Взгляд из-под потолка
В первый раз Тимофей Ильич Пряхин почувствовал его спиной. Было без двадцати три, вторая неделя ноября, котлы гудели ровно, на улице сыпала мелкая крупа и шуршала по жестяному козырьку над дверью. Он сидел за столом у окна, пил чай из литровой кружки и разгадывал кроссворд из прошлогодней газеты, которую кто-то из сменщиков оставил в ящике. Слово из шести букв, «ночная птица», никак не шло. И вдруг стало неуютно, как бывает в автобусе, когда кто-то сзади долго смотрит тебе в затылок.
Тимофей Ильич обернулся. Котельная была пустая и тёплая, пахла горячим железом и пылью. Два котла, трубы в серебристой обмотке под потолком, вдоль стены широкий оцинкованный короб вентиляции, а над железной дверью узкая щель фрамуги, которую ещё летом забили фанеркой, да неплотно. Никого.
Он хотел уже повернуться обратно к кроссворду, когда увидел глаза. Два жёлтых круга, совсем близко друг к другу, на самом краю короба, там, где он упирался в стену над дверью. Они не мигали. Просто висели в полумраке и смотрели прямо на него.
— Ну, здравствуй, — сказал Тимофей Ильич вслух, сам не зная кому.
Глаза не шевельнулись. Он взял со стола фонарик, щёлкнул кнопкой, и луч упёрся в серый бок короба. Пусто. Только пыль кружилась в свете, да где-то за стеной тикала труба, остывая на сквозняке.
Тимофею Ильичу пятьдесят восемь лет. Тридцать из них он отработал механиком на леспромхозе, а когда леспромхоз закрыли, выучился на оператора газовой котельной. Котельная стоит на пригорке за школой: кирпичная коробка с высокой трубой, два котла, насосы, щит управления. Отсюда греются школа, детский сад, амбулатория и три двухэтажных дома на Лесной. С октября по май здесь круглые сутки кто-нибудь есть, сутки через трое.
Он не из пугливых, в лесу видал и лося, и медведицу. Но эти глаза над дверью не отпускали до утра. Он ещё дважды светил на короб. Оба раза пусто.
В восемь его сменила Зоя Михайловна Кукушкина. Она вошла, отряхнула снег с платка, поставила на стол банку с квашеной капустой и посмотрела на Тимофея Ильича внимательно.
— Ты чего такой? Не спал?
— Тут кто-то живёт, Зоя, — сказал он. — Наверху, на коробе.
— Кто?
— Не знаю. Глаза жёлтые. Смотрит.
Зоя Михайловна подняла голову к потолку, посмотрела на короб, на щель над дверью, на трубы. Хмыкнула.
— Кошка, — сказала она уверенно. — Через фрамугу залезла, там же фанерка болтается. Холодно на улице, вот и пришла греться. У нас в восемьдесят каком-то на ферме три зимы кошка в калориферной жила. Тоже глаза светились, весь коровник боялся.
— А почему не вылезает?
— А зачем ей к тебе вылезать? — удивилась Зоя Михайловна. — Ты для неё кто? Мужик с фонарём. Я бы тоже не вылезла.
Кошка или крыса
Через три дня глаза видела уже Зоя Михайловна. На своей смене, в начале двенадцатого ночи, когда она выключила верхний свет и оставила одну лампу над щитом. Она рассказывала об этом Тимофею Ильичу утром, наливая ему чаю, и голос у неё был довольный, как у человека, который оказался прав.
— Сидит, — сказала Зоя Михайловна. — На самом краешке. Я ей «кис-кис», а она головой так, вверх-вниз. Будто кланяется. Я колбаски кусочек положила на табуретку у двери. Утром колбаса на месте.
— Значит, не кошка, — сказал Тимофей Ильич.
— Значит, сытая кошка, — отрезала Зоя Михайловна.
Колбаса пролежала на табуретке ещё два дня, засохла, и её выбросили. Зато на полу под коробом стали появляться странные штуки. Серые катышки размером с половину пальца, плотные, сухие, будто кто-то скатал в комок шерсть с мелкими косточками. Тимофей Ильич поднял один, повертел, понюхал и ничего не понял.
