Телефон на стойке был бежевый, старый, с толстым витым шнуром, который кто-то когда-то обмотал синей изолентой у самой трубки. Над кнопками светилось узкое зелёное окошко. Когда звонили из номера, в окошке загорались три цифры.
В ту ночь они загорелись в 3:10. «214».
Кирилл посмотрел на часы над ключницей, потом на телефон. Второй звонок. Третий. Он поднял трубку.
— Ресепшен, добрый вечер. То есть доброй ночи. Слушаю вас.
В трубке молчали. Не так, как молчат, когда связь оборвалась: там была комната. Кирилл слышал, как где-то рядом с аппаратом дышит человек, медленно, будто набирает воздух перед прыжком в холодную воду. Потом раздался сухой шорох. Так шуршит бумага, когда её листают, или мнут, или быстро разглаживают ладонью на столе.
— Алло? Вам что-нибудь нужно?
Вдох. Шорох. Щелчок.
Кирилл ещё секунд десять держал трубку у уха и слушал короткие гудки. Потом положил её, аккуратно, как будто она могла обидеться.
Это была его третья смена в гостинице «Уют».
Гостиница стояла на самом краю города, там, где кончались пятиэтажки и начиналась промзона: склады, гаражные боксы, бетонный забор с колючкой, а за ним краны. Раньше здесь было общежитие ремонтного завода, потом завод закрылся, а здание кто-то купил, перекрасил в персиковый цвет и повесил вывеску. Три этажа, тридцать два номера, в каждом ковролин, две кровати и телевизор на кронштейне. Жили тут командировочные, дальнобойщики, изредка парочки, которым было всё равно, что за окном бетонный забор.
Кириллу был двадцать один год. Он учился на третьем курсе строительного, на заочке, и снимал комнату на двоих с однокурсником в панельке на Садовой. Работу искал такую, чтобы днём можно было спать и сидеть над контрольными. Ночной администратор подошёл идеально: четыре ночи в неделю, с девяти вечера до восьми утра, оклад небольшой, зато можно читать, если никто не заезжает.
Читать ему было что. Над Кириллом висел сопромат. Сопротивление материалов, предмет, про который старшекурсники говорили: «Сдал сопромат, можешь жениться». Кирилл не сдал его уже дважды. Третья попытка стояла на январь, и завкафедрой, сухой седой мужчина в вязаной жилетке, сказал ему в коридоре очень спокойно: «Сомов, третьей комиссии не будет. Или сдаёте, или отчисляетесь». Задачник с эпюрами лежал у Кирилла под стойкой, рядом с журналом заселения, и за три ночи он не решил из него ни одной задачи.
Утром, в без пятнадцати восемь, пришла сменщица. Галина Сергеевна работала в «Уюте» девятый год. Ей было под шестьдесят, она носила очки на цепочке и вязаную кофту цвета гречки, а в сумке у неё всегда лежал термос с чаем и пакет сушек.
— Как ночь? — спросила она, снимая пальто.
— Нормально. Заехал один с фурой, уехал в шесть. — Кирилл помолчал. — Галина Сергеевна, а из двести четырнадцатого ночью звонили. И молчали.
Галина Сергеевна повесила пальто на плечики, одёрнула на нём рукав, и только потом повернулась.
— В три десять? — спросила она.
— Ну да. Откуда вы знаете?
— Знаю, — сказала Галина Сергеевна. — Не бери.
— В смысле, не брать? А если человеку плохо?
— Было бы плохо, сказал бы. — Она села за стойку и придвинула к себе журнал. — Я сначала тоже брала. Недели две. Дышит, шуршит, трубку кладёт. Потом бросила. Позвонит, позвонит и перестанет. Ты ему не мама, Кирюша.
— А кто там живёт?
— Иностранец. Инженер с завода, который за промзоной строят. Третий месяц уже. Тихий, вежливый, платит завод, по счетам никаких вопросов. Уходит после обеда, ночью приходит к трём. Мусора от него почти нет.
— И вы ни разу у него не спросили, зачем он звонит?
Галина Сергеевна посмотрела на Кирилла поверх очков.
— Спросила один раз, — ответила она. — Он поклонился и сказал «спасибо». Вот и весь разговор. Иди спать, у тебя глаза красные.
Кирилл пошёл спать. Но в автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу, всё прокручивал тот шорох. Не газета, решил он. Газета шуршит мягче. Это было что-то плотное и маленькое. Как страницы тонкой книжки.
