Над рекой ещё горел единственный фонарь у лесенки, а Лилиана Тюфякина уже стояла под своей ивой и говорила:
— Ненормальные. Все до одного.
Говорила она это негромко, в шарф, и не моржам, а иве. Ива за тридцать зим наслушалась столько, что могла бы написать мемуары, и все они начинались бы с этого слова.
Внизу, у проруби, раздевался её муж. Казимир Тюфякин, пятьдесят девять лет, машинист насосной станции водоканала, снимал куртку так же, как дома после смены: не торопясь, рукав к рукаву, на деревянную скамейку. Под курткой обнаруживался свитер, под свитером майка, а под майкой сам Казимир, розовый и довольный, как поросёнок на новогодней открытке. Градусник, прибитый к столбу у лесенки, показывал минус девятнадцать.
— Лиля, вода сегодня как парное молоко! — крикнул он снизу.
— Вот и пей своё молоко, — отозвалась Лилиана. — А я тебе чай принесла.
Он спускался по обледенелым ступенькам, погружался по плечи и ухал так, что с ивы осыпался иней. Выходил, переводил дух, спускался снова. Три раза, не больше и не меньше. На каждый заход Лилиана считала про себя до десяти, и если Казимир задерживался на «одиннадцать», она говорила вслух: «Так. Вылезай». Тридцать зим подряд она стояла на берегу и считала мужа в проруби, как в своей кассе считала сдачу: до десяти, потом ещё раз, чтобы не обсчитаться.
Лилиане было пятьдесят шесть, и она работала кассиром в драматическом театре. Окошко, полукруглое, с медной полочкой для денег, выходило прямо на улицу, и с октября по апрель под её ногами гудел маленький обогреватель. Билеты она продавала в варежках с обрезанными пальцами. Зрители думали, что это такой театральный шик. Шика не было. Был холод, который Лилиана не выносила с детства так же, как воду.
Море она признавала только в августе и только до колен. Ванну наливала такую, что зеркало запотевало целиком и Казимир потом рисовал на нём пальцем рожицы. В бассейн не ходила ни разу в жизни. Когда в санатории соседка по столу позвала её в «солевую купель», Лилиана ответила, что у неё от одного этого слова мурашки, и ушла пить кефир.
И вот эта самая женщина каждое утро, от первого крепкого льда до конца марта, вставала в шесть, наливала термос, сворачивала полотенце и шла с мужем к реке.
Началось всё в девяносто седьмом. Казимиру тогда было тридцать, он только перешёл на насосную станцию, где вода гудела в трубах круглые сутки. Однажды в январе, возвращаясь с ночной смены, он остановился на мосту и посмотрел вниз. У проруби возле старой водокачки трое стариков в одних трусах крякали, фыркали и обсуждали цены на картошку. От них шёл пар, как от самовара. Казимир простоял на мосту минут двадцать, а вечером объявил жене:
— Лиль, я завтра с ними.
— С кем? — не поняла Лилиана.
— С моржами.
— С какими ещё моржами? Ты на себя посмотри. Ты не морж. Ты Тюфякин.
Утром он пошёл, и она пошла за ним. Не для поддержки, как она потом объясняла соседкам, а чтобы в случае чего было кому сказать «я же говорила». Случая не произошло. Казимир вылез из проруби красный, счастливый и глупый, как первоклассник с пятёркой, и сказал, что ничего лучше в жизни не чувствовал. Лилиана сказала, что лучше бы он почувствовал, что пора чинить кран на кухне. Кран он, кстати, в тот же вечер починил. С тех пор так и пошло.
Тридцать зим. Она это потом посчитала на калькуляторе, по-кассирски: около четырёх тысяч утр на берегу. Больше, чем спектаклей у их театра за всю его историю.
