Кормушка на пятом этаже
Кормушку Виктор Степанович Лапин сколотил за один вечер, в первых числах ноября. Обрезки фанеры остались от антресоли, которую он перебирал ещё летом, планка нашлась на балконе, шурупы в банке из-под кофе. Получился неглубокий поддон с бортиком и козырьком, чтобы снег не засыпал корм. Виктор Степанович покрыл её олифой, подождал, пока высохнет, и в субботу утром прикрутил снаружи к оконной раме на кухне, на двух уголках.
Кухня у Лапиных на пятом этаже девятиэтажки, окно выходит во двор, на тополя и детскую площадку. Дом панельный, восемьдесят седьмого года, подъезд второй, квартира восемнадцатая. Виктору Степановичу шестьдесят семь, тридцать пять лет он отработал наладчиком станков на заводе, руки у него без дела не сидят, и жена знает это лучше всех.
— Витя, ну пятый этаж же, — сказала Нина Андреевна, стоя в дверях кухни с полотенцем. — Кто к тебе сюда полезет? Голуби разве. Потом будешь их с подоконника гонять.
— Посмотрим, кто полезет, — ответил Виктор Степанович и насыпал в поддон горсть семечек из кулька, который стоял у неё на холодильнике.
— Это мои семечки! — засмеялась Нина Андреевна. — Я их к сериалу жарила.
— Птицам нужнее, — сказал он.
Неделю к кормушке никто не прилетал. Виктор Степанович каждое утро ставил чайник и косился в окно. Семечки лежали нетронутые, на третий день их присыпало сырым снегом, на пятый он высыпал размокшее в ведро и насыпал свежих. Добавил хлебных крошек от батона. Нина Андреевна делала вид, что ничего не замечает, но однажды за ужином спросила, как поживает «птичья столовая», и он понял, что она тоже смотрела.
На восьмой день прилетели синицы. Сначала две, потом сразу четыре. Желтогрудые, с чёрной полоской посреди груди, словно галстук, с белыми щеками и чёрной шапочкой. Они не садились надолго: хватали семечку, отлетали на ветку тополя, держали её лапками и долбили, потом возвращались за следующей. Виктор Степанович стоял у окна с кружкой и боялся пошевелиться.
— Нин, — позвал он вполголоса. — Иди-ка сюда. Только тихо.
Нина Андреевна подошла в тапочках, встала у него за плечом и долго молчала.
— Ишь ты, — сказала она наконец. — Нашли всё-таки.
Почтальон
Через две недели одна из синиц стала выделяться. Крупнее остальных, с особенно широким чёрным галстуком, который доходил ей до самого хвоста. А в правом крыле у неё было одно белое пёрышко, совсем маленькое, но заметное, когда она складывала крылья. Виктор Степанович узнавал её сразу. Она прилетала первой и уходила последней, и других синиц от кормушки отгоняла, растопырив крылья и раскрыв клюв.
А в последнюю неделю ноября она начала стучать.
Первый раз это случилось в половине восьмого утра. Виктор Степанович брился в ванной и услышал с кухни тихое, частое «тук-тук-тук», будто кто-то стучал по стеклу ногтем. Он вышел, держа бритву в руке, и увидел её. Синица с белым пёрышком сидела на краю пустой кормушки и била клювом в оконное стекло. Три удара, пауза, ещё три. Посмотрела на него через стекло боком, одним глазом, и снова постучала.
Кормушка была пустая. Вчера вечером он забыл подсыпать.
— Нина! — крикнул Виктор Степанович в комнату. — Нина, иди посмотри, меня требуют!
Нина Андреевна пришла, увидела, как он, в майке и с пеной на одной щеке, открывает окно и сыплет семечки, а синица отлетает на ветку и ждёт, и смеялась так, что пришлось сесть на табуретку.
— Всё, Витя, — сказала она, вытирая глаза. — Завели тебя. Теперь ты у неё на службе.