Горничная Зоя Михайловна была устроена иначе, чем Галина Сергеевна. Она приходила к семи, пока Кирилл ещё сидел за стойкой, ставила в подсобке чайник и, пока он закипал, успевала рассказать всё, что знала, и немножко сверху. Ей было за шестьдесят, она красила волосы в баклажановый цвет и двадцать лет проработала в этом же здании, ещё когда оно было общежитием.
На пятую смену Кирилл сам спросил её про двести четырнадцатый. Зоя Михайловна обрадовалась так, будто ждала этого вопроса с сентября.
— А тебе Галя не говорила? — Она понизила голос, хотя в холле никого не было. — Это ж не он звонит. Это номер.
— Как номер?
— А вот так. Там ещё при общаге телефон сам звонил. Вахтёрша снимет трубку, а там тишина и дышит кто-то. Мастер приходил, провода менял, коробку менял, всё без толку. Говорили, в том номере в семидесятые жил какой-то бухгалтер, который… — Она махнула рукой. — Ну, это я уже не помню. А ты посчитай, сколько тут ночных до тебя было. Трое за год. Ни один дольше зимы не продержался. Кто трубку снимает, тот тут не задерживается, Кирюша. Примета такая.
— Зоя Михайловна, там живой человек живёт. Инженер.
— Живёт, — согласилась Зоя Михайловна. — Хороший мужчина, аккуратный. Постель сам заправляет, представляешь? Я прихожу, а там всё уголком. И бумажки. Всё время бумажки в корзине. Исписанные, мелко-мелко, и не по-нашему. — Она прищурилась. — Может, он шпион.
— Какой шпион, он на стройке работает.
— Вот именно, — многозначительно сказала Зоя Михайловна и пошла за своим чайником.
Про шпиона Кирилл, конечно, не поверил. Про бухгалтера тоже. Но через неделю он поймал себя на том, что в три ноль пять перестаёт читать и смотрит на телефон. И в три десять, как по расписанию, в зелёном окошке загоралось «214».
Он брал трубку каждый раз. Галина Сергеевна, узнав, только вздохнула.
Звонки были одинаковые и всё-таки чуть разные. Иногда в трубке было совсем тихо, только дыхание. Иногда шорох страниц, долгий, как будто человек что-то искал и не мог найти. Однажды Кирилл услышал короткий звук, похожий на начало слова: «Д…» или «З…», а потом сразу щелчок, будто трубку не положили, а уронили на рычаг.
А однажды в трубке кто-то очень тихо и очень старательно сказал: «Из…» И замолчал. Кирилл ждал. Секунд двадцать было слышно, как человек на том конце дышит всё чаще. Потом гудки.
Самого жильца Кирилл теперь видел каждую ночь. Без пяти три у крыльца останавливался белый микроавтобус с заводской стройки, из него выходил невысокий худой мужчина лет тридцати пяти, в синей рабочей куртке, с рюкзаком на одном плече. Он входил, вытирал ноги о коврик дольше, чем нужно, подходил к стойке и слегка кланялся.
— Доб-рой но-чи, — говорил он по слогам, с таким трудом, будто нёс эти два слова на руках.
— Доброй ночи, — отвечал Кирилл. — Двести четырнадцатый?
Мужчина кивал, брал ключ с деревянной грушей и шёл к лестнице. А через десять-пятнадцать минут звонил.
В журнале заселения он значился как NGUYEN VAN THANH, гражданин Вьетнама, представитель подрядчика. Кирилл набрал имя в телефоне и узнал, что Нгуен у вьетнамцев фамилия, причём у очень многих, а звать человека надо по последнему слову. Тхань.
Разгадку ему принесла Зоя Михайловна. Совершенно случайно и совершенно уверенная, что приносит доказательство шпионажа.
— Вот, — сказала она в половине восьмого утра и положила на стойку смятый листок в клетку. — Из корзины. Я не читаю чужое, ты не думай. Он сам сверху лежал.
Листок был вырван из блокнота. Сверху шли строчки на вьетнамском, с чёрточками и крючками над буквами. А ниже тем же аккуратным почерком, латиницей, было написано вот что:
«Dob-ryj ve-cher. Iz-vi-ni-te. Me-nya zo-vut Thanh. Ya in-zhe-ner».
И дальше, ниже, несколько раз, с зачёркиваниями: «Ya ho-chu go-vo-rit po-rus-ski. Ya ho-chu go-vo-rit…»
Кирилл прочитал это вслух, по слогам, как было написано. Зоя Михайловна слушала, приоткрыв рот.
