Из оркестра его выгнали через два дня со словами «Ты не умеешь играть джаз» 😯 Через восемь лет за билетами на его концерт дрались в снегопад, а Гершвин написал для него «Рапсодию в стиле блюз»: Пол Уайтмен

Сан-Франциско, середина 1910-х. Кафе «Тейтс» вечером набито до отказа. Под потолком висит табачный дым, на столиках стоят бокалы, на маленькой эстраде гремит оркестр. Танцуют все: толстые господа в котелках, барышни в шляпках с перьями, клерки, которые ещё час назад сидели в конторе над счетами.

Среди музыкантов выделяется один. Огромный, широкоплечий, весом, по его собственному признанию, в те годы под сто тридцать пять килограммов. В руках у него альт, на лице растерянность. Только что он ушёл из симфонического оркестра ради этого места. И уже второй вечер у него ничего не выходит.

Музыка, которая играет вокруг, совсем не похожа на ту, что он знает с детства. В ней нет нот, нет партитуры. Каждый музыкант выдумывает свою линию на ходу, кто во что горазд. Публика при этом сходит с ума, щёлкает пальцами, кричит громче оркестра.

— Давай джазуй, джазуй! — нетерпеливо шипит ему руководитель.

Он пытается. Честно пытается. Но внутри будто что-то зажато. Остальные раскачиваются, притопывают, а он играет, как на репетиции в филармонии: ровно, чисто и мимо.

На второй день руководитель подходит к нему после номера. Говорит коротко, но не грубо.

— Ты просто не умеешь джазовать, вот и всё, — сказал он, если верить тому, как через десять лет пересказывал этот разговор сам уволенный.

Альтист молча кивнул. Он смотрел на красную шляпку девушки в дальнем углу зала, которая подпрыгивала в такт. Потом взял футляр и вышел.

Звали его Пол Уайтмен. Через восемь лет газеты будут называть его «королём джаза», в лучший концертный зал Нью-Йорка за билетами на его вечер будут ломиться в снегопад, а молодой композитор Джордж Гершвин напишет для его оркестра «Рапсодию в стиле блюз».

Но пока он идёт в свою съёмную комнатушку и заваливается спать.

Дом, где пели даже на кухне

Пол Сэмюэл Уайтмен родился 28 марта 1890 года в Денвере, штат Колорадо. Сказать, что музыка была у него в крови, значит ничего не сказать.

Отец, Уилберфорс Уайтмен, десятилетиями руководил музыкальным образованием в денверских школах. Это был человек строгий и очень спортивный: спиртного не брал в рот до пятидесяти пяти лет, курить начал только в шестьдесят. Сын вспоминал, что отец всерьёз гордился, когда денверская YMCA включила Пола в дюжину самых физически крепких парней спортзала. И очень злился, когда тот начал полнеть, даже пытался согнать с него жир боксом.

Главным делом Уилберфорса была музыка для всех детей города, а не только для одарённых. Он ходил по собраниям и убеждал налогоплательщиков, что школам нужны музыкальные инструменты так же, как водопровод. В конце концов его послушали. Один богатый денверец по фамилии Уилкокс так проникся идеей, что дал денег на инструменты и уроки для мальчишек из бедных семей. В городе появились отличные любительские оркестры. А ещё отец собирал оркестры для исполнения ораторий, и Пол играл в одном из них с десяти лет.

Мать, Эльфрида, пела в ораториях и в денверских церковных хорах. Женщина она была рослая, выше ста восьмидесяти сантиметров, из семьи, где все были великанами. Её отец, по семейному преданию, служил в гвардии королевы Виктории, а пятеро её братьев вымахали каждый за метр восемьдесят.

Распевалась Эльфрида прямо у плиты, пока готовила. Пол потом признавался, что ради её воздушных булочек готов был ехать из Нью-Йорка в Денвер.