Начальник участка Аркадий Семёнович Брыкин приехал в котельную в пятницу, как всегда, после обеда. Посмотрел журнал, проверил давление, постучал пальцем по манометру и уже собирался уходить, когда Зоя Михайловна, не удержавшись, рассказала ему про гостя. Аркадий Семёнович слушал, задрав голову к потолку. Потом нагнулся, посмотрел на серые катышки у стены и помрачнел.
— Какая кошка, Зоя Михайловна, — сказал он. — Это крыса. Крупная. Помёт видите? И глаза у крыс в темноте светятся, это все знают. Они по вентиляции ходят, им тут рай: тепло, сухо, школа рядом со столовой. Расплодятся, начнут проводку грызть, а у нас газ. Понимаете, чем это кончится?
— Крыса жёлтыми глазами не смотрит, — сказал Тимофей Ильич.
— Это вам в темноте показалось, что жёлтыми, — ответил Аркадий Семёнович. — Ночью у всех глаза жёлтые.
В понедельник он привёз два пластиковых контейнера с приманкой от грызунов, синие гранулы в бумажных пакетиках, и сам поставил их под коробом, у стены. Велел не трогать и через неделю доложить. Зоя Михайловна поджала губы, но спорить не стала. Тимофей Ильич тоже промолчал. Только вечером, заступив на смену, долго сидел и смотрел то на синие контейнеры, то на тёмный край короба над дверью.
Глаза появились в половине первого. Тимофей Ильич медленно, стараясь не скрипеть стулом, поднялся, взял фонарик, подставил к стене стремянку и полез. На третьей ступеньке он был почти вровень с коробом. Он включил свет, но не прямо, а чуть в сторону, на стену, чтобы не ослепить.
И увидел.
На краю оцинкованного короба, вплотную к кирпичной стене, сидел комок перьев размером с хороший кулак. Круглый, плотный, буро-серый, весь в мелких белых крапинах, будто его присыпали мукой. Ушей нет. Голова широкая и плоская, а над жёлтыми глазами две белые полоски, как сдвинутые брови. От этого вид у гостя был такой строгий и недовольный, что Тимофей Ильич чуть не извинился.
Комок посмотрел на него, присел, вытянулся, снова присел и дважды качнул головой вверх-вниз. Ровно так, как рассказывала Зоя Михайловна. Кошки так не делают. Крысы тоже.
— Вот ты, значит, какой, — шёпотом сказал Тимофей Ильич. — Ночная птица. Шесть букв.
Звонок в районный центр
Сова. Это было ясно даже ему, хотя из всех птиц он уверенно различал только ворону, сороку и глухаря. Но сова маленькая, несерьёзная, и что ей делать в котельной среди газовых котлов, он не понимал.
Он слез со стремянки, взял оба синих контейнера, вынес в тамбур и запер в железном шкафу с запасными прокладками. Если Аркадий Семёнович спросит, решил он, скажет как есть.
Утром Тимофей Ильич не поехал домой. Дождался, пока Зоя Михайловна примет смену, и рассказал ей про брови и про то, как гость кланяется. Зоя Михайловна слушала, прижав ладонь к щеке.
— Совушка, — сказала она наконец. — Ну надо же. А я ей колбасу.
— Надо у кого-то спросить, — сказал Тимофей Ильич. — Чем кормить, не замёрзнет ли, не опасно ли ей тут. Котлы всё-таки.
Внучка Зои Михайловны училась в районном центре и как-то рассказывала, что в тамошнем краеведческом музее есть женщина, которая всю жизнь занимается птицами. Номер нашёлся к обеду.
Женщину звали Нина Сергеевна Ракитина. Голос у неё был спокойный и быстрый. Она дослушала про жёлтые глаза, про белые брови и про поклоны, задала три вопроса подряд (какого размера, есть ли на голове «ушки», какого цвета пятна на спине) и вдруг сказала:
— Ничего не трогайте. Слышите? Совсем ничего. И если у вас там стоит отрава от мышей или крыс, уберите её сегодня же, прямо сейчас.