— Это что, по-нашему, что ли?
— По-нашему, — сказал Кирилл. — «Добрый вечер. Извините. Меня зовут Тхань. Я инженер. Я хочу говорить по-русски».
Он вспомнил «Из…» в трубке. «Д…». Шорох тонких страниц. И понял, почему человек звонит не днём, при Галине Сергеевне, а в три часа ночи. В три часа ночи на том конце провода только один сонный студент, и если опозориться перед ним, никто не узнает.
Следующей ночью Кирилл не стал ждать звонка. В три ноль пять он взял со стойки радиотелефон для обхода, поднялся на второй этаж и прошёл по ковровой дорожке до конца коридора. У двери двести четырнадцатого остановился.
Двери в «Уюте» были тонкие, фанерные, ещё с общежития. Из-за этой было слышно, как мужской голос повторяет, медленно, с усилием, одно и то же:
— Доб-рый ве-чер. Доб-рый ве-чер. Из-ви-ни-те…
Потом зашуршали страницы. Потом голос стих, и внутри скрипнула кровать, будто человек сел и собирается с духом. И в этот момент радиотелефон в руке у Кирилла коротко пискнул и засветился. «214».
Дверь открылась.
На пороге стоял Тхань. В футболке, в спортивных штанах, босиком. В одной руке он держал трубку гостиничного телефона, шнур от которой тянулся назад, в комнату, к тумбочке. В другой руке была маленькая книжка в мягкой синей обложке, растрёпанная, с торчащими во все стороны бумажными закладками.
Они смотрели друг на друга. Радиотелефон в руке у Кирилла пискнул ещё раз.
Тхань посмотрел на радиотелефон. Потом на трубку в своей руке. Потом на Кирилла. И покраснел так, как Кирилл никогда не видел, чтобы краснели взрослые мужчины: сразу весь, от шеи до лба.
— Из-ви-ни-те, — сказал он очень тихо. — Из-ви-ни-те. Я… — Он полистал книжку, не нашёл, закрыл её. — Я не… Плохо. Я плохо.
Он медленно положил трубку на рычаг, там, в комнате, и радиотелефон у Кирилла замолчал.
— Ничего, — сказал Кирилл. — Всё нормально. Вы же ничего плохого не делаете.
Тхань смотрел на него беспомощно. Он явно не понял ни слова. Кирилл вдруг сообразил, что говорит быстро, как с однокурсником, глотая половину звуков. Он вздохнул и начал заново, медленно, так же, как было на листке:
— Всё. Хо-ро-шо. Не на-до из-ви-нять-ся.
Тхань моргнул. Потом кивнул, один раз.
— Хо-ро-шо, — повторил он. И вдруг улыбнулся, неуверенно, одним углом рта. — Спасибо. Доб-рой но-чи.
И закрыл дверь.
Кирилл спустился вниз, сел за стойку и до шести утра смотрел в задачник, не видя ни одной эпюры. Ему было неловко, будто он подсмотрел в замочную скважину. Он решил, что звонков больше не будет. Человеку стыдно, он переедет в другой номер, или начнёт ходить мимо стойки, опустив глаза, или попросит завод поселить его в другом месте.
Следующей ночью микроавтобус привёз Тханя в два пятьдесят пять. Тхань подошёл к стойке, поклонился, сказал «доброй ночи», взял ключ и ушёл наверх. Кирилл сидел и смотрел на телефон.
В три десять в зелёном окошке загорелось «214».
Кирилл поднял трубку и не стал говорить «ресепшен». Он сказал:
— Добрый вечер. Я слушаю. Не то-ро-пи-тесь.
В трубке долго дышали. Шуршала бумага. Кирилл ждал и не торопил. Потом голос, тот же, что за дверью, осторожно, как по льду, произнёс:
— Доб-рый ве-чер. Из-ви-ни-те. Ме-ня зо-вут Тхань. Я ин-же-нер.
И замолчал, будто сам не поверил, что дошёл до конца.
— Очень приятно, Тхань, — сказал Кирилл. — Меня зовут Кирилл. Я сту-дент.
— Кир-илл, — повторили в трубке. Пауза, шелест страниц. — Я… хо-чу го-во-рить по-рус-ски.
— Я понял, — сказал Кирилл. — Давайте говорить.
