Ровно в четыре
Первый раз домофон зазвонил в понедельник, в начале ноября. Борис Ильич Ракитин как раз поставил на плиту чайник и развернул на кухонном столе вчерашнюю районную газету, чтобы дочитать про ремонт моста. Часы над холодильником показывали ровно четыре.
Домофон в сорок седьмой квартире висел в прихожей, у самой двери: бежевая трубка на крючке, витой шнур, одна кнопка с ключиком. Звонил он редко. Почтальонша Галя приносила пенсию по восьмым числам, сын Андрей приезжал из областного центра раз в два месяца и всегда предупреждал заранее. Больше к Борису Ильичу никто не ходил, и его это вполне устраивало.
— Кого там несёт, — проворчал он, шаркая в прихожую, и снял трубку. — Слушаю!
В трубке шипело, как в морской раковине. Потом раздался писк. Короткий. Ещё короткий. Длинный. Пауза. Опять короткий.
— Кто там? — громко спросил Борис Ильич. — Говорите!
Писк продолжался, то короткий, то длинный, без всякого порядка. Никто ничего не говорил.
— Хулиганьё, — сказал Борис Ильич и повесил трубку так, что звякнул крючок.
Он вернулся на кухню, выключил вскипевший чайник и забыл бы про этот звонок к ужину. Но во вторник ровно в четыре домофон зазвонил снова.
Борису Ильичу шёл семьдесят седьмой год. Жил он один в двухкомнатной квартире на третьем этаже девятиэтажки на улице Строителей, в небольшом городе, где все дома на окраине были похожи друг на друга, как кирпичи с одного завода. Человек он был, мягко говоря, непростой. Во дворе его знали по запискам. Записки он писал крупным почерком на тетрадных листах и приклеивал скотчем на двери подъезда: «Кто ставит машину на газон, тот пусть сам этот газон и сеет. Кв. 47». «Окурки в цветы не бросать. Цветы сажали люди. Кв. 47». «Велосипеды из-под лестницы убрать до пятницы. Кв. 47».
Подписывался он всегда номером квартиры, и дети во дворе так его и называли за глаза: Сорок Седьмой.
Он ходил в серой кепке и длинном тёмно-синем пальто, ни с кем не здоровался первым, а на «здравствуйте» отвечал коротким кивком. Соседка с пятого этажа, Тамара Васильевна, говорила, что он «человек из прошлого века, и в прошлом веке тоже был не подарок».
В среду домофон зазвонил в четыре. В четверг в четыре. В пятницу Борис Ильич уже стоял в прихожей без пяти четыре, держа руку над трубкой, как над горячим утюгом.
Зазвонило. Он схватил трубку.
— Я тебя, паразит, вычислю! — сказал он в шипение. — Ты меня слышишь? Вычислю!
Писк. Короткий, длинный, длинный, короткий. Потом пауза, и всё сначала.
В субботу и воскресенье домофон молчал. Борис Ильич в субботу даже специально просидел до половины пятого на табуретке в прихожей, с газетой на коленях. Ничего. Тишина и далёкий звук телевизора у соседей за стенкой.
А в понедельник в четыре всё повторилось.
Жалоба номер три
Во вторник утром Борис Ильич позвонил в управляющую компанию.
— Диспетчерская, Людмила, слушаю вас, — сказала трубка усталым голосом.
— Ракитин, улица Строителей, дом девять, квартира сорок семь, — отчеканил он. — У меня неисправен домофон. Каждый день в шестнадцать ноль-ноль поступает вызов без голоса. Только писк.
— Может, дети балуются? — предположила Людмила.
— Дети в это время должны уроки делать, — сказал Борис Ильич. — Присылайте мастера.
Мастер пришёл в среду. Его звали Рустам, был он молодой, в оранжевой куртке с капюшоном и с чемоданчиком, в котором позвякивали отвёртки. Он снял трубку в прихожей, поднёс к уху, пощёлкал кнопкой, спустился вниз, поковырялся в панели у подъезда и поднялся обратно.