За эти годы у Лилианы сложилась экипировка. Термос, стальной, тяжёлый, с вмятиной на боку от того раза, когда он укатился по льду. Две пары шерстяных носков, одни на другие. Валенки с галошами. Пуховый платок под капюшон. И полотенце Казимира, большое, махровое, в синюю полоску. Его Лилиана носила не в сумке, а под пальто, прижав к животу, всю дорогу от дома до реки. Чтобы, когда он выйдет из воды, полотенце было тёплое.
Об этом никто не знал. Даже Казимир долго думал, что полотенце просто «так хорошо хранится».
— Это у тебя сумка какая-то особенная? — спросил он как-то лет через пять.
— Особенная, — сказала Лилиана и больше ничего не объяснила.
Шапку ему тоже связала она. Ещё в первую зиму, красную, с белой полосой и помпоном, «петушок», как у школьника.
— Зачем такая яркая? — удивился Казимир.
— Чтобы с берега было видно, который из вас мой, — сказала Лилиана. — Вы же там все одинаковые. Розовые и ненормальные.
С тех пор петушок пережил три помпона и одну моль, но Казимир нырял только в нём.
Моржей у старой водокачки за тридцать лет сменилось немало, но ядро держалось.
Старшим был Дед Пар. Восемьдесят один год, бывший кочегар городской бани, сорок лет у топки. Прозвище он получил не за баню, а за то, что от него после проруби валил такой пар, что воробьи слетались погреться. Нырял Дед Пар в ушанке с опущенными ушами и завязанными под подбородком тесёмками. На вопрос «зачем ушанка, если в воду» отвечал: «Голова у меня одна, а вода общая».
Был Профессор, бывший преподаватель сопромата в техникуме, сухой, длинный, в лыжной шапке с помпоном размером с небольшой кочан. Профессор перед каждым заходом объяснял, почему с точки зрения теплопроводности то, что они делают, невозможно, а потом делал это первым.
И была Ласточка, бывшая почтальонша, шестьдесят семь лет, маленькая и быстрая. Она плавала в резиновой купальной шапочке с резиновыми ромашками, которую купила ещё в восемьдесят шестом в универмаге и берегла пуще паспорта. Ромашки за сорок лет выцвели до цвета варёной сгущёнки, но держались.
Лилиану моржи звали Начальником берега.
Прозвище придумал Дед Пар в ту зиму, когда она отобрала у Профессора бутерброд с салом и сказала, что сало до проруби есть нельзя, только после, и что она это где-то читала. Где именно, Лилиана не помнила, но Профессор бутерброд отдал без спора. Спорить с ней на берегу не решался никто. Она знала, кто сегодня не выспался, кто вчера отмечал день рождения внука и поэтому сегодня в воду не идёт, а стоит рядом с ней и держит термос. Она помнила, у кого какой размер валенок, потому что за тридцать лет перевязала половине берега носки. И у неё был чай.
Чай был отдельной историей.
Каждое утро Лилиана приносила его в своём стальном термосе, и каждое утро у этого чая было название. Сказывалась работа. Она тридцать лет продавала билеты на одни и те же спектакли и называла чай по репертуару.
— Что сегодня дают? — спрашивал Дед Пар, выходя из проруби и растираясь своим старым банным полотенцем.
— Сегодня «Вишнёвый сад», — объявляла Лилиана, откручивая крышку. — Сушёная вишня, вишнёвый лист, ложка мёда.
Моржи выстраивались к ней, как к окошку кассы. Крышка от термоса была одна на всех, по очереди, и каждый отпивал и передавал дальше.
«Гроза» была с имбирём и чёрным перцем, «чтобы в груди загремело». «Горе от ума» с лимоном и гвоздикой: от гвоздики, по словам Лилианы, прояснялось в голове, а от лимона кислело лицо, и выходило как раз горе от ума. «Без вины виноватые» заваривались из шиповника, который Ласточка приносила с дачи, потому что шиповник ни в чём не виноват. А когда до зарплаты оставалась неделя, в термосе был пустой чёрный чай без сахара, и назывался он «Бесприданница».