С того утра так и повелось. Если к утру кормушка оставалась пустой, синица с белым пёрышком прилетала и стучала. Не один раз, а настойчиво, с перерывами, минут по десять, пока кто-нибудь не подходил к окну. Если корм был, она ела молча.
— Как почтальон, — сказал он жене. — Стучит и ждёт, пока откроют.
— Почтальон дважды звонит, — поправила Нина Андреевна. — Кино такое было.
— А этот три раза стучит, — ответил Виктор Степанович. — Значит, Почтальон.
Так синицу и назвали.
Сосед снизу
Первым на стук пожаловался Борис Ефимович Гущин из четырнадцатой квартиры, прямо под Лапиными. Они столкнулись у лифта в начале декабря: Виктор Степанович шёл за хлебом, Борис Ефимович возвращался с рынка с сумкой на колёсиках. Ему было за семьдесят, всю жизнь он водил электрички, вставал по будильнику в четыре утра и на пенсии так и не отвык просыпаться рано. Зато полюбил тишину, а в подъезде знали, что тишину эту лучше не трогать.
— Виктор Степанович, — сказал Борис Ефимович, нажимая кнопку лифта так, будто она была в чём-то виновата. — Что у вас там по утрам стучит? Гвозди забиваете?
— Какие гвозди, Борис Ефимович, — растерялся Виктор Степанович. — Ничего не забиваю.
— Каждое утро, — продолжал сосед, не слушая. — Тук-тук-тук. Я лежу и считаю. Сначала у меня как будто, потом сверху. Батарею, что ли, простукиваете?
Виктор Степанович хотел объяснить, но вдруг почувствовал себя глупо. Взрослый мужик, бывший наладчик шестого разряда, а под окном у него синица, и он перед ней по утрам в майке бегает. Он пробормотал что-то про ремонт рамы и про то, что скоро закончит. Борис Ефимович покачал головой и уехал на свой четвёртый этаж.
Дома Виктор Степанович рассказал об этом жене.
— Так и сказал бы, что синица, — пожала плечами Нина Андреевна. — Чего стесняться.
— Засмеёт, — буркнул Виктор Степанович. — Он и так на меня косо смотрит с тех пор, как я перфоратором в воскресенье работал.
— Это было четыре года назад, Витя.
— Он помнит, — твёрдо сказал Виктор Степанович.
Что нельзя синице
Вечером позвонила внучка Даша. Она училась в другом городе на биологическом, на третьем курсе, и по воскресеньям звонила деду с бабушкой по видео. Виктор Степанович держал телефон перед собой на вытянутой руке, Нина Андреевна заглядывала сбоку.
— Дед, а что у тебя за кормушка? — спросила Даша, когда бабушка всё ей выложила. — Покажи.
Он повернул телефон к окну. Было уже темно, но под фонарём кормушку было видно, и в ней остатки семечек и хлебных крошек.
— Так, — сказала Даша голосом, каким, наверное, будет когда-нибудь разговаривать со студентами. — Дед, семечки какие?
— Обычные. Бабушкины.
— Жареные?
— Ну а какие ещё, — сказала Нина Андреевна. — Я их на сковородке, с солью немножко.
Даша вздохнула.
— Бабуль, вот этого им как раз нельзя. Ни жареного, ни солёного. Синицы маленькие, большая синица весит граммов двадцать, меньше пачки чая. Им соль вредна, а в жареных семечках масло горелое. Нужны сырые семечки подсолнечника, нежареные и несолёные. И сало, только несолёное, кусочком, на верёвочке или в сеточке. А хлеб уберите. Чёрный особенно, он у них в зобу киснет. Белый подсохший можно воробьям и голубям, а синицам он ни к чему.
Виктор Степанович смотрел на внучку и чувствовал, как у него горят уши.
— Я ж хотел как лучше, — сказал он.
— Дед, ты всё правильно сделал, что начал, — сказала Даша мягче. — Только теперь главное не бросать. Если уж начал кормить, то до весны. Они привыкают к кормушке, рассчитывают на неё. Зимой день короткий, им надо за световой день наесться так, чтобы ночь пережить. Пустая кормушка в мороз для них хуже, чем никакой.
