Кошку на рынке звали без затей: Рыжая. Жила она при рынке столько, что старожилы спорили, кто увидел её первым, и ни до чего не доспорились.
Подкармливали её всем рынком. Мясные ряды оставляли обрезки, рыбный клал кильку, охранник Гена таскал сосиски из буфета.
Ела Рыжая у всех. А сидела у одной.
Каждое утро, к открытию, она запрыгивала на третий прилавок молочного ряда, к Тамаре. Усаживалась с краю, у весов, хвост колечком, и сидела смену, как на посту.
Тамара торговала молочным давно: творог в марле, сметана в банках с полиэтиленовыми крышками, масло брусками на вощёной бумаге. Постоянные покупатели здоровались сначала с Рыжей, потом с ней.
Заведующая рынком кошку на прилавке видеть была не должна. Поэтому старательно смотрела в другую сторону.
Другие продавщицы Рыжую переманивали. И блюдце ставили, и колбасой шуршали, и звали на все лады. Рыжая смотрела мимо.
— Она меня выбрала, — говорила Тамара и отрезала ей полоску сыра. — Кошки не ошибаются, у них на людей нюх.
Почему выбрала именно её, Тамара и сама не знала. Выбрала и выбрала.
В октябре Тамара не вышла на смену.
Накануне вечером ей стало плохо дома. Сердце. Скорая увезла её ночью, соседки по ряду узнали только к обеду: больница, кардиология, лежать недели две.
Прилавок стоял пустой, накрытый клеёнкой.
Рыжая пришла к открытию, как всегда. Запрыгнула на пустую клеёнку, покрутилась и села у весов.
Просидела весь день. К еде не притронулась. Клава из мясного несла ей печёнку, Рыжая отвернулась и стала смотреть на вход.
Наутро кошки на рынке не было. Не появилась она и к вечеру. И на следующий день тоже.
Решили, что ушла насовсем. Кошки, мол, так делают: пропадает человек, пропадает и кошка.
А через два дня в администрацию рынка позвонили. Женский голос, усталый, немолодой.
— Заберите, а? Тут ваша сидит, рыжая, — сказала женщина в трубку. — Третий день сидит, никого не подпускает. Худая уже.
Звонила санитарка приёмного покоя. Из той самой больницы, куда увезли Тамару. С другого конца города, за рекой, десять остановок на автобусе, и это ещё с пересадкой.
Рыжая сидела у дверей приёмного отделения. Под козырьком, на бетонном приступке, ровно посередине. Врачей пропускала, посетителей провожала взглядом, а взять себя не давала никому.
Как она нашла больницу, объяснить не смог никто. Рыжая с рынка не отлучалась годами. Города она не знала, на машинах не ездила, через мост её никто не видел. Гена-охранник разводил руками, ветеринарша с птичьего ряда сказала только, что случаи такие описаны, а как это устроено, наука не разобралась.
За кошкой поехала Клава с переноской. Рыжая отбежала на два шага, села и посмотрела так, что Клава вернулась на рынок с пустой переноской.
Оставили как есть. Санитарки ставили ей еду под козырёк. Ела она ночью, когда никто не видел, и с приступка не уходила. Дежурные привыкли к ней за неделю и стали звать по-рыночному, Рыжей.
Тамару выписали через двенадцать дней.
Она вышла из дверей с пакетом, щурясь на свет. Рыжая поднялась ей навстречу, потянулась, подошла и пошла рядом, у самой ноги, как собака.
За Тамарой приехал зять на машине. Кошка забралась в салон сама, будто всю жизнь ездила, и всю дорогу просидела у Тамары на коленях.
С рынка Тамара её больше не отпустила. Теперь Рыжая домашняя: спит на подоконнике, ест из миски с цветочком, на улицу выходит только по делу.
А дело у неё прежнее. По утрам она едет с хозяйкой на работу, запрыгивает на третий прилавок молочного ряда и усаживается у весов, хвост колечком.
Заведующая больше и не отворачивается. Под прилавком теперь стоит блюдце, и весь рынок знает чьё.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
