Первый раз постучали в начале октября, в шесть сорок утра.
Три удара. Металлом по металлу, гулко, с одинаковыми паузами, будто кто-то считал про себя: раз, два, три. Звук прошёл по батарее под окном спальни, отдался в трубе у потолка и затих.
Лера открыла глаза и уставилась в темноту. За окном только начинало сереть, во дворе кто-то прогревал машину. Кирилл спал рядом на животе, раскинув руки, и даже не пошевелился.
Спал Кирилл вообще так, что в его семье про это ходили легенды. Мама Кирилла рассказывала, что в пять лет он проспал новогодний салют, стоя на табуретке у окна. Сам Кирилл уверял, что в армии старшина будил его отдельно, ладонью по пяткам, потому что на команду «подъём» он не реагировал. Лера сначала думала, что это семейные байки. Потом прожила с ним год и думать так перестала.
Она полежала, послушала. Тихо. Решила, что приснилось, и отвернулась к стене.
Через пять минут стукнули снова. Раз, два, три.
— Кир, — позвала Лера и потрясла мужа за плечо. — Слышишь?
— Угу, — ответил Кирилл в подушку.
— Что «угу»? Стучат.
— Трубы, — пробормотал Кирилл и натянул одеяло на голову.
В шесть пятьдесят стукнули в третий раз, и всё стихло. Лера так и не уснула.
Квартиру они купили в конце лета. Двушка на третьем этаже кирпичной пятиэтажки на Садовой, с тополями под окнами и лавочкой у подъезда, на которой с утра до вечера сидел кто-нибудь из бабушек. Ипотека на пятнадцать лет, первый взнос собирали три года: Лера отказалась от двух отпусков, Кирилл продал машину. Зато своё.
Прежняя хозяйка, Анастасия, молодая медсестра, продавала быстро и почти не торговалась. На сделке в банке она всё время поглядывала на телефон, извинялась и говорила, что через три дня у неё переезд в другой город и она ничего не успевает. Оставила им шторы на кухне, крючок для полотенец, приклеенный к кафелю намертво, и алоэ в горшке на подоконнике.
— Поливайте раз в неделю, он неприхотливый, — сказала она, отдавая ключи.
Больше Лера её не видела.
В сентябре они клеили обои, собирали шкаф и спали на матрасе посреди комнаты. Сентябрь был тихий. Лера потом вспоминала это отдельно: весь сентябрь по утрам в доме стояла тишина, только тополь скрёб веткой по стеклу.
А с октября начали стучать.
Каждое утро. В будни и в выходные, в дождь и в первый мокрый снег. Ровно в шесть сорок три удара. Если наверху никто не шевелился, ещё три в шесть сорок пять. Потом в шесть пятьдесят. Потом переставали.
Первую неделю Лера грешила на отопление. Батареи дали как раз в эти дни, трубы гудели, щёлкали, по ночам в них что-то булькало. Она позвонила в управляющую компанию, и в четверг пришёл сантехник, дядька лет пятидесяти в синей куртке с оторванной пуговицей. Он потрогал батарею, постучал по ней костяшкой, посветил за неё фонариком.
— Воздуха нет, — сказал сантехник. — Всё у вас нормально.
— А что тогда стучит? — спросила Лера. — Каждое утро, в одно и то же время.
— В одно и то же? — переспросил он и посмотрел на неё с интересом. — Сколько раз?
— Три. Потом ещё три. И ещё.
Сантехник хмыкнул и застегнул сумку.
— Хозяйка, трубы по часам не стучат, — сказал он. — Это человек. Ключом по батарее или по стояку. Идёт снизу, я бы сказал, со второго. Может, вы соседу чем-то не угодили.
Вечером Лера пересказала это Кириллу. Он сидел на кухне и ел макароны с котлетой прямо со сковородки, потому что тарелки всё ещё лежали в коробке.
— Чем мы можем не угодить? — спросил Кирилл с набитым ртом. — Мы тут месяц живём. Мы даже не шумим.
— Стиралка, — сказала Лера.
Кирилл перестал жевать.
Стиральную машину они включали ночью. Счётчик в квартире стоял двухтарифный, после одиннадцати электричество было почти вдвое дешевле, и Лера, которая вела семейный бюджет в тетрадке до рубля, ставила стирку на полночь. Машина была старая, досталась от мамы Кирилла, и на отжиме её трясло так, что в сушилке звенели стаканы.
— Он нам, значит, утром, а мы ему ночью? — догадался Кирилл. — Типа месть?
— Типа да.
Стирку перенесли на вечер. Лера купила резиновые подставки под ножки машины за шестьсот рублей и подложила под неё старый коврик.