— А стучит она зачем? — спросила Нина Андреевна. — Это ж она нам знак подаёт, выходит?
Даша засмеялась.
— Бабуль, синицы очень сообразительные. Большие особенно. Вы про английские бутылки с молоком не слышали?
— Не слышали, — признался Виктор Степанович.
— В Англии молоко развозили по домам и оставляли у порога, в бутылках с крышками из фольги, — стала рассказывать Даша. — И в двадцать первом году, в Свейтлинге, это городок под Саутгемптоном, люди стали находить бутылки с проклёванными крышками. Сливки сверху выпиты. Оказалось, синицы. Сначала в одном месте, потом по всей Англии. Орнитологи Фишер и Хайнд потом собирали сведения со всей страны и в сорок девятом году написали статью, как эта привычка расползалась от города к городу. Синицы друг у друга учились. Одна догадается, остальные посмотрят и повторяют.
— Вот ведь жулики, — восхищённо сказала Нина Андреевна.
— А недавно в Англии, под Оксфордом, в лесу Уайтем, ставили для больших синиц ящички-головоломки, — продолжала Даша. — Дверцу надо было сдвинуть вбок, тогда открывается корм. Учёные научили нескольких птиц сдвигать её в одну сторону и выпустили обратно. И через несколько недель так открывала уже большая часть синиц в округе. Причём именно в ту сторону, которой научили первых. И на следующий год новые птицы делали так же. У них получилась своя традиция, представляете? Так что твой Почтальон, дед, просто понял, что ты открываешь окно, когда он стучит. Он тебя выучил.
— Он меня выучил, — повторил Виктор Степанович, глядя на тёмное окно. — Ну дела.
Несолёное сало
Утром Виктор Степанович выгреб из кормушки всё до крошки и вымыл поддон горячей водой. Нина Андреевна, хоть и ворчала, что её семечки «забраковали», сама нашла ему в кладовке чистый мешочек под новые. На рынке он долго ходил вдоль рядов. Сало везде было солёное, с чесноком, с перцем, копчёное. Продавщица в белом халате, полная и румяная, удивилась:
— Несолёное? Мужчина, да кто ж его несолёное берёт?
— Синицам, — признался Виктор Степанович и сам удивился, как легко это сказал.
— А-а, синицам, — продавщица сразу подобрела. — Так бы и говорили. Сейчас.
Она достала из-под прилавка кусок свежего, белого, без единой крупинки соли, отрезала ему грамм триста и не взяла денег за довесок. В соседнем ряду он купил килограмм сырых семечек, серых, некрасивых, и бабушка-продавщица тоже кивнула понимающе: «Для птичек? Правильно, жареных им нельзя».
Дома Виктор Степанович нарезал сало кубиками, один кусок подвесил на бечёвке к козырьку кормушки, остальное убрал в морозилку. Насыпал семечек. Почтальон прилетел через двадцать минут, сел на бортик, покосился на сало, потом на окно, на Виктора Степановича за стеклом. Потом вцепился лапками в бечёвку, повис вниз головой и стал долбить кусок с таким рвением, что сало раскачивалось, как маятник.
— Смотри, смотри, — шептала Нина Андреевна, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Как акробат. Витя, он же доволен. Ты посмотри, какой он довольный.
Неделю стука не было. Виктор Степанович подсыпал с вечера, и утром Почтальон ел молча. Борис Ефимович у лифта больше не жаловался, и Виктор Степанович решил, что вопрос закрыт.
Но в середине декабря Почтальон стал вести себя странно. Он больше не прилетал первым. Остальные синицы уже вовсю хватали семечки, а он появлялся только к девяти, садился на бортик сытый и важный, клевал раз-другой для порядка и улетал. Будто Почтальон где-то с утра уже наедался.
— Может, заболел? — забеспокоилась Нина Андреевна.
— Да какое заболел, — сказал Виктор Степанович. — Ты глянь, какой круглый. Как пельмень. Он где-то ещё столуется.
— Где?