В доме было шумно всегда. Сестра Ферн начала брать уроки вокала ровно тогда, когда Полу купили первую скрипку. Однажды брат с сестрой одновременно тянули высокую ноту, и новый сосед примчался через лужайку спасать кого-то, решив, что в доме зовут на помощь. Хорошо ещё, говорил потом Уайтмен, что дом стоял среди широких газонов. Живи они в нью-йоркской многоэтажке, кончилось бы полицейским участком.

Скрипка и швейная машинка

Первые мелодии он подбирал на игрушечной скрипке лет в три. Отец показывал, сын повторял, а потом играл гостям. Для этого его наряжали в бархатные штанишки, и старушки гладили его по голове. Мальчишкой он рос крепким и драчливым, так что дразнить его неженкой никто во дворе не решался.

В семь лет ему дали настоящий инструмент и норму: час занятий в день. Тут и выяснилось, что заниматься Пол не любит. Как только подходил этот час, у него находились срочные дела. Скоро он начал прогуливать уже нарочно.

Слух о прогулах дошёл до отца. Уилберфорс вызвал сына на разговор. Пол честно объяснил, что заниматься ему не нравится, и приготовился к расправе. Отец посмотрел на него холодно и обратился к жене.

— Что ж, мать, лошадь к воде мы хотя бы подведём, — сказал он.

С того дня мальчика каждый день после обеда запирали со скрипкой в маминой швейной комнате. Пол дулся и грозился сбежать юнгой в море. Никто не возражал. Его просто вовремя запирали.

Тогда он придумал новый ход и немедленно его осуществил: со всего размаху грохнул скрипку о маховик швейной машинки. Звук, по его словам, был как взрыв на фабрике кремовых тортов. На этот раз семья его заметила.

— Сынок, завтра свой час занятий проведёшь, подстригая газон, — сказал ему отец, когда разбирательство закончилось. — Ты должен вернуть мне то, что стоила эта скрипка.

Через пять лет, вспоминал Уайтмен, он всё ещё пилил дрова в уплату за тот дорогой инструмент.

Мотоцикл без педалей

Музыкантом он, кстати, становиться не собирался. Подростком Пол мечтал стать инженером-механиком и всё свободное время возился с моторами. Получалось не очень. Однажды он собрал мотоцикл и забыл приделать к нему педали и тормоза. В другой раз построил моторную лодку, которая ходила где угодно, только не по воде.

Сам он потом говорил, что ему повезло унаследовать от родителей музыкальную жилку, потому что упорства ему всегда не хватало.

Кумирами его детства были великие исполнители, которые иногда приезжали в Денвер с концертами: пианисты Падеревский и Гарольд Бауэр, скрипачи Крейслер и Изаи. Отец водил сына на концерты, а иногда и за кулисы. Однажды Фриц Крейслер дал мальчику подержать свою скрипку и снисходительно спросил, нравится ли ему её звук. Уайтмен запомнил, что все эти знаменитости были простыми и приветливыми.

В шестнадцать лет Пол с приятелем придумали забаву: «рэговать» классику. Слова «джаз» тогда в Денвере ещё никто не слышал. Ребята брали серьёзную пьесу и перекладывали её на развесёлый танцевальный ритм. Любимой жертвой была увертюра Зуппе «Поэт и крестьянин». Пожилые музыканты Денверского симфонического оркестра так веселились, что заставляли их играть это часами.

Скрипку он к тому времени сменил на альт. Отец мечтал видеть сына скрипачом, но Пол выбрал инструмент побольше и пониже голосом. И, похоже, не прогадал: в семнадцать лет, в 1907 году, его взяли в Денверский симфонический оркестр, и не куда-нибудь, а первым альтом.

Восемь альтов при Сен-Сансе

В 1914 году, когда ему было двадцать четыре, Уайтмен отправился на Тихоокеанское побережье искать приключений. Приключения нашлись в Сан-Франциско: там готовилась Панамо-Тихоокеанская международная выставка 1915 года, огромная ярмарка с павильонами, фонтанами и своим оркестром в восемьдесят музыкантов.