В шесть сорок следующего утра снизу стукнули три раза.
Тогда Лера написала записку. Написала вежливо, переписывала три раза, чтобы без обиды: «Уважаемые соседи из квартиры № 8! Мы новые жильцы из 12-й, Лера и Кирилл. Если мы вам чем-то мешаем, скажите, пожалуйста, что именно, мы всё исправим. Стук по батарее в 6:40 очень мешает спать. Спасибо!» Внизу номер телефона. Кирилл предлагал дописать «очень» ещё два раза и подчеркнуть, но Лера не дала. Она опустила записку в почтовый ящик с восьмёркой и заметила, что ящик набит рекламой так, что дверца не закрывается до конца.
Никто не позвонил.
К третьей неделе Кирилл начал закипать.
Он работал электриком в сервисной компании, с девяти, и вставать ему было к восьми. Стук он теперь слышал. Не просыпался до конца, но слышал: ворочался, накрывал голову подушкой, бормотал что-то нехорошее. Лера просыпалась полностью и лежала, глядя в потолок, до самого будильника.
В субботу, после трёх ударов, Кирилл вдруг сел на кровати, злой и взъерошенный. Босиком прошёл на кухню, достал из ящика разводной ключ и два раза со всей силы шарахнул им по батарее.
Звон пошёл по всему стояку. Лера зажмурилась.
Снизу больше не стучали. Ни в шесть сорок пять, ни в шесть пятьдесят.
— Во, — сказал Кирилл, забираясь обратно под одеяло. — Понял человек.
В воскресенье в шесть сорок снизу стукнули три раза.
Лера лежала и слушала. Шесть сорок пять, три удара. Кирилл на этот раз не проснулся, накануне он допоздна смотрел футбол. Шесть пятьдесят, три удара. Шесть пятьдесят пять, ещё три, чуть громче и чуть чаще, будто человек внизу начинал нервничать.
Тогда Лера встала сама, пошла на кухню и осторожно стукнула по батарее ложкой. Два раза.
Внизу затихли.
— Он ждёт ответа, — сказала она Кириллу за завтраком. — Понимаешь? Стучит, пока не ответишь. Ответишь, и отстаёт.
— Издевается, — решил Кирилл. — Проверяет, что мы проснулись. Сам не спит и нам не даёт.
Вечером Лера спустилась на второй этаж и позвонила в восьмую квартиру. Звонок не сработал: кнопка вдавилась без звука, будто провод давно перерезан. Она постучала в дверь, обитую коричневым дерматином с медными гвоздиками. Подождала. Из-за двери не доносилось ни шагов, ни телевизора.
На лавочке у подъезда сидела Галина Фёдоровна с первого этажа, в пуховом платке, с пакетом семечек для голубей.
— Галина Фёдоровна, а в восьмой кто живёт? — спросила Лера.
— Анатолий Степанович, — сразу ответила та. — Грушин. Лет тридцать уже. А что?
— Стучит он, — сказала Лера. — Каждое утро, по батарее.
Галина Фёдоровна так удивилась, что просыпала семечки себе на колени.
— Степаныч? — переспросила она. — Да ты что, милая. Тише человека в доме нет. Мастером был на «Электроаппарате», сорок лет у станков, грамоты у него. Вдовый давно, сын на Севере. Всё лето на даче сидит, с мая, только первого октября и вернулся. А сейчас вечерами в гараже пропадает, до ночи там с железками своими возится. Может, это не он?
Лера посчитала в уме. Первого октября вернулся. Второго начали стучать.
— Он, — сказала она.
В ту же неделю Кириллу позвонили из трамвайного депо. Он полгода назад отправлял туда резюме и уже забыл: электромонтёр по ремонту вагонов, зарплата на двадцать тысяч больше, до депо двенадцать минут пешком. Беда была одна. Смена начиналась в семь.
— В семь, Лер, — сказал Кирилл, положив трубку. — Это вставать в шесть с чем-то. Я в шесть не встаю. Я в шесть не существую.
— Будильник поставишь, — сказала Лера.
— Я их выключаю, — честно ответил Кирилл. — Во сне. Ты же знаешь.
Она знала. В телефоне у него стояли четыре будильника с интервалом в пять минут, и все четыре он гасил, не открывая глаз.
Выходить на новое место ему предстояло со следующего вторника.
В пятницу они поссорились. Вроде бы из-за ерунды, из-за того, кто забыл купить хлеб, но Лера понимала, что из-за соседа. Почти месяц без нормального сна. Легли за полночь, не разговаривая.
В субботу в шесть сорок снизу стукнули три раза.