— Опять «Бесприданница»? — грустно спрашивал Профессор в конце месяца.
— Билеты не возвращаются, — отвечала Лилиана.
Иногда в театре случалась премьера, и тогда на берегу случалась премьера тоже. Однажды Лилиана принесла облепиху с апельсином и корицей и объявила, что это «Двенадцатая ночь». Почему двенадцатая, никто не понял. Но Дед Пар сказал, что если бы в его бане так поили, он бы оттуда не уходил, и Лилиана была довольна весь день.
При этом ворчала она каждое утро. Без перерывов, без выходных, как вода в трубах у Казимира на станции.
— Тридцать лет! — говорила она иве. — Тридцать лет стою тут, как памятник жене моржа. Скоро голуби начнут садиться.
— Лиля, иди к нам! — кричала из воды Ласточка. — Сегодня тепло!
— Минус двадцать два, — сообщала Лилиана. — Тепло у меня в кассе. С обогревателем.
— Ну хоть ножки окуни!
— Ножки у меня, между прочим, в двух носках. Им и так хорошо.
Соседи по дому тоже давно знали этот распорядок. Утром Тюфякины выходили из подъезда, когда во дворе ещё темно: он с пустыми руками и в петушке, она с термосом и почему-то всегда немного полнее в талии, чем вечером. Дворник с метлой кивал. Соседка со второго этажа, которая в это же время выгуливала таксу в комбинезоне, каждый раз задавала один и тот же вопрос:
— Лиль, твой-то опять в прорубь?
— Опять, — отвечала Лилиана.
— А ты-то сама когда?
— Когда у нас в театре «Лебединое озеро» в проруби поставят. Я первая за билетами.
Такса фыркала. Соседка смеялась. Казимир делал вид, что не слышит, но шагал бодрее.
Дома, правда, бывало по-разному. Был год, когда он позвал её окунуться «хоть разок, Лиль, просто попробуй». Она ответила так, что больше он не звал. Был год, когда она сама сказала, что хватит, что ему не тридцать и что она устала стоять на берегу, как сторож при чужом огороде. Он тогда кивнул, а утром пошёл к реке один. Она полчаса просидела на кухне с термосом, потом оделась и пошла следом, ругаясь на каждой ступеньке. Пришла к третьему заходу. Полотенце под пальто было холодное, и она весь день ходила злая, потому что так нельзя: человек вылез из проруби, а полотенце холодное.
Больше она про «хватит» не говорила.
Было у моржей и своё главное утро в году. Крещение.
В этот день к проруби у водокачки приходили не только свои, но и полгорода. Мужики, которые весь год не высовывались из-под одеяла, бодро шли к воде с полотенцами наперевес, ныряли с криком и шли обратно. Свои, коренные, относились к этому снисходительно. Для них Крещение было не подвигом, а отчётом.
Отчёт вёл Дед Пар. У него была общая тетрадь в клетку, толстая, с клеёнчатой обложкой, в которой он с девяносто первого года на каждое Крещение записывал всех коренных, кто окунулся. Ровным кочегарским почерком, фамилия и инициал.
Строчка «Тюфякин К.» стояла в этой тетради двадцать девять раз подряд. Без пропусков. Ни разу за двадцать девять лет Казимир не пропустил крещенского утра: ни в гололёд, ни в оттепель, ни в тот год, когда на реке подняло лёд и прорубь пришлось рубить заново.
Этой зимой должна была встать тридцатая строчка.
— Тридцать, Казимир, это уже стаж, — говорил Дед Пар за неделю, постукивая пальцем по клеёнчатой обложке. — У меня в котельной за тридцать лет медаль давали. Тебе медали не будет, но строчку я обведу.
— Чем обведёшь? — спросил Казимир.
— Красным. У меня ручка есть.
— Лучше не обводи, — сказала Лилиана с берега. — А то возгордится, и в кран опять не допросишься.