Сначала ему сказали, что мест нет. Он не отставал и всё-таки добился своего. Сохранилась программа концерта 27 июня 1915 года: среди восьми альтистов значится «П. Уайтмен», а за пультом стоит Камиль Сен-Санс, который приезжал на выставку из Франции.

Параллельно Пол играл в струнном квартете Минетти, а потом и в Симфоническом оркестре Сан-Франциско. Одним из его учителей ещё в Денвере был скрипач Макс Бендикс, и в Сан-Франциско Пол снова оказался у него в подчинении.

Со стороны это выглядело как отличная карьера. Изнутри было тоскливо. Платили мало, возможностей проявить себя почти никаких. Альтист в оркестре, рассуждал он позже, уже не может подняться выше того, чего достиг. Играй по нотам, как написано, и всё.

Деньги кончались у всех. Музыканты хватались за любую подработку. Уайтмен и сам какое-то время крутил баранку такси.

— И даже тогда обычно сидел без гроша, — признавался он в книге «Джаз», которую выпустил в 1926 году.

Вечер в танцевальном притоне

А потом случился один очень плохой день.

Уайтмен потом описывал его с удовольствием, по пунктам. Он встал не с той ноги. Треснуло зеркальце для бритья. От пиджака отлетела пуговица. Кофе оказался холодным, яйцо всмятку сварилось вкрутую. Он рассыпал соль. Пошёл дождь. На репетиции что-то случилось со скрипкой, а вдобавок разнылся зуб мудрости. Когда старый второй скрипач простонал, что жизнь музыканта собачья, Пол мрачно согласился.

К вечеру ему хотелось только одного: в кровать. Или в залив.

Тут в комнату заглянул приятель-музыкант Уолтер Белл.

— Давай гульнём сегодня как следует, — предложил Белл.

— Можешь гулять хоть неделю, — проворчал Уайтмен. — А я ложусь спать.

Но Белл был человеком упрямым и решил непременно вытащить его. Победила, по словам Уайтмена, грубая сила. Белл повёл приятеля в самое «джазовое» из всех заведений, чтобы, как он сказал, развеселить.

Это был дансинг на Барбари-Кост, в портовом квартале с дурной славой. Прокуренный зал, запах пива, а посреди зала на помосте оркестр, который визжал и ревел на все лады. Мужчины и женщины кружились как заведённые, щёлкали пальцами и вопили так, что временами заглушали музыку.

И Уайтмена проняло.

«Голова кружилась, но ноги, кажется, понимали этот мотив», — вспоминал он. Ноги сами начали притопывать. Ему захотелось кричать, плясать и петь, и он сделал всё это сразу. Грубо? Да. Нестройно? Ещё как. Зато ритм цеплял мгновенно и поднимал настроение. Хандра от неудачного дня испарилась без следа.

Ещё много ночей после этого он не мог уснуть: странный ритм стучал у него в ушах. Классически обученному альтисту эта музыка казалась неотёсанной, но в ней была жизнь. Ему показалось, что она пытается сказать что-то очень американское, как неучёный человек, который коряво, но искренне выражает дельную мысль.

«Ты не умеешь джазовать»

Вскоре после того вечера Уайтмен ушёл из симфонического оркестра и нанялся в джаз-банд кафе «Тейтс». Дальше было то, с чего началась эта история. Два дня он прожил как в тумане. Всё вокруг гремело, словно град по крыше, но он никак не мог ухватить, как это устроено.

Публика, которая отродясь не бывала на серьёзных концертах, ловила ритм на лету. А у него не получалось. На второй день последовало то самое «ты не умеешь джазовать, вот и всё».

Он вернулся в свою комнатку и проспал почти сутки, с вечера до вечера. Проснулся злым.

Ах, значит, он не умеет джазовать? Ну так он научится. Даже если на это уйдёт год.