Кирилл открыл глаза и полежал секунду. Потом встал, натянул спортивные штаны и футболку, сунул ноги в тапки.
— Ты куда? — Лера села в кровати.
— Разговаривать, — сказал Кирилл.
— Кир, шесть утра. Кир!
Входная дверь хлопнула.
Он сбежал по лестнице через ступеньку. В подъезде пахло сыростью и чьими-то вчерашними котлетами, лампочка на втором этаже не горела. Кирилл нашёл в полутьме коричневую дверь с медными гвоздиками и застучал в неё кулаком.
Внутри что-то звякнуло. Послышались шаги, неторопливые, шаркающие. Щёлкнул один замок, потом второй.
Дверь открылась.
На пороге стоял невысокий сухой старик. Не в халате и не в пижаме: в отглаженной клетчатой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, в брюках со стрелками и в начищенных ботинках, как будто собрался на работу. От него пахло одеколоном и крепким чаем. В правой руке он держал гаечный ключ, большой, потёртый до блеска.
Кирилл набрал воздуха, чтобы сказать всё, что копил почти месяц.
Старик поднял на него глаза, прищурился и вдруг улыбнулся.
— А, — сказал он. — Ты, стало быть, Настин? Ну наконец-то познакомились. Встала она? А то я стучу, стучу…
Кирилл так и остался стоять с открытым ртом.
— Какая Настя? — спросил он.
Старик перестал улыбаться.
— Как какая, — сказал он. — Из двенадцатой. Медсестра. Ты разве не с ней живёшь?
— Я живу в двенадцатой, — медленно проговорил Кирилл. — С женой. Мы эту квартиру купили, в августе. У Анастасии. Она уехала.
Старик моргнул. Потом ещё раз. Рука с ключом опустилась.
— Уехала, — повторил он. — Куда уехала?
— Не знаю. В другой город. Она на сделке говорила, что переезжает.
— В августе, — сказал старик, будто пробуя слово на вкус. — А я с мая на даче.
Он постоял, потом отступил в прихожую и опустился на табуретку у зеркала, прямо в ботинках, с ключом на коленях. Кирилл вдруг разглядел, что он совсем старый, лет под восемьдесят, что руки у него в тёмных пятнах, а рубашка, отглаженная до хруста, велика ему в плечах.
Злость, которую Кирилл нёс вниз по лестнице, куда-то подевалась. Стоять на пороге стало неловко.
— Вы извините, — сказал Кирилл. — Можно я зайду?
— Заходи, — ответил старик. — Чего уж. Анатолий Степанович меня зовут. Чай будешь? Я как раз заварил.
Кухня у Анатолия Степановича была точь-в-точь как у них, только вся в клеёнке, в банках, в полотенцах на гвоздиках. На плите тихо сипел чайник. Под окном стояла чугунная батарея, крашенная столько раз, что рёбра у неё стали круглыми. На подоконнике над ней лежала сложенная вчетверо тряпочка, а на тряпочке было пустое место. Длиной ровно с гаечный ключ.
Анатолий Степанович положил ключ на тряпочку. Точно на это место.
— Сорок два года я на «Электроаппарате» отработал, — сказал он, разливая чай по кружкам. — Наладчиком. Смена с семи. Заводской автобус от нашей остановки уходил в шесть сорок пять. Я в шесть сорок из подъезда выходил как штык. Жена смеялась: по тебе, говорит, часы сверять можно.
Он поставил перед Кириллом кружку и сахарницу с отбитой ручкой.
— А потом проводили на пенсию. Грамоту дали, часы наручные. И всё. Утром встаёшь в шесть, организм-то не знает, что тебя проводили. Бреешься. Одеваешься. А идти некуда. Сидишь на кухне в ботинках до восьми, как дурак. Сын звонит, говорит: пап, спи, ты заслужил. А я не умею.
Кирилл слушал и грел руки о кружку.
— Четыре года назад, — продолжал Анатолий Степанович, — выхожу утром за хлебом, а по лестнице Настя летит. Ревёт. Куртка нараспашку, волосы мокрые. Я ей: дочка, ты чего, пожар? А она: проспала, опять проспала, второй раз за месяц, старшая сестра сказала, в третий раз выговор будет. Она тогда в хирургии работала, в областной. После ночных, говорит, сплю как убитая, будильник выключаю и не помню. Первый автобус без пяти семь, следующий через двадцать минут, и всё, опоздала.
Он улыбнулся, глядя в окно.