— Уже убрал, — сказал Тимофей Ильич. — Ночью ещё.
В трубке помолчали.
— Вы молодец, — сказала Нина Сергеевна. — Я приеду в субботу. Утренним автобусом.
Она приехала в субботу, в десятом часу, в зелёной куртке и резиновых сапогах, с рюкзаком и маленьким биноклем на шее. Невысокая, лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой. В котельной в тот день собрались все: Тимофей Ильич, который пришёл в свой выходной, Зоя Михайловна, которая была на смене, и Аркадий Семёнович, которому позвонили и сказали, что из района едет специалист. Он стоял у двери в пальто и смотрел недоверчиво.
Нина Сергеевна сначала ничего не говорила. Прошлась вдоль стены, нагнулась, собрала в ладонь несколько серых катышков с пола, разломила один ногтем. Внутри были крошечные белые косточки и серая шерсть.
— Погадки, — сказала она. — Совы глотают мышь целиком, а всё, что не переварилось, шерсть и кости, потом отрыгивают вот таким комочком. Это не помёт, Аркадий Семёнович. Крысы так не умеют.
Аркадий Семёнович кашлянул и ничего не ответил.
Потом она забралась на стремянку, медленно, без фонаря, только подняла голову над краем короба. Постояла там минуты две. Спустилась, и лицо у неё было такое, какое бывает у людей, получивших хороший подарок.
— Домовый сыч, — сказала Нина Сергеевна. — Вам очень повезло. Я его в нашем районе последний раз видела лет шесть назад.
— Сыч, — повторил Тимофей Ильич. — Три буквы. А я шесть искал.
— Сыч, — повторила Зоя Михайловна. — Это который «сидит как сыч»?
— Он самый. Сидит и смотрит. Хмурый, нелюдимый, вечно недовольный, так про людей говорят. А на самом деле это он так выглядит из-за бровей. Характер у него вполне ничего.
Чем живёт сыч
Нину Сергеевну усадили за стол, налили чаю, Зоя Михайловна достала из сумки пирожки с капустой. Нина Сергеевна грела руки о кружку и рассказывала, а все трое слушали так, как, наверное, в школе не слушали никого.
Домовый сыч, объяснила она, птица маленькая, сантиметров двадцать с небольшим в длину, весит граммов сто семьдесят, примерно как пачка сливочного масла. Глаза у него ярко-жёлтые, а над ними белёсые брови, отсюда и вечное сердитое выражение. Ушей из перьев, как у филина или ушастой совы, нет, голова круглая и плоская. А то, что он приседает и качает головой, когда на него смотрят, так он делает, когда насторожен: прикидывает расстояние и решает, опасен ли ты.
— Он вам кланялся, Зоя Михайловна, — сказала Нина Сергеевна. — Но не из вежливости. Он вас изучал.
— А почему он здесь? — спросил Тимофей Ильич. — Это же не лес.
— Потому что он не лесная птица, — ответила Нина Сергеевна. — Домовый он не просто так. Он издавна селится рядом с человеком: на чердаках, в сараях, в старых фермах, в развалинах, на колокольнях. В тёплые края не улетает, живёт оседло, всю зиму там же, где летом. А зима для него самое трудное время. Снег глубокий, мышей под ним не достать, мороз. Вот он и ищет, где тепло и где есть еда. А у вас, я так понимаю, мыши водятся.
— Водятся, — признала Зоя Михайловна. — Из-за школьной столовой. Мы им ловушки ставим, а толку нет.
— Ну вот, — сказала Нина Сергеевна. — У вас для него и тепло, и столовая. Он, наверное, через ту щель над дверью и ходит. Ночью вылетает на охоту, к утру возвращается. Отсюда и погадки.
Аркадий Семёнович впервые за всё утро подал голос.
— А отрава-то почему нельзя? Он же не будет её есть.