— Всё исправно, — сказал Рустам. — Трубка рабочая, панель рабочая. Кто-то снизу набирает вашу квартиру и жмёт кнопки на панели. Там, когда идёт вызов, любая кнопка пищит в трубку. Вот вам и писк.
— Так найдите, кто жмёт, — сказал Борис Ильич.
— Это не ко мне, — сказал Рустам и пожал плечами. — Это к участковому. Или камеру ставьте, но на камеру надо с жильцами собрание.
— Собрание, — повторил Борис Ильич с таким выражением, будто Рустам предложил ему пойти на танцы.
Рустам ушёл, а через день на двери подъезда появилось объявление, напечатанное на принтере: «Уважаемые жильцы! Неоднократно поступают ложные вызовы по домофону. Просим родителей провести беседу с детьми. Хулиганство будет пресекаться. Управляющая компания». Под ним, чуть ниже, Борис Ильич приклеил своё, от руки: «И я лично прослежу. Кв. 47».
На следующий день в четыре было тихо.
И ещё день тихо.
Борис Ильич ходил по квартире довольный, как кот, выгнавший с подоконника голубя. На третий день он даже включил радио и сел на кухне с кроссвордом, не глядя на часы.
В четыре ноль-ноль домофон зазвонил.
Он бросил кроссворд, дошёл до прихожей и снял трубку. Писк. Короткий, короткий, короткий. Пауза. Длинный, длинный, длинный. Пауза. Опять три коротких.
— Ну, ты сам напросился, — сказал Борис Ильич неизвестно кому.
Засада у подъезда
На следующий день он вышел из дома в половине четвёртого. Надел пальто, кепку, повязал шарф, который ему когда-то связала соседка в обмен на починку утюга, и спустился на улицу.
Накануне ночью выпал первый снег. Он лёг тонко, неуверенно, кое-где сквозь него проглядывала чёрная земля газона, того самого, на который ставили машины. Двор стоял серый и тихий. Над гаражами уже сгущались ранние ноябрьские сумерки, и в окнах кое-где загорался жёлтый свет.
Борис Ильич сел на скамейку напротив подъезда, смахнув с неё снег перчаткой. Отсюда панель домофона была видна как на ладони. Он посмотрел на часы. Без двадцати четыре.
Мимо прошла Тамара Васильевна с пакетом из магазина.
— Борис Ильич, вы чего на холоде сидите? — спросила она.
— Наблюдаю, — ответил он.
— За кем?
— За порядком, — сказал Борис Ильич и поднял воротник.
Тамара Васильевна посмотрела на него, на панель домофона, на объявление управляющей компании, вздохнула и ушла в подъезд.
Без десяти четыре к подъезду подошёл курьер с большой квадратной сумкой за плечами. Борис Ильич напрягся. Курьер набрал какой-то номер, ему открыли, он скрылся внутри. Без пяти прошёл сосед с девятого этажа, Геннадий, с которым Борис Ильич третий год воевал из-за места у бордюра. Геннадий открыл дверь ключом и даже не посмотрел в сторону скамейки.
Без двух минут четыре из-за угла дома показалась девочка. Лет десяти, в красной куртке с капюшоном, отороченным серым мехом, с огромным синим рюкзаком, который бил её по ногам при каждом шаге. В руке она несла матерчатую сумку, из которой торчал угол толстой книги.
Девочка подошла к подъезду, увидела Бориса Ильича на скамейке и замерла. Потом тихо сказала:
— Здрасьте.
Борис Ильич кивнул.
Девочка быстро приложила ключ-таблетку к панели, дверь пискнула, и она исчезла внутри. Было слышно, как на первом этаже хлопнула дверь квартиры.
Ровно в четыре никто к панели не подошёл. И в пять минут пятого никто. Борис Ильич просидел до половины пятого, пока не перестал чувствовать пальцы на ногах, и поднялся домой ни с чем.