— Вот и я думаю, где, — сказал Виктор Степанович.
Без двадцати семь
Он решил проследить. В субботу встал в шесть, тихо, чтобы не разбудить жену, оделся, взял термос с чаем и спустился во двор. Было темно и морозно, градусов двенадцать, снег под фонарями скрипел. Виктор Степанович встал у старой липы напротив подъезда, откуда был виден весь их стояк, от первого этажа до девятого: кухонные окна одно над другим, как этажерка.
Светало медленно. В окнах зажигался свет: на седьмом, на втором, на шестом. Без двадцати семь из-за тополей вылетела синица и села на балкон четвёртого этажа. Виктор Степанович прищурился. Даже отсюда он увидел, как блеснуло белое пёрышко в правом крыле.
Балкон четвёртого этажа был балконом Бориса Ефимовича.
На перилах, к самому краю, была примотана проволокой маленькая деревянная кормушка, почти игрушечная, крашенная когда-то зелёной краской. А рядом, на бечёвке, висел кусок сала. Почтальон сел на перила, оглядел кормушку, наклонил голову и постучал в балконное стекло. Три раза. Пауза. Ещё три.
Через минуту на балконе зажёгся свет. Дверь приоткрылась, высунулась рука в рукаве клетчатой байковой рубахи и щедро сыпанула что-то в кормушку. Дверь закрылась. Почтальон принялся есть.
Виктор Степанович стоял под липой с термосом и не мог закрыть рот.
Но это было ещё не всё. Наевшись у Бориса Ефимовича, Почтальон перепорхнул на тополь, почистил клюв о ветку и полетел вверх, мимо пятого этажа, прямо к кухонному окну шестого. Там, в двадцать второй квартире, жила молодая семья: Оля, её муж, который уезжал на работу затемно, и сын Тёма лет шести. За окном у них висела кормушка из пакета от сока, обклеенная цветной бумагой, явно детсадовская поделка. Почтальон заглянул внутрь и постучал. В окне показалась маленькая голова в пижаме, потом взрослая рука, потом окно приоткрылось.
Дальше было окно третьего этажа, девятая квартира. Там жила Валентина Петровна Кравец, которую весь подъезд звал тётей Валей. На её наружном подоконнике стояла стеклянная банка, положенная на бок, а перед ней кучка чего-то тёмного. Почтальон и там постучал, и там ему открыли.
К половине девятого Виктор Степанович допил весь чай из термоса и замёрз так, что не чувствовал пальцев в ботинках. Но домой поднимался почти бегом, перепрыгивая через ступеньку, как в молодости.
— Нина, — сказал он с порога, не разуваясь. — Он не наш. Он общий.
— Кто? — не поняла спросонья Нина Андреевна.
— Почтальон. Он полподъезда обходит. У Гущина кормушка на балконе. Гущин, Нина! Который на меня за стук ругался! Сам по утрам ему сало вешает. У Оли на шестом детская кормушка из пакета. У тёти Вали банка на подоконнике. И везде стучит, и везде ему открывают. А к нам он теперь последним прилетает, потому что у нас всегда полно.
Нина Андреевна села на кровати и засмеялась.
— Вот почему Борис Ефимович ругался, — сказала она. — Он думал, это ты стучишь. А это его же синица к тебе наверх летала.
Разговор на площадке
Борис Ефимович открыл не сразу. Виктор Степанович позвонил ему в квартиру в воскресенье, около одиннадцати, и долго ждал, слушая шарканье за дверью.
— Чего? — спросил сосед, приоткрыв дверь на цепочку.
— Борис Ефимович, — сказал Виктор Степанович. — Я по поводу стука.
— Закончили, значит, ремонт? — хмуро спросил Борис Ефимович.
— Не было никакого ремонта, — признался Виктор Степанович. — Это синица стучала. Большая, с белым пёрышком в крыле. Я её прикормил, а она, когда кормушка пустая, стучит клювом в стекло. А вчера я видел, как она к вам на балкон без двадцати семь прилетает. И вы ей сало вешаете.