Во фраке и без гроша

Заочных курсов джаза тогда не существовало, и Уайтмен придумал собственную школу. Он стал ходить по ресторанам, где играли джаз, и слушать. Беда была в том, что в таких местах полагалось заказывать еду и выпивку, а денег у него не было вовсе.

Выручил фрак, оставшийся с симфонических времён. В нём бывший альтист выглядел вполне состоятельным господином, и ни один метрдотель не мог догадаться, что в кармане у этого господина нет ни цента.

Схема была такая. Уайтмен появлялся у входа в разгар музыки и делал вид, что ждёт знакомых. Сам тем временем жадно слушал оркестр. Если метрдотель подходил слишком близко, гость требовал особый столик, из тех, что дают только самым щедрым клиентам. Без чаевых такой столик ему, конечно, не давали, и он с оскорблённым видом удалялся. Метрдотели, вспоминал он, внушали ему в те месяцы огромное уважение: какие же они все были плечистые.

Минус у схемы был один: в каждом ресторане она срабатывала только однажды.

Остальное время он сидел в своей комнате, пиликал на скрипке и писал на бумаге аранжировки. Соседи сверху и снизу жаловались, и за этот период его выставили уже две квартирные хозяйки.

Постепенно у него сложилась своя идея. Ранние джаз-банды играли без нот, каждый музыкант импровизировал свою линию. Уайтмен хотел другого: чтобы танцевальная музыка звучала свободно и весело, но была при этом расписана по нотам, отрепетирована и сыграна чисто, как в хорошем оркестре.

Найти денег на новый ансамбль было почти невозможно: кто станет вкладываться в музыканта, которого только что выгнали за то, что он «не умеет джазовать»? Он занял несколько сотен долларов под честное слово, чтобы гарантировать зарплату своим людям. Себе гарантировать было нечего.

Музыкантов он собирал долго и придирчиво. Ему нужны были не закостеневшие симфонисты и не случайные кабацкие лабухи, а молодые ребята с хорошей выучкой, немного недовольные жизнью и готовые рискнуть. В музыкальных кругах Сан-Франциско его, по собственному признанию, считали чудаком. К нему стекались все упрямцы и оригиналы, с которыми не справлялись другие руководители. Некоторые из них подошли ему идеально.

В конце концов набралось семеро. А потом в планы вмешалась война, и собранная с таким трудом семёрка разошлась.

Тринадцатое число

Снова собрать оркестр Уайтмен смог только в 1919 году. Сначала он руководил оркестром в сан-францисском отеле «Фэрмонт» на Ноб-Хилле, одном из самых шикарных в городе. Затем появился шанс в Лос-Анджелесе.

Однажды знакомый остановил его на улице и сообщил новость между делом. Он, мол, только что поручился перед управляющими отеля «Александрия» в Лос-Анджелесе, что оркестру Уайтмена заплатят за месяц.

— Начинаете тринадцатого, — бросил он и попытался удрать, пока его не начали благодарить.

Суеверный Уайтмен в другой раз задумался бы о таком числе. Но тут ему было не до примет. Оркестр из девяти человек открылся в «Александрии» 13 ноября 1919 года.

Первый вечер он потом вспоминал всю жизнь. Знакомые из киномира прослышали о дебюте и пришли нарядные и весёлые. Похоже, кто-то из них между танцами бегал звонить друзьям, потому что пары всё прибывали и прибывали. Чарли Чаплин с серьёзным лицом передразнивал, как Уайтмен дирижирует, и зал покатывался со смеху. Была очаровательная Мейбл Норманд, был Гарольд Ллойд. Оркестр играл и играл, лучше, чем на любой репетиции.

К концу месяца управляющий объявил, что оркестр остаётся. А к концу года выручка отеля за вход в зал выросла с трёхсот долларов в день до тысячи двухсот.