Так у стойки гостиницы «Уют» появилось ночное расписание, о котором не знала ни управляющая, ни завод, ни Галина Сергеевна. В два пятьдесят пять приезжал микроавтобус. В три десять звонил телефон. До без двадцати четыре, иногда до четырёх, Кирилл и Тхань разговаривали.
Сначала это были совсем простые вещи. Как дела. Какая погода. Что Тхань ел на ужин. Что у Кирилла за книжка под стойкой. Тхань готовился к каждому звонку: у него была тетрадь, и в неё он заранее выписывал вопросы латиницей, а Кирилл слышал, как на том конце шуршат страницы, когда Тхань искал следующий. Синяя книжка оказалась русско-вьетнамским разговорником, старым, с пожелтевшими страницами. Тхань купил его в Ханое у букиниста за неделю до командировки и признался в пятую ночь, что до отъезда выучил оттуда ровно тридцать слов. «Сей-час сто, — сказал он с гордостью. — Сто два-дцать».
Про себя он тоже рассказал, постепенно, по кусочку в ночь. Ему тридцать четыре года. Он инженер-наладчик, приехал с оборудованием для завода, который строили за промзоной. На стройке он отвечал за линию, за то, чтобы все станки встали как надо и заработали. С ним приехали ещё двое, но они жили в съёмной квартире в центре, а Тханя поселили в «Уют», потому что отсюда ближе к площадке и потому что он работал во вторую смену, допоздна.
На площадке был переводчик, молодой парень из Москвы. Через него шли все разговоры с русскими бригадами. Но переводчик уезжал в декабре. А в середине декабря была большая планёрка перед пуском линии, на которой Тхань должен был рассказать бригадам весь порядок работ. По-русски.
— Сам, — сказал Тхань. — Без пе-ре-вод-чи-ка. Я хо-чу са-м.
— Почему? — спросил Кирилл. — Можно же попросить другого переводчика.
Тхань долго искал слова. Шуршал разговорником.
— Лю-ди, — сказал он наконец. — Ра-бо-чие. Они смот-рят на ме-ня и ду-ма-ют: он не по-ни-ма-ет. Я по-ни-ма-ю. Я хо-чу, что-бы они слы-ша-ли. От ме-ня.
Кирилл ничего не ответил. Он смотрел на тёмное окно холла, на жёлтые огни кранов за бетонным забором, и думал, что сам ни разу в жизни не решался сказать что-то важное на языке, которого не знает. А этот человек каждую ночь набирал номер, чтобы опозориться перед незнакомым студентом, и каждую ночь не мог. И всё равно набирал снова.
С того разговора Кирилл взялся за дело всерьёз. Он завёл себе отдельную тетрадку, тонкую, в двенадцать листов, и записывал туда ошибки Тханя, чтобы на следующую ночь разобрать. Ошибки были смешные и очень понятные.
— Я е-ду за-вод, — говорил Тхань.
— На завод, — поправлял Кирилл. — Еду куда? На завод. В гостиницу. На работу.
— На за-вод, — повторял Тхань. — По-че-му «на»? За-вод — это дом. Боль-шой дом. В дом я е-ду «в».
— Потому что русский язык так решил, — честно отвечал Кирилл. — Я сам не знаю почему. Просто запоминай.
Тхань смеялся в трубку. Смех у него был тихий и короткий, как будто он всё ещё немного стеснялся смеяться при чужих.
Ещё он путал «спасибо большое» и «большой спасибо», говорил про бригадира «он была», а слово «пожалуйста» произносил так, что оно звучало как «по-жа-лу-ста-а», с длинным хвостом в конце. Самым трудным оказалось «ы». Тхань произносил «мы» как «ми», «вы» как «ви», и однажды минут пятнадцать повторял в трубку «бы-ы, бы-ы, бы-ы», пока Кирилл не посоветовал ему представить, что его несильно ударили в живот. На следующую ночь «ы» получилось. Тхань был в таком восторге, что сказал «вы» раз двадцать подряд, без всякого повода.
Кирилл сам удивлялся, как ему это нравится. Он никогда никого ничему не учил. В школе его самого еле вытянули по русскому на четвёрку. А теперь он по ночам объяснял падежи, рисовал на листке для записей таблицу окончаний, чтобы утром передать её через Зою Михайловну вместе со свежими полотенцами, и ловил себя на том, что к трём часам ночи ждёт звонка сильнее, чем чего-нибудь ещё за всю смену.
А в середине октября всё перевернулось в другую сторону.