Борис Ефимович помолчал. Потом снял цепочку, открыл дверь пошире и посмотрел на Виктора Степановича так, как, наверное, смотрел когда-то из кабины на встречный состав.
— Ну вешаю, — сказал он. — И что?
— Да ничего, — сказал Виктор Степанович. — Я тоже вешаю.
Они постояли молча. Потом Борис Ефимович вдруг хмыкнул, отступил в сторону и сказал:
— Заходи. Чего на площадке-то.
На кухне у Гущиных было чисто и пусто, на подоконнике стояли горшки с геранью. Борис Ефимович поставил чайник и, не оборачиваясь, рассказал. Кормушку смастерил его внук Костя, когда ему было лет десять, и с тех пор она так и висела на балконе. Прошлой осенью Костя уехал учиться в Петербург, на инженера. Перед отъездом попросил деда: «Ты синиц не бросай, они привыкли». Дед обещал. Сало он покупал на рынке, у той самой румяной продавщицы, только обычное, солёное, другого не знал.
— Месяц назад она стучать начала, — сказал Борис Ефимович. — Я сперва думал, показалось. Потом смотрю, сидит и долбит. Ну, я сыплю. А сверху тоже стук. Я и решил, что это ты, наладчик, с утра пораньше что-то крутишь.
— Это она к нам летала, — сказал Виктор Степанович. — После вас.
— Вот ведь, — сказал Борис Ефимович и покачал головой. — Обманщица. А я думаю, чего она такая толстая.
— Она не обманщица, — заступился Виктор Степанович. — Она просто всех обходит. У неё маршрут.
Борис Ефимович вдруг засмеялся, громко, хрипло, как человек, который давно этого не делал.
— Маршрут, — повторил он. — Как у электрички. Ну, тогда понятно. Со всеми остановками.
Объявление на двери
Виктор Степанович рассказал соседу про Дашу и про то, что солёное сало синицам нельзя. Борис Ефимович нахмурился, но спорить не стал. Только спросил, где брать несолёное, и записал на газете. А потом сказал:
— Слушай. Если она по всему подъезду летает, так надо, чтобы все знали, чем её кормить. А то мы с тобой сало несолёное, а на шестом ей, может, чипсы сыплют.
Вечером Виктор Степанович написал на листке крупными буквами: «Соседи! Кто зимой подкармливает синиц на окнах или на балконах, зайдите, пожалуйста, в 18 квартиру в среду в 7 вечера. Поговорим, как кормить правильно, чтобы птицам не навредить. Лапины». Листок он приклеил на скотч к двери подъезда, рядом с объявлением про поверку счётчиков.
Нина Андреевна смотрела на это скептически.
— Никто не придёт, Витя, — сказала она. — Люди сейчас друг друга в лицо не знают. Я вот, кроме тёти Вали, на шестом и седьмом никого по именам не назову.
— Посмотрим, — сказал Виктор Степанович.
Собрание на кухне
В среду без пяти семь в дверь позвонили. На пороге стоял Борис Ефимович в выглаженной рубашке, с пакетом сушек. Следом поднялась тётя Валя в пуховом платке, с той самой стеклянной банкой под мышкой. Потом пришла Оля с шестого, держа за руку Тёму, а Тёма держал в руках свою кормушку из пакета от сока, снятую с окна специально, чтобы показать.
А последней, когда уже разлили чай, позвонила женщина, которую Лапины видели раньше только мельком, у почтовых ящиков. Звали её Лидия Аркадьевна, она жила на седьмом, в двадцать шестой, и работала в библиотеке.
— Я не кормлю, — сказала она смущённо, снимая шапку. — Но она ко мне тоже стучит. С белым пёрышком, да? Каждое утро. Я думала, просится. Хотела спросить, чем ей можно.
Нина Андреевна посмотрела на мужа и ничего не сказала, только отодвинула для гостьи табуретку.
Кухня у Лапиных маленькая, шесть метров, и семь человек в неё набились с трудом.