Мороз в тот год ударил под самый праздник. За два дня до Крещения ночью опустилось до минус тридцати одного. Деревья у реки стояли белые, как в театре на зимней сцене, когда со штанкетов сыплют бутафорский снег. Казимир ходил довольный и говорил, что настоящее Крещение и должно быть таким, а не слякотным.
Вечером накануне Лилиана, как всегда, приготовила всё заранее. Выставила в прихожую валенки. Положила на табуретку полотенце в синюю полоску. Сварила на завтра «Снегурочку»: клюква, мята, ложка липового мёда. Названия этому чаю она придумала ещё в обед, в кассе, и весь вечер улыбалась, представляя, как Дед Пар скажет «о, это из новых».
Телефон зазвонил в половине двенадцатого. Звонили со станции.
Казимир слушал молча, только всё мрачнее становился. Потом сказал «еду» и пошёл одеваться.
— Что там? — спросила Лилиана из спальни.
— Насос встал на втором подъёме. От мороза задвижку прихватило. Резервный один тянет, не вытянет. Если до утра не запустим, полрайона без воды останется.
— А сменщик?
— Сменщик там. Вдвоём не справятся, нужен третий. Я эту задвижку ещё при старом начальнике ставил, я её знаю.
Он надел рабочую куртку, в которой пахло машинным маслом и железом, и поверх неё старый тулуп. В прихожей наклонился за ботинками, увидел на табуретке полотенце и выпрямился.
— Успею, — сказал он. — Лиль, я успею. Там дел на пару часов, к рассвету буду.
— Иди уже, — сказала Лилиана. — Вода тебя ждёт. Которая в трубах.
Он ушёл. Она до двух лежала и слушала, как трещат на морозе ветки за окном, потом уснула, а в шесть, когда зазвонил будильник, Казимира дома не было.
Он позвонил сам, без двадцати восемь.
— Лиль, — сказал он, и по голосу было слышно, что на станции гудит, а он кричит сквозь гул. — Не успеваю. Задвижку отогрели, а там ещё фланец потёк. Тут до обеда, не меньше. Ты скажи Деду, пусть ставит прочерк.
— Казимир…
— Да нормально всё! — крикнул он бодро. — Двадцать девять тоже красиво. Круглое число какое-то. Почти.
Он засмеялся, и Лилиана тоже засмеялась, потому что так было положено. А потом он повесил трубку, и она осталась на кухне одна, с термосом «Снегурочки» на столе и телефоном в руке.
Тридцать лет она слушала, как он смеётся. Она знала все его смехи. Как он смеётся над анекдотом, над её ворчанием, над Профессором, который читает лекции о теплопроводности стоя в проруби. И она знала этот смех, короткий, бодрый, с двумя «нормально» подряд. Так он смеялся один раз, когда в девяносто восьмом у них сгорели все сбережения на первый взнос за дачу. Сказал тогда: «Нормально всё, Лиль, нормально, руки есть», засмеялся вот так же, а потом полночи сидел на балконе.
Лилиана посмотрела в окно. Небо над крышами только начинало сереть.
Потом встала, достала из шкафа второй термос, старый, алюминиевый, без вмятины, и разлила «Снегурочку» на два. Один поставила у двери. Второй убрала в сумку.
Потом открыла нижний ящик комода и долго в нём рылась.
Потом сняла с крючка в прихожей красную шапку-петушок, которую Казимир в спешке забыл, и сунула в карман пальто.
Полотенце она, как всегда, свернула и спрятала под пальто, прижав к животу.
Дворник во дворе кивнул ей и посмотрел вслед. Соседка с таксой в комбинезоне остановилась.
— Лиль, а твой-то где?
— На работе, — сказала Лилиана.
— А ты куда?
— Туда же, куда всегда.