В ту ночь Тхань спросил, что за книжка всё время лежит у Кирилла на стойке. Он видел её, когда брал ключ. Кирилл сказал: сопромат. Тхань не знал этого слова. Кирилл попробовал объяснить: ну, балки, нагрузки, как металл гнётся, когда на него давят, где он сломается. Тхань слушал, а потом вдруг сказал медленно, но уверенно:
— Со-про-тив-ле-ние ма-те-ри-а-лов.
— Да! — Кирилл чуть не уронил трубку. — Откуда ты знаешь?
— Я знаю. — Тхань, кажется, улыбался. — Я ин-же-нер. Я сда-вал. Три-на-дцать лет на-зад. На пять.
— Пять — это оценка?
— Пять, — подтвердил Тхань. — Са-мая хо-ро-шая.
Через десять минут он спустился вниз, в тех же спортивных штанах и в куртке поверх футболки, с карандашом за ухом. Сел в кресло для посетителей, придвинул его к стойке и попросил задачник. Кирилл дал.
Объяснял Тхань почти без слов. Слов у него не хватало, и он рисовал. На листке для записей появлялась балка, под ней опоры, сверху стрелки нагрузки, а снизу, вдруг, та самая эпюра, которую Кирилл полтора года не мог понять. Тхань вёл карандашом по линии и говорил: «Тут боль-шо. Тут ма-ло. Тут ноль. По-че-му?» И ждал. И не подсказывал, пока Кирилл сам не отвечал.
— Как бамбук, — сказал Тхань, когда Кирилл в очередной раз запутался. Он взял со стойки деревянную линейку, упёр её концами в два пальца и нажал посередине. Линейка выгнулась дугой. — Где сло-ма-ет-ся?
— Посередине, — сказал Кирилл.
— По-че-му?
И Кирилл вдруг понял почему. Не выучил, а понял, как понимают, что вода мокрая. Он сидел и смотрел на выгнутую линейку, а Тхань смотрел на него, и у обоих было одинаковое выражение лица: так смотрят, когда наконец доходит.
С тех пор ночные разговоры шли в две стороны. Полчаса по-русски, потом Тхань спускался вниз, и полчаса они решали задачи. Иногда Тхань спускался и в четыре, и в пять, если на следующий день у него был выходной. Кирилл заваривал два стакана чая в подстаканниках, которые нашлись в подсобке ещё со времён общежития, а Тхань приносил из номера пачку вьетнамского печенья с кунжутом, от которого крошки летели во все стороны.
Галина Сергеевна узнала обо всём, конечно, через Зою Михайловну. Зоя Михайловна обнаружила на стойке листки с эпюрами и таблицами падежей вперемешку и доложила сменщице, что Кирюша со шпионом по ночам «чертят какие-то схемы». Галина Сергеевна в следующую пересменку долго изучала эти листки через очки.
— Это что? — спросила она наконец и ткнула пальцем в таблицу окончаний.
— Падежи, — сказал Кирилл. — Для Тханя.
— А это?
— Эпюра изгибающих моментов. Для меня.
Галина Сергеевна сняла очки, повесила их на цепочку и посмотрела на Кирилла очень внимательно.
— Значит, всё-таки взял трубку, — сказала она.
— Взял.
— Ну и правильно, — неожиданно сказала Галина Сергеевна и отвернулась к журналу. — Я вот не взяла. А надо было.
Зоя Михайловна, узнав, что никакого призрака в двести четырнадцатом нет и никогда не было, расстроилась по-настоящему. Два дня ходила обиженная. На третий день принесла Тханю банку домашних огурцов, «а то он там одну лапшу ест», и с тех пор каждое утро громко и отчётливо, по слогам, говорила ему «доб-ро-е ут-ро», хотя Тхань уже давно понимал её и без слогов.
В начале декабря Тхань пришёл к стойке не в три, а в половине первого. Микроавтобус привёз его раньше: на площадке шла подготовка к пуску, вторую смену сократили. Он положил на стойку листок, сложенный пополам.
Это был пропуск. Разовый, на площадку строящегося завода, на имя Сомова Кирилла Андреевича, на семнадцатое декабря, с восьми утра.
— Я про-сил на-чаль-ни-ка, — сказал Тхань. Говорил он теперь почти без слогов, медленно, но цельными словами. — Ска-зал: мой друг студент-строитель. Ему надо видеть настоящую конструкцию. Начальник сказал: пусть приходит, только в каске.
— Семнадцатое, — сказал Кирилл. — Это же…
— Планёрка, — кивнул Тхань. — Я буду говорить. Сам. Ты придёшь?