— Он не будет, — сказала Нина Сергеевна. — Её съест мышь. А мышь съест он. Отравленная мышь ещё долго бегает, она медленная, её поймать легко. Совы от этого гибнут чаще, чем от мороза. Во многих областях средней полосы домовый сыч в Красной книге, в Подмосковье тоже. Его и так мало осталось. Поэтому никакого яда. Ни здесь, ни возле котельной.
Аркадий Семёнович снял шапку, повертел её в руках и надел обратно.
— Понял, — сказал он. — Тимофей Ильич, контейнеры где?
— В шкафу, — сказал Тимофей Ильич. — На щеколде.
— Отдадите мне. Я в гараж увезу.
Новые порядки
Перед отъездом Нина Сергеевна дала им несколько советов, и Тимофей Ильич записал их на обороте того самого кроссворда. Не лазить к птице и не светить ей в глаза. Не кормить с рук и не прикармливать колбасой, сыч не ест ни хлеб, ни колбасу. Оставить ему открытым путь на улицу, иначе он не сможет охотиться. Не хлопать дверью. Не ставить мышеловки в тех углах, где он охотится, чтобы он сам не попал. И не огорчаться, если однажды он исчезнет: он вольная птица, и котельная для него не дом, а зимняя квартира.
— Сколько он у нас пробудет? — спросила Зоя Михайловна, провожая её до автобуса.
— До весны, если ему понравится, — сказала Нина Сергеевна. — А может, и дольше. Звоните, если что-то будет.
Она уехала, а в котельной началась другая жизнь.
Первым делом Тимофей Ильич снял с фрамуги болтавшуюся фанерку. Выпилил новую, поуже, и прибил её так, чтобы сверху оставалась щель в ладонь. Снегу не наметёт, а птица пролезет. Зоя Михайловна посмотрела, одобрила и велела ещё подложить старое полотенце на подоконник под фрамугой, «чтобы ему мягко было садиться». Полотенце положили.
Железная дверь котельной закрывалась с таким грохотом, что его было слышно в школе. Всю жизнь все к этому привыкли и не замечали. Теперь Тимофей Ильич каждый раз придерживал её рукой до самого конца. Через неделю Аркадий Семёнович привёз из гаража старый дверной доводчик и рулон войлока. Сам прикрутил доводчик, сам набил войлок по краю косяка. Работал молча, сопя, а когда закончил, закрыл дверь и прислушался. Дверь прошелестела и встала на место, как в библиотеке.
— Ну вот, — сказал Аркадий Семёнович. — А то бьёт как пушка. Людям же тоже неприятно.
Про людей он раньше не думал ни разу за двенадцать лет.
Свет тоже поменяли. Лампу над дверью, яркую, белую, в железной сетке, Тимофей Ильич выкрутил и поставил вместо неё жёлтую, слабую, на сорок ватт. Для работы хватало света над щитом и над котлами, а угол с коробом остался в мягком полумраке. Радио, которое Зоя Михайловна по ночам слушала вполголоса, она сама выключала к полуночи. «Он на охоту собирается, а тут песни», — объясняла она.
Сыч жил своей жизнью и на людей обращал внимания не больше, чем на котлы. Днём он сидел на краю короба вплотную к стене, нахохлившись, круглый, как варежка, иногда задремывал, прикрыв один глаз. В сумерках оживал: переминался, вытягивал шею, вертел головой почти задом наперёд. А потом мягко, без единого звука, слетал к фрамуге и исчезал. Тимофей Ильич впервые увидел, как он летит, на третьей неделе. Ни шороха, ни хлопка крыльев, только тень мелькнула над дверью, будто кто-то махнул платком.
Возвращался сыч под утро. Иногда с добычей в лапах, и тогда садился на свой край и долго возился. Иногда пустой.
— Пустой, — говорила Зоя Михайловна, сдавая смену. — Не поймал никого. Снег, видишь, какой.
В декабре навалило по пояс, ударили морозы под тридцать. Сыч стал возвращаться пустым всё чаще. Тимофей Ильич извёлся и снова позвонил Нине Сергеевне.
— Мышь можно, — сказала она. — Только обычную, не отравленную. Из простой мышеловки. Положите на то место, куда он садится, на подоконник. Сам возьмёт. Только не каждый день, а когда совсем плохо, чтобы он не разучился охотиться.