Соседка проводила её взглядом до угла и потом говорила всем, что Лилиана в то утро шла как-то не так. Быстро шла. Будто опаздывала на собственный спектакль.
К реке она пришла, когда небо над водокачкой стало розовым снизу и голубым сверху, как старая театральная декорация, которую забыли переписать. Мороз стоял такой, что воздух звенел. Прорубь, которую с вечера расширили и обкололи крестом, дымилась на весь берег. Чёрная вода в ней казалась тёплой, такой густой пар над ней поднимался.
Свои были на месте. Дед Пар в ушанке, Профессор с кочаном на голове, Ласточка в пуховике, из-под которого торчали резиновые ромашки. Чуть в стороне толпились крещенские гости, человек сорок, переминались, подбадривали друг друга и не решались.
Дед Пар держал под мышкой тетрадь в клеёнчатой обложке.
— А Казимир? — спросил он, когда Лилиана подошла.
— На станции, — сказала она. — Насос чинит. Чтобы у вас после проруби было чем чайник налить.
Профессор присвистнул. Ласточка охнула. Дед Пар помолчал, открыл тетрадь, достал из кармана красную ручку, посмотрел на неё и убрал обратно. Потом снова достал, уже синюю, и навёл над пустой строчкой.
— Прочерк, значит, — сказал он тихо. — Тридцатого не будет.
— Подожди с прочерком, — сказала Лилиана.
Она не пошла к своей иве.
Тридцать лет она стояла под этой ивой, в двадцати шагах от воды, и ни разу не подошла к проруби ближе. Моржи шутили, что у неё там прочерчена граница, как в зрительном зале между партером и сценой. А сейчас она прошла мимо ивы, мимо скамейки, мимо Деда Пара с его тетрадью, по утоптанному снегу к самому краю, туда, где тридцать лет стоял только Казимир.
Поставила термос на снег у края проруби. Достала из-под пальто полотенце в синюю полоску, ещё тёплое, сложила его вчетверо и положила рядом.
Потом расстегнула пальто.
Под пальто был свитер, а под свитером, это стало видно, когда она стянула его через голову и Ласточка вскрикнула, был купальник. Голубой, с белым кантом, купленный в восемьдесят девятом году в Гаграх и ни разу за тридцать семь лет не намокший выше колена. Его Лилиана и искала утром в нижнем ящике комода.
Крещенские гости затихли. Сорок человек, которые десять минут не решались подойти к воде, смотрели, как женщина в валенках и голубом купальнике достаёт из кармана красный вязаный петушок с помпоном и натягивает его на уши.
— Лиля, — осторожно сказал Дед Пар. — Ты это… Ты знаешь, как надо?
Лилиана сняла валенки, встала в шерстяных носках на резиновый коврик у лесенки и посмотрела на него так, как смотрела в окошко кассы на человека, который в третий раз спрашивает, есть ли места подешевле.
— Голову не мочить, — сказала она. — Заходить по плечи. Три раза, не больше. На каждый счёт до десяти. Не стоять, не плавать, не геройствовать. Выходить сразу, растираться сразу. Чай после, а не до. Сало тоже после. Ещё вопросы?
Тридцать лет она повторяла это Казимиру. Каждое утро, с берега, громко, чтобы слышал весь лёд. Ворчала, а сама учила наизусть.
Дед Пар снял ушанку. Подумал. Надел обратно.
— Вопросов нет, — сказал он. — Ласточка, встань у лесенки с полотенцем.
Ласточка встала, развернув синее в полоску полотенце, как флаг. Профессор взял в руки термос и почему-то начал протирать его рукавом.
Лилиана спустилась на первую ступеньку. Вода обожгла ступни, и она сказала то, что, по позднейшим словам Профессора, было самой громкой премьерой на этом берегу за тридцать лет. Повторять он отказывался, но уверял, что слова были театральные и почти все из классики.
На второй ступеньке она замолчала.
