на пятнадцатом канале, пронеслось: «Нашлась!»
Радоваться долго не пришлось. Бока у Ириски были раздуты, как бочка, и, когда Николай нажал ладонью, слева гулко отозвалось, как в барабан. Она тяжело дышала и всё пыталась лечь на бок.
— Капуста, — сказал Николай. — Я же говорил.
Сквозь толпу протиснулся мужик лет пятидесяти в вязаном свитере с оленями. Звали его Виталий, он вёз в рефрижераторе мандарины на север и до дальнобоя восемь лет проработал ветфельдшером в совхозе. Он присел рядом с козой, послушал и пощупал её бок.
— Пучит, — сказал он. — Обожралась. Но жвачку жуёт, это хорошо. Значит, не всё так плохо. Ходить ей надо. Водить, не давать ложиться. Час как минимум, а лучше два. Капусты больше ни листа. И утром сразу к ветеринару, пусть посмотрит.
Ириску вывели на стоянку. И следующие полтора часа тридцать с лишним дальнобойщиков по очереди водили козу на верёвке по кругу между фурами, под оранжевыми фонарями. Передавали верёвку друг другу, как эстафету. Кто-то принёс из кабины плед, и Ириску накрыли им, как попоной. Водитель «Газели» в красной шапке ходил рядом и всё извинялся, а потом вытащил из кузова кочан и хотел дать козе в знак примирения. Кочан у него отобрали всей стоянкой.
К трём часам бок у Ириски опал. Она перестала хрипеть, начала оглядываться по сторонам и попыталась сжевать рукав у Виталия. Виталий сказал, что это лучший признак выздоровления, какой он знает.
Обратно ехали медленно. Ириска лежала на заднем сиденье «Калины» на Светланиной куртке, Николай сидел рядом с ней, держал её за ошейник и чувствовал под ладонью, как она мерно жуёт жвачку. Где-то под Сосновкой он заметил, что жуёт она уже не жвачку, а край куртки. Сказал об этом Светлане Игоревне.
— Пусть, — ответила та, не оборачиваясь. — Куртка старая.
Рация у Николая на коленях то и дело оживала. Мужики с трассы, которые за ночь ни разу не видели Ириску в глаза, спрашивали, как она, и желали доброй дороги. Николай долго вертел рацию в руках. Потом нажал кнопку, как делала Светлана Игоревна.
— Говорит хозяин козы, — сказал он и откашлялся. — Фомин. Шиномонтаж на двести четырнадцатом. Спасибо, мужики. Кому колёса, приезжайте. Бесплатно.
— Ловим на слове, Фомин! — ответил кто-то, и в эфире засмеялись сразу несколько голосов.
На заправку вернулись в начале седьмого, когда над лесом за трассой только начинало сереть. За кассой стояла Галина Петровна, бледная, с красными от бессонницы глазами, а рядом с ней, облокотившись на прилавок, пил кофе хозяин заправки Рустам Ильич. Светлана Игоревна вошла и остановилась на пороге.
— Рустам Ильич, я смену бросила, — сказала она. — Пишите что хотите.
Рустам Ильич поставил стаканчик. До того как купить заправку, он пятнадцать лет крутил баранку на этой же трассе, и рация в его машине тоже всегда стояла на пятнадцатом.
— Я всю ночь канал слушал, — сказал он. — Мне в два часа ночи из соседнего края позвонили, спросили, нашлась ли наша коза. Из соседнего края, Света. Я двенадцать лет эту заправку раскручиваю. А про нас узнали из-за козы.
Он помолчал и добавил:
— Галине Петровне за ночь двойной тариф. Тебе тоже. А козе пусть Фомин сам премию выписывает.
В девять утра Ириску отвезли к ветеринару в Сосновку. Ветеринар осмотрела её, послушала, сказала, что коза здорова, только перекормлена, и прописала неделю сена без всяких деликатесов. Ириска выслушала диагноз и попробовала съесть с её стола бланк рецепта.
К декабрю Николай пристроил к стене котельной тёплый сарайчик. Пол в нём он выложил плиткой и протянул под неё греющий кабель, который остался после ремонта бокса. Сказал, что после той ночи Ириска на холодном спать не будет, раз ей так понравилось в душевой на триста восемнадцатом. Ириска осмотрела сарайчик, полежала на тёплой плитке, а в три часа ночи всё равно пришла к двери магазина.
На двести четырнадцатый километр стали заезжать незнакомые фуры. Водители искали глазами гору покрышек и привозили козе морковку и сухари. Водитель «Газели» в красной шапке, его звали Пётр, теперь каждый четверг по дороге на оптовку останавливался у третьей колонки и выгружал для Ириски пучок моркови. Капусту ему на заправку привозить запретили.
Светлана Игоревна купила новую герань. Повесила горшок на крюк под навесом, на два метра от земли, и Ириска теперь подолгу стоит на своей горе из покрышек и смотрит на неё снизу вверх, задумчиво, как альпинист на вершину.
А по ночам в подсобке у старой рации их теперь двое. Николай иногда задерживается после смены, приносит из вагончика два стакана чая и садится рядом на ящик с маслом. Сам он в микрофон говорит редко. Зато слушает. В три часа ночи, когда на трассе становится совсем тихо, рация шипит и спрашивает чьим-нибудь сонным голосом из соседнего края или из-за перевала:
— Двести четырнадцатый, Света, ты на связи? Как там Ириска?
Светлана Игоревна берёт микрофон и смотрит через стекло витрины на крыльцо. Там у самой двери, прижавшись боком к стеклу, лежит белая коза с рыжими пятнами и висячими ушами.
— На месте, мужики, — отвечает она. — Сторожит. Герань цела.
Потом подумает и добавит:
— Пока цела.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