Сам руководитель при этом богаче не стал. Оркестр работал как артель: Уайтмен получал самую большую долю, но всякий раз, когда кого-то из ребят переманивали, доплачивал ему из своего кармана. Однажды музыкант молча протянул ему телеграмму: другой бэндлидер предлагал на двадцать пять долларов в неделю больше. Уайтмен долго считал в уме, сколько сможет отщипнуть от своей доли и при этом есть каждый день.

— Тридцать долларов прибавки тебя устроят? — спросил он наконец.

Музыканта устроили. Уайтмен платил ему эти тридцать долларов из своих денег много недель, пока не выяснилось, что телеграмма поддельная и никакого предложения не было. Ребята в среднем получали по сотне долларов в неделю, а сам руководитель порой по сорок, и ещё радовался.

В Лос-Анджелесе к нему пришёл пианист и аранжировщик Ферде Грофе, тоже бывший симфонический музыкант. Вдвоём они и выработали тот звук, которым оркестр потом прославился.

Девушка с золотыми волосами

Весной 1920 года оркестр позвали в новый отель «Амбассадор» в Атлантик-Сити, на восточное побережье. Денег на переезд не было. Две тысячи шестьсот долларов одолжил финансист С. У. Страус, рискнув на совершенно незнакомых ему музыкантов.

Поначалу на Востоке всё не заладилось. Отель стоял на отшибе, публики приходило мало. Калифорнийские ребята тосковали по дому, уверяли, что Атлантический океан куда хуже Тихого, и через несколько недель просились обратно.

Спасла их, как считал Уайтмен, одна незнакомая девушка. В скучный пустой день она зашла в зал с кавалером. Ей было явно тоскливо, кавалер безуспешно пытался её разговорить. Заиграла музыка, они пошли танцевать, и девушка, как выразился тромбонист, «ожила». Назавтра она пришла с целой компанией. Потом приходила почти каждый день и всегда приводила друзей. Имени её Уайтмен так и не узнал, помнил только золотистые волосы и карие глаза.

Дела пошли в гору. А потом в Атлантик-Сити устроила съезд граммофонная компания Victor, и её представитель Калвин Чайлдс случайно пообедал в «Амбассадоре». Уайтмен смущённо сказал, что на Восток приехали только шестеро и в полном составе оркестр звучит гораздо лучше.

— Ерунда, лучше, чем сейчас, вы звучать не можете, — ответил Чайлдс.

Через несколько дней у оркестра был контракт на два года.

Пластинка, которую насвистывала вся Америка

Летом 1920 года оркестр Уайтмена записал фокстрот «Whispering» («Шёпот»), а на обратную сторону пластинки поставили «The Japanese Sandman» («Японский песочный человечек»). Диск вышел в ноябре 1920-го. В рекламном буклете Victor хвастался, что в записи «у каждого инструмента есть свой выход, даже у свистка».

Песню записывали и другие оркестры, но покупали именно эту пластинку. По разным подсчётам, разошлось около двух миллионов экземпляров. В 1998 году запись внесли в Зал славы «Грэмми».

Оркестр переехал в Нью-Йорк и заиграл в «Пале-Рояле», самом большом кафе города. Туда съезжались миллионеры и заезжие знаменитости. К 1922 году под маркой Уайтмена на Восточном побережье работали около двадцати восьми оркестров, а его годовой доход, по данным биографов, перевалил за миллион долларов. Тот самый парень, которому шесть лет назад сказали «ты не умеешь».

Корона от фабрики саксофонов

Летом 1923 года оркестр вернулся с гастролей по Англии. Музыкальная компания Buescher из городка Элкхарт, выпускавшая саксофоны и духовые, устроила ему торжественную встречу и водрузила на голову корону. С тех пор газеты и афиши звали Уайтмена «королём джаза».

Титул был чистым рекламным ходом, и спорили о нём уже тогда. Критики ворчали, что джаз у Уайтмена только по названию: всё расписано по нотам, места для импровизации почти не осталось. Гитарист Эдди Кондон потом язвил, что Уайтмен пытался «сделать из джаза леди».

Сам «король» к короне относился с иронией.