На третьей опустилась по плечи и начала считать вслух, ровным кассирским голосом, как считала сдачу:
— Раз. Два. Три. Четыре…
На «десять» вышла на ступеньку. Вдохнула. Спустилась ещё раз. Потом третий. Крещенские гости по краям проруби считали вместе с ней, хором, и на последнем «десять» кто-то зааплодировал, а кто-то начал торопливо расстёгивать куртку.
Ласточка завернула её в полотенце, ещё тёплое от Лилианиного же живота, и растёрла так, что ромашки на её шапочке затряслись.
А потом случилось то, чего Лилиана не ждала. Ей стало жарко.
Не тепло, а жарко, по-настоящему, как в первые минуты в парилке, когда только что поддали. Кожа горела, руки горели, в голове было так ясно и тихо, будто в зрительном зале после третьего звонка. Над ней поднимался пар. Она стояла в мокром купальнике и валенках на голую ногу, красная, как свёкла, и не чувствовала мороза вообще.
— Так вот вы чего тут тридцать лет, — медленно сказала она. — Ненормальные.
— Ненормальные, — радостно согласился Дед Пар.
Он раскрыл тетрадь и навёл ручку на пустую строчку.
— Как писать-то?
— Тюфякин, — сказала Лилиана.
— Так ты ж не он.
— Фамилия та же. Серия семейная. Полотенце его, шапка его, термос общий. Пиши.
Дед Пар подумал секунду, достал красную ручку и вывел ровным кочегарским почерком: «Тюфякины». И обвёл.
Чай в то утро разливали из крышки по очереди, как всегда. Название Лилиана объявила новое.
— Сегодня премьера, — сказала она, стуча зубами уже скорее от смеха. — «Снегурочка». Афиши ещё не напечатаны.
Второй термос, алюминиевый, она через полчаса принесла на насосную станцию.
Шла туда двадцать минут, в пальто, валенках и петушке, а под петушком подмерзали мокрые кончики волос. На станции гудело и пахло железом. Казимир, чёрный от масла по локоть, как раз вылезал из-под трубы, когда она вошла. Насос только что запустили, и на лице у него была та особенная усталая радость, которую она видела по утрам у проруби.
Он увидел свою шапку. Потом увидел из-под шапки сосульки на её волосах. Потом увидел у неё в руке мокрое полотенце в синюю полоску.
Сменщик, который стоял рядом с гаечным ключом, потом рассказывал, что Казимир Тюфякин молчал минуты две. Для Казимира это рекорд.
— Лиль, — сказал он наконец. — Ты же воду не любишь.
— И сейчас не люблю, — сказала Лилиана и открутила крышку термоса. — Я холод не люблю. А серию твою люблю. Ты тридцать лет за неё мёрз, а я тридцать лет на неё смотрела. Половина серии моя. Дед уже записал.
— Что записал?
— «Тюфякины». Красным. И обвёл.
Казимир сел прямо на ящик с инструментами и засмеялся. Не тем смехом, с двумя «нормально», а другим. Потом взял у неё крышку с чаем, отпил и спросил то, что спрашивал Дед Пар каждое утро:
— А что сегодня дают?
— Сегодня «Ревизор», — сказала Лилиана. — Приехала проверить, как у тебя тут вода. А то полрайона без чая.
На следующее утро всё было как раньше. Над рекой горел единственный фонарь, внизу раздевался Казимир, рукав к рукаву, на скамейку. Лилиана стояла под своей ивой с термосом и говорила в шарф:
— Ненормальные. Все до одного.
Только одно поменялось: термос с того утра носит Казимир. А она несёт полотенце, под пальто, прижав к животу, как всегда.
— Лиля, вода сегодня как парное молоко! — крикнул он снизу.
— Знаю, — ответила Лилиана. — Пробовала.
А соседке с таксой, которая всё так же спрашивает «А ты-то сама когда?», она теперь отвечает коротко:
— Через тридцать лет. У меня тоже серия.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