На следующий день он сидел на скамейке снова. И снова в четыре было тихо. Мимо так же прошла девочка в красной куртке, так же замерла, увидев его, и так же сказала «здрасьте».
Карандаш из стакана
Караулить третий день подряд Борис Ильич не стал. С утра у него ныла спина, а вечером по радио обещали минус восемь. Он остался дома, заварил чай покрепче и к четырём уже сам не знал, ждёт он звонка или нет.
В четыре ноль-ноль домофон зазвонил.
— Ну конечно, — сказал Борис Ильич вслух. — Как только я дома, так он тут как тут. Шпион.
Он снял трубку и уже открыл рот, чтобы сказать что-нибудь такое, после чего хулиган навсегда забудет номер сорок семь. Но почему-то промолчал.
Писк шёл ровно, без спешки. Короткий. Длинный. Длинный. Короткий. Пауза.
Борис Ильич стоял в полутёмной прихожей, прижав трубку к уху. Из кухни падала на пол полоса жёлтого света. Где-то наверху у соседей бубнил телевизор, на лестнице кто-то шуршал пакетом.
Короткий. Длинный. Короткий. Пауза.
Пальцы его левой руки, свободной, лежавшей на тумбочке под домофоном, вдруг сами собой дёрнулись и легонько стукнули по деревянной крышке. Раз, длинно, длинно, раз. Он посмотрел на свою руку так, будто она была чужая.
Короткий. Короткий. Пауза.
На тумбочке под домофоном стоял старый гранёный стакан с ручками и карандашами. Ручки давно не писали, а карандаши Борис Ильич не выбрасывал из принципа. Он вытащил первый попавшийся, жёлтый, с обгрызенным концом, придвинул к себе квитанцию за электричество и перевернул её чистой стороной.
Трубку он прижал плечом к уху. Карандаш забегал по бумаге: точка, тире, тире, точка. Пробел. Точка, тире, точка. Пробел. Точка, точка.
Писк шёл дальше, и рука успевала. Точка, тире, тире. Точка. Тире. Длинная пауза.
Борис Ильич смотрел на строчку из точек и тире, и губы его беззвучно шевелились. Пауза в трубке затянулась, а потом писк пошёл снова: тире, точка, тире… тире… тире, тире, тире. Пауза. Тире. Точка, тире. Тире, тире.
Он дописал. Опустил глаза на бумагу.
Трубка выскользнула у него из-под плеча, ударилась о стену и закачалась на витом шнуре, постукивая о тумбочку.
Борис Ильич не стал её поднимать. Он стоял и смотрел на квитанцию, где его собственным почерком, мелко, в одну строчку, было написано то, чего в этом городе, кроме него, не мог прочитать, пожалуй, ни один человек.
«ПРИВЕТ. КТО ТАМ».
Тридцать два года в эфире
Борис Ильич Ракитин тридцать два года проработал судовым радистом.
Об этом в доме на улице Строителей не знал никто. Соседи думали, что он бывший бухгалтер, или вахтёр, или, как выразилась однажды Тамара Васильевна, «бывший начальник чего-нибудь, по голосу слышно». А он в девятнадцать лет окончил мореходное училище по специальности «радиосвязь» и ушёл в море. Ходил на рыболовных траулерах в северных морях, потом на сухогрузах, видел порты, названия которых соседи знали только по кроссвордам. В радиорубке, тесной, жаркой, пропахшей нагретой изоляцией и крепким чаем, он провёл больше времени, чем в любой квартире на суше.
Азбуку Морзе он знал так, как другие знают таблицу умножения. Не думая. Пальцы помнили её сами. Когда-то он мог принимать на слух больше ста знаков в минуту и узнавал по «почерку» знакомых радистов с других судов, как узнают по голосу. У каждого была своя рука: один чуть тянул тире, другой частил точки.
Двадцать лет назад он сошёл на берег насовсем. Телеграфный ключ, который подарили ему на проводы, латунный, на эбонитовой подставке, он завернул в байковую тряпку и убрал в коробку на антресоль. С тех пор азбукой Морзе с ним не разговаривал никто. Да и не с кем было.