— Я говорю: давай я тебя будить буду. Я всё равно в шесть на ногах, одетый сижу. Она смеётся: как вы меня разбудите, звонить будете? А я ей: зачем звонить, у нас батарея общая. Стукну три раза в шесть сорок. Встала, стукни мне два в ответ. Не стукнула, я через пять минут снова. Не встанешь совсем, поднимусь и в дверь постучу.
— И она согласилась? — спросил Кирилл.
— Посмеялась. А утром я стукнул, и она ответила. Два раза. — Анатолий Степанович поднял два пальца. — Четыре года так. Ни одного опоздания больше. В выходные тоже стучал, у неё график плавал, она сама сказала: стучите каждый день, Анатолий Степанович, если выходной, я просто на другой бок перевернусь. Один раз только не ответила, простыла сильно, с температурой лежала. Я поднялся, постучал, она открыла вся красная. Я ей банку малины отнёс.
Он встал, открыл холодильник и снял с дверцы открытку, прижатую магнитом-рыбкой. Протянул Кириллу. На открытке был нарисован будильник на тоненьких ножках, а внутри круглым девичьим почерком было написано: «Лучшему будильнику в мире! С Новым годом. Настя, кв. 12».
— На Новый год подарила, — сказал Анатолий Степанович. — Позапрошлый.
— А летом? — спросил Кирилл. — Вы же на даче были.
— А летом она сама, — ответил старик. — Я её каждый май предупреждаю: с мая по сентябрь, Настёна, ты без меня. Она ворчит, но справляется, летом светло, говорит, легче. И в этот раз предупредил. Уехал в мае, как всегда. Картошку выкопал, яблоки обобрал, первого октября вернулся. Второго встал, стукнул. Не отвечает. Думаю: отвыкла за лето. Стучу ещё. Ещё. А потом ответили, в субботу. Громко так, два раза. Я обрадовался. Думаю: живая, работает.
Кирилл почувствовал, что краснеет до ушей.
— Это я стукнул, — сказал он. — Со злости. Разводным ключом.
Анатолий Степанович посмотрел на него и вдруг засмеялся, тихо, с кашлем, вытирая глаз костяшкой пальца.
— Ну надо же, — сказал он. — А я думал, по уговору. Два же раза.
— А вы разве не видели, что тут другие люди живут? — спросил Кирилл. — Мы же на лестнице…
— Девчонку видел какую-то, в капюшоне, — ответил старик. — Пару раз. Думал, подружка у Насти поселилась, вдвоём-то платить легче. Тебя вот вчера со спины видел. Думаю: ну, слава богу, парня себе нашла, давно пора. Я ж днём в гараже, вечером телевизор, а вы с утра на работе. Не пересекались. Да и не приглядываюсь я. Глаза уже не те.
— Лера вам записку писала, — сказал Кирилл. — Жена моя. В ящик.
— В ящик, — повторил Анатолий Степанович и поморщился. — Я ящик раз в месяц разбираю, когда квитанции приходят. Там одна реклама. Двадцатого всё выгреб, квитанцию достал, а остальное не глядя в ведро.
Он замолчал. Кирилл тоже молчал. Оба, похоже, подумали об одном и том же.
— Она бы сказала, — тихо проговорил Анатолий Степанович. — Настя. Она бы просто так не уехала.
— Она очень торопилась, — сказал Кирилл. — Всё время извинялась. Может, и хотела сказать.
Старик кивнул. Взял с подоконника ключ, подержал в руке и убрал в ящик стола. Задвинул ящик.
— Ты жене скажи, пусть извинит старого, — сказал он. — Больше не буду.
Кирилл поднялся домой в начале восьмого. Лера сидела на кухне в его толстовке, обхватив колени, и смотрела на дверь.
— Ну? — спросила она. — Живой он?
Кирилл сел напротив и рассказал всё. Про наладчика, про заводской автобус, про тряпочку на подоконнике и открытку с будильником на ножках. Лера слушала молча, а когда он дошёл до ящика, который старик выгреб в ведро вместе с рекламой, закрыла лицо руками.
— Кир, — сказала она сквозь пальцы. — Мы его месяц ненавидели. А он думал, что Настю будит.
— И две записки выкинул, — сказал Кирилл. — Твою и, наверное, её.
В воскресенье в шесть сорок было тихо.
Лера всё равно проснулась. Лежала и слушала тишину. Тополь скрёб по стеклу, во дворе прогревали машину. Снизу ничего. Она сама не могла объяснить, почему от этой тишины ей стало так нехорошо.
В понедельник тоже было тихо.
Во вторник Кирилл вышел на первую смену в депо. Будильник он поставил на шесть ноль-ноль, второй на шесть ноль пять, третий на шесть десять и четвёртый на шесть пятнадцать. Телефон для надёжности положил на шкаф, чтобы пришлось вставать.