Кирилл пришёл. Семнадцатого после ночной смены он не поехал домой спать, а пешком прошёл вдоль бетонного забора до проходной, получил каску, оранжевый жилет и сопровождающего, пожилого мастера с прокуренными усами. Мастер провёл его по площадке, показал фермы перекрытия, колонны, узлы, и Кирилл впервые в жизни увидел своими глазами то, что полтора года видел только на картинках в задачнике. Балки над головой были огромные, серые, с рядами болтов, и он смотрел на них, задрав голову, и мысленно рисовал под каждой эпюру.
Планёрка была в девять, в новом цеху, где пахло краской и холодным бетоном. Народу собралось человек сорок: монтажники, электрики, наладчики, бригадиры, все в касках и куртках. Они стояли полукругом, переговаривались, кто-то зевал. Переводчик в этот раз стоял в стороне, у стены, скрестив руки. Перед полукругом поставили стол, на столе ноутбук, над столом повесили большую схему линии.
Тхань вышел к столу. Кирилл стоял в последнем ряду, рядом с мастером.
— Доброе утро, — сказал Тхань.
Сказал громко. Без слогов.
Полукруг затих не сразу. Кто-то в первом ряду переглянулся с соседом. Кто-то хмыкнул.
— Меня зовут Нгуен Ван Тхань. Я инженер-наладчик. Сегодня я расскажу порядок пуска линии. Если непонятно, спрашивайте. Я отвечу.
Дальше он говорил двадцать минут. По схеме, пункт за пунктом: какая бригада за какой узел отвечает, в каком порядке запускать секции, где стоять при пробном пуске, что делать, если сработает защита. Он говорил медленно, иногда останавливался и подбирал слово. Один раз, на слове «последовательность», запнулся всерьёз, начал его дважды и оба раза не дошёл до конца. Поднял глаза и нашёл в последнем ряду Кирилла. Кирилл одними губами, по слогам, сказал: «по-сле-до-ва-тель-ность». Тхань кивнул и сказал его целиком. И дальше пошёл ровно.
Когда он закончил, бригадир монтажников, грузный мужчина в каске, исписанной маркером, поднял руку.
— А если на третьей секции давление не выйдет в норму за пять минут? Ждать или глушить?
— Глушить, — сказал Тхань, не задумавшись ни на секунду. — Сразу. Потом звонить мне. Я приду.
Бригадир кивнул и повернулся к соседу.
— Нормально объясняет, — сказал он вполголоса, но Кирилл услышал. — Понятнее, чем через переводчика.
После планёрки Тхань повёл Кирилла в заводскую столовую. Это была временная столовая, в двух сдвоенных бытовках, с раздаточным окном и длинным столом. Тхань взял поднос, встал в очередь, и когда дошла его очередь, сказал раздатчице в белом колпаке, не заглядывая ни в какую бумажку:
— Здравствуйте. Будьте добры, два борща, две котлеты с пюре и два компота. Пожалуйста.
Раздатчица, не поднимая глаз, шлёпнула на тарелки пюре. Для неё это был обычный заказ, каких сто за день. А Тхань стоял с подносом и улыбался во весь рот, и Кирилл понял, что за три месяца в России тот впервые заказал себе еду, ни разу не показав пальцем.
Пуск линии прошёл через неделю. Без происшествий, на третьей секции давление вышло в норму за две минуты.
Сопромат Кирилл сдал в двадцатых числах января. Экзаменатором был тот самый завкафедрой в вязаной жилетке. Он дал Кириллу задачу на балку с двумя опорами, и Кирилл решил её за пятнадцать минут, а потом, когда завкафедрой спросил, откуда у него такая уверенность, взял со стола линейку, упёр её концами в два пальца и нажал посередине. Завкафедрой посмотрел на выгнутую линейку, потом на Кирилла, и поставил «хорошо». Кирилл потом считал, что это была лучшая четвёрка в его жизни.
Той же ночью, в три десять, телефон на стойке «Уюта» зазвонил. В зелёном окошке горело «214». Кирилл поднял трубку.
— Добрый вечер, — сказал Тхань. Ни шороха бумаги, ни пауз. — Ну? Сколько?
— Четыре, — сказал Кирилл.
На том конце помолчали.
— Не пять, — сказал Тхань строго. А потом засмеялся, уже не тихо, во весь голос. — Ладно. Хорошо. Я иду вниз. Ставь чай.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