— Это мы на Синичкин день в садике делали, — объяснил он, поставив свой пакет на стол. — Двенадцатого ноября. Воспитательница сказала, что в этот день синицы к людям ближе прилетают.
— Правильно сказала, — кивнула тётя Валя. — У нас в деревне его Зиновьевым днём звали. Бабка моя говорила: Зиновий Синичник, синицу в гости ждут.
— А чем вы её кормите, Валентина Петровна? — осторожно спросил Виктор Степанович.
— Семечками, — гордо сказала тётя Валя. — Жареными, хорошими. Я ж себе жарю, и ей отсыпаю.
— А мы хлебушком, — сказала Оля. — Чёрным. И пшено Тёма сыплет.
Виктор Степанович набрал в телефоне Дашу. Даша, услышав, что у деда на кухне сидит полподъезда, сначала не поверила, а потом полчаса терпеливо, по второму кругу, объясняла про соль, жареное масло, чёрный хлеб и про то, что пшено воробьям ещё ничего, а синицам почти без пользы. Тётя Валя слушала, поджав губы, а потом вдруг сказала:
— Вот я старая дура, — и рассмеялась первая. — Сорок лет кормлю, и всё не тем.
— Не дура, Валентина Петровна, — сказала Даша с экрана. — Вы кормили. Это главное. Просто теперь будете кормить правильно.
График
Расписание составляла Лидия Аркадьевна, аккуратным библиотечным почерком, на тетрадном листе в клетку. Решили так: корм покупают вскладчину, сало несолёное берут на рынке у румяной продавщицы, которая теперь откладывала им кусок по пятницам, а сырые семечки мешком на базе, так выходило дешевле. Каждый кормит у себя, но по утрам один дежурный обходит подъезд и проверяет, у всех ли полно. Если кто-то уезжает, ключ от балкона или просьба подсыпать оставляется дежурному.
Борис Ефимович за две недели сделал из фанеры, оставшейся от Виктора Степановича, ещё три кормушки: Оле, тёте Вале и Лидии Аркадьевне. Тёминой кормушке из пакета нашли почётное место: её повесили на сирень у подъезда, и Тёма каждый вечер сыпал туда горсть семечек, а по воскресеньям, по графику, был главным по салу во всём подъезде.
— Как в депо, — сказал однажды Борис Ефимович, глядя на расписание, которое висело теперь у него на холодильнике. — Смена сдал, смена принял.
Стук прекратился в январе. Кормушки больше не пустели, и Почтальону незачем было стучать. Он облетал свой стояк молча, ел то здесь, то там, и к половине восьмого исчезал в тополях. Виктор Степанович, если честно, даже скучал по утреннему «тук-тук-тук». Он стал вставать раньше и пить чай у окна, чтобы застать, как синица с белым пёрышком садится на бортик.
— Соскучился? — смеялась Нина Андреевна. — Тебе бы, Витя, кто-нибудь стучал, ты и рад.
— Мне теперь Борис стучит, — отвечал Виктор Степанович. — В шахматы зовёт.
Это было правдой. По четвергам Борис Ефимович поднимался на пятый этаж с доской под мышкой и стучал в дверь три раза, с паузой. Нина Андреевна каждый раз смеялась и говорила, что научился он у Почтальона.
Весной
В конце марта синицы запели по-весеннему, звонко, в два слога, и Даша по телефону объяснила, что сало теперь надо понемногу убирать: в тепле оно портится, а синицы переходят на насекомых и почки. В апреле Виктор Степанович снял кормушку, чтобы отмыть её и убрать до осени.
Он стоял у открытого окна с поддоном в руках, когда на уголок, где кормушка висела всю зиму, сел Почтальон. Белое пёрышко в правом крыле, широкий чёрный галстук. Синица посмотрела на пустое место, потом на Виктора Степановича, наклонила голову. И постучала по раме три раза.
— Да помню я, — сказал Виктор Степанович. — В ноябре повешу. Весь подъезд повесит.
Почтальон посидел ещё немного и улетел вниз, к четвёртому этажу, где Борис Ефимович как раз выходил на балкон с лейкой для своей герани.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