И вот теперь кто-то снизу, из-за подъездной двери, нажимая кнопки на домофонной панели, выстукивал ему «ПРИВЕТ».
Борис Ильич наконец поднял трубку. В ней была тишина: вызов давно сбросился. Он повесил её на крючок, сел на табуретку в прихожей и посидел так минут пять, держа в руках квитанцию.
Потом пошёл на кухню, достал из ящика очки для чтения и разложил на столе всё, что было: квитанцию, ещё два обрывка, на которых он в прошлые дни машинально чёркал что-то во время звонков, и собственную память.
Выходило так. Короткий, длинный, длинный, короткий: точка, тире, тире, точка. Буква «П». Он слышал её каждый день, с самого первого звонка, и злился. А три коротких, три длинных и снова три коротких, тот самый звонок, после которого он устроил засаду, оказались вовсе не хулиганством. Три точки, три тире, три точки. Сигнал бедствия. Видимо, неизвестный радист в тот день, когда висело объявление управляющей компании, очень хотел, чтобы его услышали.
— Ах ты ж, — сказал Борис Ильич кухонной лампе. — Ах ты ж, салага.
Было в этом «салага» что-то, чего соседи от него ни разу не слышали.
Но кто? Он перебрал в уме всех. Геннадий с девятого? Тот не отличит точку от тире, даже если ему их нарисовать на капоте. Тамара Васильевна? Смешно. Курьеры, почтальонша Галя, Рустам из управляющей компании? Рустам, конечно, был связан с домофонами, но он сам сказал, что жмут снизу, и вряд ли стал бы на себя наговаривать.
Борис Ильич вспомнил, как он сидел на скамейке и в четыре никто не подходил к панели. Как в те дни, когда он караулил, звонков не было вовсе. Кто-то видел его. Кто-то его боялся. Кто-то каждый день проходил мимо и…
Он снял очки и долго протирал их краем рубашки.
— Красная куртка, — сказал он. — Рюкзак синий. И книжка.
Книжку он вспомнил отдельно. Толстую, в матерчатой сумке, с торчащим углом.
Ответ по кнопке
Всю ночь он почти не спал. Под утро встал, принёс из комнаты табуретку, залез на неё, кряхтя, и снял с антресоли коробку. Развернул байковую тряпку. Ключ лежал там, где он его оставил двадцать лет назад: латунь потемнела, но рычаг ходил мягко, как раньше. Борис Ильич положил на него ладонь и несколько раз стукнул, просто так, по пустому столу. Рука не забыла.
Только ключ этот был ни к чему не подключён. А отвечать надо было сегодня, в четыре.
Он долго стоял в прихожей и смотрел на домофон. На трубке была всего одна кнопка, та самая, с ключиком, которой открывают дверь подъезда. Когда её нажимаешь, внизу панель пищит, а замок щёлкает и отпускает дверь. Короткое нажатие даёт короткий писк. Длинное даёт длинный.
— Ну что, — сказал он домофону. — Тряхнём стариной.
В четыре ноль-ноль позвонили. Борис Ильич снял трубку, прижал её плечом и выслушал знакомое: точка, тире, тире, точка… «ПРИВЕТ».
Потом он положил большой палец на кнопку с ключиком. И медленно, разборчиво, как когда-то учил практикантов, отстучал: точка, тире, тире, точка. Точка, тире, точка. Точка, точка. Точка, тире, тире. Точка. Тире.
«ПРИВЕТ».
В трубке стало очень тихо. Даже шипение, кажется, притихло. Борис Ильич слышал, как внизу, на первом этаже, раз за разом щёлкает и пищит замок подъездной двери.
Потом снизу понеслось, торопливо, сбиваясь, с лишними точками: «КТО ТАМ». Буква «О» вышла у неизвестного радиста с четырьмя тире вместо трёх. «А» перепуталась с «Н».
Борис Ильич усмехнулся и отстучал в ответ медленно и отчётливо, по буквам: «БОРИС».