Проснулся он в шесть пятьдесят две, оттого что Лера трясла его за плечи и кричала в ухо. Телефон лежал на полу у кровати, выключенный. Как Кирилл за ним вставал и как ложился обратно, он не помнил.
До депо он бежал. Влетел в раздевалку в семь ноль шесть. Мастер участка, грузный мужчина с седыми усами, молча посмотрел на часы, потом на него.
— Первый день, — сказал мастер. — Ладно. Но у нас такое не принято, Смирнов. В семь планёрка, а к восьми вагоны с ремонта на линию выпускать.
Вечером Кирилл зашёл в кулинарию у остановки и купил торт «Птичье молоко». Постоял с ним на площадке второго этажа. Потом постучал в коричневую дверь с медными гвоздиками.
Анатолий Степанович открыл не сразу. Он был в домашней вязаной кофте и в тапочках, и Кирилла это почему-то кольнуло.
— Анатолий Степанович, — сказал Кирилл и протянул торт. — Я по делу. Мне теперь к семи, на смену, в трамвайное депо. Сегодня в первый же день опоздал. Я будильники не слышу, у меня с детства так. Стучите, а? Как Насте. В шесть сорок. Я отвечать буду. Два раза.
Старик посмотрел на торт, потом на Кирилла.
— А жена? — спросил он. — Она ж не хотела.
— Жена сама меня послала, — ответил Кирилл. — Сказала, без вас я работу потеряю.
Анатолий Степанович постоял ещё секунду. Потом ничего не сказал, повернулся и ушёл на кухню. Кирилл услышал, как с деревянным скрипом выдвигается ящик стола.
А Лера в тот вечер сделала то, что надо было сделать с самого начала. Нашла в почте скан договора купли-продажи, а в нём телефон Анастасии. Спустилась на второй этаж, села за клеёнчатый стол напротив Анатолия Степановича и набрала номер.
Настя ответила после второго гудка. На заднем плане кто-то смотрел мультики.
— Настя, здравствуйте, это Лера, мы у вас квартиру на Садовой купили, — сказала Лера. — Не пугайтесь, всё в порядке. Я по поводу Анатолия Степановича.
В трубке ахнули.
— Господи, — сказала Настя. — Он что, стучит?
— Стучит. С октября. Он не знал, что вы уехали.
— Я же ему записку оставила! — почти закричала Настя. — В ящик! С телефоном, с адресом! Я к нему два раза перед отъездом спускалась, его не было, я ж знала, что он на даче. А номера у меня нет, мы никогда не созванивались. Зачем? У нас батарея была.
Она замолчала, и Лера услышала, как она шмыгнула носом.
Потом Настя рассказала, что в июне вышла замуж, что муж у неё из Ярославля, что там ей предложили место в перинатальном центре, дневное, с восьми, и всё закрутилось за три недели: работа, съёмная квартира, продажа, переезд. Что она до сих пор иногда просыпается в шесть сорок и ждёт стука.
— Он рядом, — сказала Лера. — Даю.
И протянула телефон через стол.
Анатолий Степанович взял его обеими руками, осторожно, как берут горячее. Откашлялся.
— Настёна, — сказал он. — Ну здравствуй. Встала, стало быть?
Лера вышла в прихожую, чтобы не мешать. Из кухни доносилось, как старик сначала говорил сердито и коротко, потом тише, потом засмеялся, закашлялся и опять заговорил. Проговорили они сорок минут. Когда Лера заглянула на кухню, Анатолий Степанович сидел у окна, а на подоконнике, на сложенной вчетверо тряпочке, снова лежал гаечный ключ.
На следующее утро, в шесть сорок, снизу стукнули три раза.
Кирилл открыл глаза. Полежал секунду. Потом, не включая света, прошёл на кухню, взял разводной ключ, который так и лежал на подоконнике с той субботы, и стукнул по батарее два раза. Не со злости. Аккуратно.
Внизу затихли.
В семь без трёх минут он вошёл в раздевалку депо. Мастер с седыми усами посмотрел на часы и кивнул.
К декабрю Анатолий Степанович поменял им прокладку в кране, который капал с самого переезда, и подтянул дверцу шкафа. Лера по воскресеньям стала носить ему вниз пирог. Галина Фёдоровна на лавочке однажды спросила, помирились ли они со Степанычем, и Лера ответила, что он теперь у них главный будильник в доме.
По воскресеньям в шесть сорок снизу тоже стучат. Кирилл тогда, не открывая глаз, дотягивается до ложки на тумбочке, стучит два раза по батарее и переворачивается на другой бок.
Как Настя.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