Мышей в самой котельной ловить было нельзя: это были охотничьи угодья сыча. Мышеловки поставили в кладовке школьной столовой, договорившись с поварихой. А потом в дело вступила Мурка.
Мурка была кошкой Зои Михайловны. Пожилая, трёхцветная, с рваным ухом, она всю жизнь ловила мышей в сарае и складывала их на крыльце в рядок, как подарки. Раньше Зоя Михайловна ругалась и заметала их веником. Теперь стала собирать в баночку из-под майонеза и приносить на смену.
— Мурка для твоего сыча работает, — сказала она Тимофею Ильичу, ставя баночку на стол. — Сверхурочно. Пусть начальник ей премию выпишет.
Мышей клали на полотенце под фрамугой, когда сыч улетал. Утром их не было. Зоя Михайловна завела в тетрадке отдельную графу и отмечала, чья мышь, её Мурки или столовой, и спорила с Тимофеем Ильичом, чьи сыч берёт охотнее. По её подсчётам выходило, что Муркины.
Кладовая за коробом
В середине января Тимофей Ильич полез на стремянке менять перегоревшую лампу над котлом и случайно заглянул за дальний конец вентиляционного короба, туда, где он уходил в стену. Там, в узкой щели между жестью и кирпичом, лежали рядком четыре мыши. Аккуратно, одна к другой, хвостами в одну сторону.
Он спустился и позвонил Нине Сергеевне в третий раз.
— Это кладовая, — сказала она, и он услышал, что она улыбается. — Сычи делают запасы. Поймает лишнее, спрячет в дупло или в щель, а в плохую ночь съест. Значит, у него сейчас всё хорошо. Даже лишнее есть. Не трогайте его кладовую, он про каждую мышь помнит.
Вечером Тимофей Ильич пересказал это Зое Михайловне. Она слушала, качала головой и наконец сказала:
— Хозяйственный. Как мой дед. Тот тоже по углам заначки делал, от бабки прятал.
К концу января сыч перестал прятаться от людей. Он по-прежнему не подпускал близко и не садился ниже короба, но больше не замирал, когда кто-то входил. Он поворачивал голову, смотрел, приседал, кивал два раза и отворачивался, как будто сверял гостя по списку. Аркадий Семёнович, который теперь приезжал в котельную не по пятницам, а когда получалось, однажды поймал себя на том, что, войдя, первым делом поднял голову к коробу, а уже потом посмотрел на манометры.
— Здорово, жилец, — сказал он вполголоса.
Сыч присел и кивнул.
Аркадий Семёнович ничего не сказал, но Тимофей Ильич видел, как у него дёрнулся уголок рта.
Весна
В марте сыч стал разговорчивым. Раньше он молчал всю зиму, а теперь по вечерам, перед тем как вылететь, садился у фрамуги и коротко, жалобно вскрикивал: «кьюв, кьюв», будто кого-то спрашивал. Зоя Михайловна в первый раз решила, что это скрипит доводчик, и пошла его смазывать.
Однажды в начале апреля, стоя ночью на крыльце, Тимофей Ильич услышал, как ему ответили. Откуда-то из-за школы, со стороны речки, тем же голосом, только чуть выше.
Он вернулся в котельную и долго сидел, не включая чайник.
— Невесту зовёт, — сказала Зоя Михайловна, когда он утром рассказал ей. — Весна. Что ж ты хотел.
Нина Сергеевна по телефону подтвердила почти то же самое, только научными словами. Весной у сычей пары, они кричат друг другу и даже поют дуэтом. Гнездятся в дуплах старых деревьев, в щелях старых построек, в каменных грудах. Яиц обычно три-пять. А котельная, с гулом и людьми, для гнезда не годится.
— Он уйдёт, — сказала Нина Сергеевна. — Будьте к этому готовы. Но далеко не денется. Сычи держатся своей территории всю жизнь.