Пауза. Долгая, секунд десять. И наконец, через раз попадая в кнопки:
Точка, тире, точка, тире. «Я».
Точка, точка, точка. Тире, тире, тире. Тире, точка. Точка, тире, точка, тире. «СОНЯ».
Звонок оборвался.
Борис Ильич повесил трубку, оделся быстрее, чем одевался последние лет пять, и спустился на первый этаж. Он постоял у почтовых ящиков, глядя на двери тридцать седьмой, тридцать восьмой, тридцать девятой и сороковой квартир. За одной из них, тридцать восьмой, отчётливо было слышно, как кто-то громко шепчет сам себе:
— Ответил. Он ответил. Он правда ответил!
Борис Ильич поднял руку, чтобы постучать. Подумал. И постучал костяшками по двери так: точка, тире, тире, точка.
За дверью наступила мёртвая тишина. Потом щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочку, и в щель выглянуло круглое веснушчатое лицо. Красная куртка висела на вешалке за её спиной.
— Здрасьте, — прошептала девочка. — Вы Сорок Седьмой?
— Я Борис Ильич, — строго сказал он. — А ты, значит, Соня.
Соня кивнула. Глаза у неё были огромные и испуганные.
— Я не хулиганила, — быстро сказала она. — Честное слово. Я тренировалась. В книжке написано, что азбуку надо учить с партнёром, а у меня партнёра нет. Мама на работе до семи, а в классе никто не хочет, они говорят, это старьё. Я набрала просто так, наугад. Четыре и семь. Думала, там никто не живёт, раз никто не разговаривает. А потом вы стали кричать, и я испугалась. А потом подумала, может, вы просто не понимаете.
— Не понимаю, — повторил Борис Ильич, и уголок рта у него дрогнул.
— А потом объявление повесили, — продолжала Соня шёпотом. — Про хулиганство. И я три дня не звонила. А потом позвонила и передала SOS. Потому что в книжке написано, что радист повторяет вызов, пока ему не ответят.
Борис Ильич долго молчал.
— Правильно написано, — сказал он наконец. — Только «О» у тебя кривая. Три тире, а не четыре. И «А» с «Н» не путай, это зеркальные буквы, их все путают. А «Я» запоминают так: «я-маал, я-маал». Слышишь? Короткий, длинный, короткий, длинный.
Соня смотрела на него, раскрыв рот.
— А вы откуда знаете?
— Тридцать два года в эфире, — сказал Борис Ильич. — Покажи-ка свою книжку.
Пирог с брусникой
На следующий вечер, в начале восьмого, в дверь сорок седьмой квартиры позвонили. Не в домофон, а в обычный звонок.
На пороге стояла невысокая женщина в пуховике, с покрасневшими от холода щеками и с пирогом на тарелке, накрытым вафельным полотенцем. Из-за её спины выглядывала Соня.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Я Наталья, Сонина мама. Она мне вчера всё рассказала. Вы меня простите, пожалуйста. Я не знала, что она целый месяц вам трезвонит. Я с работы прихожу поздно, а она сидит одна, и вот…
— Не надо извиняться, — перебил Борис Ильич. — У вас дочь правильная. Упрямая. Из таких хорошие радисты выходят.
Наталья растерянно посмотрела на Соню. Соня сияла.
— Это с брусникой, — сказала Наталья и протянула тарелку. — Сама пекла.
Борис Ильич взял пирог, подержал его в руках и вдруг отступил в сторону.
— Ну так заходите, раз с брусникой, — сказал он. — Чайник как раз горячий.
В тот вечер они просидели на кухне до девяти. Борис Ильич достал из коробки латунный ключ и показал Соне, как правильно держать руку: не стучать всей кистью, а работать запястьем, мягко, будто гладишь кошку. Он рассказывал про радиорубку, про то, как однажды в шторм восемнадцать часов подряд держал связь с берегом, про позывные, про то, что у каждого радиста есть свой почерк. Наталья пила чай и слушала, подперев щёку ладонью. Потом сказала, что за десять лет в этом доме ни разу не видела, чтобы Сорок Седьмой улыбался.