Он ушёл в двадцатых числах апреля. Тимофей Ильич заступил вечером на смену, поднял голову к коробу, а край был пустой. Сыч не вернулся ни утром, ни через день, ни через неделю. Кладовая за коробом тоже опустела. Последних мышей он, видно, забрал с собой или доел перед дорогой.
В середине мая, когда пять дней подряд среднесуточная температура держалась выше восьми градусов, котельную, как положено, остановили. Котлы погасили, насосы выключили, и в кирпичной коробке на пригорке впервые за полгода стало совсем тихо. Начался летний ремонт: прочистка, опрессовка, покраска. Тимофей Ильич красил трубы в тот угол, где был короб, и всё время поглядывал наверх.
Полотенце с подоконника он так и не убрал. И фрамугу не закрыл до конца. Аркадий Семёнович, проверяя ремонт, заметил щель, посмотрел на Тимофея Ильича и ничего не сказал.
Летом Тимофей Ильич один раз дошёл вдоль речки до старых дуплистых ив у брошенной фермы. Постоял, послушал и повернул домой: Нина Сергеевна говорила, что в гнездовое время сычей лучше не беспокоить.
Зоя Михайловна съездила к внучке в район и привезла от Нины Сергеевны привет и новость: молодые сычи расселяются недалеко, редко дальше двадцати километров, а живут такие птицы до шестнадцати лет.
— Так что жди, — сказала Зоя Михайловна. — Твой жилец ещё вернётся. Может, и с детьми.
— Не вернётся, — сказал Тимофей Ильич. — Что он, дурак, у котлов зимовать.
Но фрамугу так и не закрыл.
Четыре глаза
Отопительный сезон в тот год начался поздно: сентябрь выдался тёплым, и котлы разожгли только девятого октября. Тимофей Ильич заступил в первую ночную смену после пуска. Котельная оживала: гудело пламя, тикали остывшие за лето трубы, пахло горячей краской. Он обошёл котлы, проверил давление, записал всё в журнал и сел за стол.
Чай остыл. Он сидел, смотрел на тёмный край вентиляционного короба над дверью и сам над собой посмеивался.
В начале второго стало неуютно, как в автобусе, когда кто-то сзади долго смотрит тебе в затылок.
Тимофей Ильич медленно поднял голову.
Из полумрака над дверью на него смотрели жёлтые глаза. Две пары. Одна на старом месте, на самом краю короба, вплотную к кирпичу. Вторая чуть дальше, где короб уходил к потолку.
Он не стал вставать. Даже за фонарём не потянулся. Сидел и смотрел, и боялся моргнуть, как будто от этого что-то могло исчезнуть.
Ближняя пара глаз шевельнулась. Птица присела, вытянулась, снова присела и дважды качнула головой вверх-вниз. Так, как кивала ему всю прошлую зиму.
Дальняя пара не шелохнулась. Только смотрела, строго и недоверчиво, из-под белых бровей.
— Здравствуй, — сказал Тимофей Ильич, и голос у него сел. — И тебе здравствуй.
Утром он позвонил Нине Сергеевне раньше, чем Зоя Михайловна успела снять платок. Нина Сергеевна приехала в субботу и полчаса простояла на стремянке, почти не дыша.
— Пара, — сказала она, спустившись. — Сычи часто держатся парой круглый год, иногда всю жизнь. Ваш свою половину к вам привёл. Или она его, это уж они сами разберутся. Самца от самки на глаз не отличить, они одинаковые.
— Как это не отличить? — возмутилась Зоя Михайловна. — Наш вон кланяется. А эта сидит, как сыч.
— Так она и есть сыч, — сказала Нина Сергеевна, и все засмеялись.
Аркадий Семёнович приехал в тот же день к вечеру. Постоял у двери, задрав голову, посчитал глаза, потом молча вышел. Дверь за ним прошелестела и встала на место. Через двадцать минут он вернулся из дома с пакетом, достал оттуда второе полотенце, синее, махровое, и сам положил его рядом с первым на подоконник под фрамугой.
— Чтобы обоим было мягко садиться, — сказал он, ни на кого не глядя.
Зоя Михайловна вечером принесла на смену баночку из-под майонеза. Мурка за лето не разучилась.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