— Борис Ильич, — поправила её Соня.
— Борис Ильич, — согласилась Наталья.
Кружок на третьем этаже
Через неделю домофон пришлось оставить в покое. Тамара Васильевна с пятого этажа пожаловалась, что подъездная дверь в четыре часа «щёлкает как ненормальная, будто в ней кто-то сидит». Борис Ильич в этот раз жаловаться в управляющую не стал. Он съездил на радиорынок, купил там зуммер, батарейку и моток провода и два вечера паял на кухонном столе, пока в квартире пахло канифолью, как когда-то в рубке. Получилась пищалка: нажимаешь на латунный ключ, она пищит. Соня назвала её «рация».
Теперь в четыре Соня поднималась на третий этаж сама, с рюкзаком и библиотечной книжкой, и полчаса они занимались на кухне. Потом Соня стала приводить друзей. Первым пришёл Тимур из соседнего подъезда, который хотел научиться передавать секретные сообщения. За ним двойняшки Лиза и Миша, которые сначала просто стояли в дверях, а потом спорили, кто первый сядет к ключу. Потом сын Геннадия с девятого этажа, восьмилетний Егор. Сам Геннадий привёл его за руку, долго мялся в прихожей и наконец сказал:
— Вы это, Борис Ильич. Насчёт машины у бордюра. Я больше там ставить не буду.
— Ставь, — махнул рукой Борис Ильич. — Мне всё равно ставить нечего.
На кухне стало тесно. Тогда Борис Ильич написал записку в библиотеку, на этот раз без «Кв. 47», Соня её отнесла, и библиотекарь Вера Николаевна, та самая, что выдала ей книгу про азбуку Морзе, отдала им по субботам читальный зал. На двери читального зала появилась табличка, которую дети нарисовали сами фломастерами: «Кружок радистов. Руководитель Б. И. Ракитин».
Мастер Рустам, который пришёл в декабре проверять домофоны, узнал всю историю от Тамары Васильевны, сорвал с двери подъезда старое объявление про хулиганство, а в следующую субботу принёс кружку два старых телефонных аппарата для опытов. Он, как выяснилось, тоже в детстве хотел стать радистом.
Сообщение для всего зала
В конце декабря в Сониной школе устроили конкурс проектов. Соня выбрала тему «Как разговаривают корабли». Она нарисовала таблицу азбуки Морзе на ватмане, выучила наизусть, кто и когда её придумал, и попросила Бориса Ильича прийти.
Он пришёл. В отглаженном пиджаке, в начищенных ботинках и с коробкой под мышкой. Сел в третьем ряду актового зала, среди родителей, рядом с Натальей.
Когда настала Сонина очередь, она вышла на сцену, поставила на стол «рацию» и сказала в микрофон:
— Сейчас я передам сообщение. А в зале сидит человек, который его примет. Он тридцать два года был судовым радистом.
В зале зашептались и стали оглядываться. Соня положила руку на ключ, как учили, мягко, запястьем. Зуммер запищал на весь зал: коротко, длинно, коротко.
Борис Ильич достал из кармана пиджака жёлтый карандаш, тот самый, с обгрызенным концом, и листок. Записал. Встал, откашлялся и прочитал вслух:
— «Спасибо, что ответили».
Зал хлопал долго. Проект Сони занял второе место, первое отдали мальчику с моделью вулкана, но это уже никого не волновало.
В тот же день ровно в четыре, когда за окном снова пошёл снег и двор быстро синел в ранних сумерках, в сорок седьмой квартире зазвонил домофон. Один звонок в день, на одно слово: так они договорились с Тамарой Васильевной. Борис Ильич снял трубку. В ней была тишина, а потом знакомый писк, чистый и ровный, без единой ошибки: «ДО ЗАВТРА».
Он нажал кнопку с ключиком и ответил. Внизу, у подъезда, пискнула и щёлкнула дверь.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