«Наконец-то я могу доказать, что джаз придумал не я. Я брал его там, где находил. Всё, что я сделал, это оркестровал джаз», — писал он в книге 1926 года.

Снег на Сорок третьей улице

Но одна мечта не давала ему покоя. Он хотел вывести новую танцевальную музыку из ресторанов в настоящий концертный зал. Чтобы её послушали всерьёз: критики, композиторы, профессора консерваторий.

Друзья крутили пальцем у виска. Один знакомый музыкант, услышав о плане, едва не закричал.

— Целый концерт джаза? Да это же невозможно! Ты погубишь себя, — уговаривал он Уайтмена. — У тебя прекрасно идут дела с танцевальной музыкой, откладывай деньги, пока мода не прошла.

Его называли нахалом и выскочкой, жадным до рекламы. Уайтмен всё равно снял Эолиан-холл, солидный концертный зал на Западной 43-й улице в Нью-Йорке, и назвал вечер скромно и хитро: «Эксперимент в современной музыке». Он устраивал обеды для критиков, водил их на репетиции и объяснял, что хочет доказать. В список почётных покровителей вечера дали согласие войти Рахманинов, Хейфец, Крейслер, Стоковский. Тот самый Крейслер, который когда-то давал денверскому мальчишке подержать свою скрипку.

Для концерта Виктор Херберт, знаменитый автор оперетт, написал сюиту серенад. А молодой бродвейский композитор Джордж Гершвин по просьбе Уайтмена написал большую вещь для фортепиано с оркестром. Так появилась «Рапсодия в стиле блюз», оркестровку для неё сделал всё тот же Ферде Грофе.

Вечер обошёлся в одиннадцать тысяч долларов. Только программка с пояснениями стоила девятьсот. Потерял на нём Уайтмен, по его подсчётам, около семи тысяч.

12 февраля 1924 года, во вторник, в Нью-Йорке шёл снег. За пятнадцать минут до начала Уайтмен не выдержал, накинул пальто поверх концертного костюма и выскользнул на улицу посмотреть, что творится у входа. Люди толкались и пробивались в двери, как на бейсбольном матче или в подземке. Он даже засомневался, к тому ли подъезду пришёл. Тут мимо него в зал прошёл Виктор Херберт. Подъезд был тот самый. В кассе потом говорили, что могли бы продать зал десять раз.

За кулисами ему стало ещё страшнее. Он мерил шагами пол, грыз ногти и клялся, что отдал бы пять тысяч долларов, лишь бы всё отменить. Даже придумывал поводы задержать занавес.

Занавес всё-таки поднялся. Двадцать три музыканта на тридцати шести инструментах сыграли двадцать шесть номеров, начиная со старого «Livery Stable Blues», который должен был показать, каким джаз был десять лет назад. Предпоследним номером Гершвин сел за рояль и сыграл «Рапсодию в стиле блюз». Закрывал вечер марш Элгара «Торжественный и церемониальный».

В половине шестого вечера оркестр Уайтмена выходил на поклон уже в пятый раз.

«Рапсодию» он сделал позывными своего оркестра. А июньскую запись 1924 года с Гершвином за роялем потом знали по всему миру.

Папаша для молодых

Удачливым руководителем Уайтмена делало ещё одно качество: он умел замечать таланты и платил им лучше всех. Музыканты прозвали его «Папашей», Pops.

В 1926 году в Лос-Анджелесе он взял к себе двух молодых певцов, Бинга Кросби и Эла Ринкера. Вместе с пианистом Гарри Баррисом они стали трио «Ритм-бойз». В 1927 году в оркестр пришёл корнетист Бикс Бейдербек, вместе с саксофонистом Фрэнки Трамбауэром. В разные годы у Уайтмена играли братья Дорси, скрипач Джо Венути, гитарист Эдди Лэнг, тромбонист Джек Тигарден. Для Кросби этот оркестр стал первой по-настоящему большой сценой.

Телеграммы вместо любовных писем

В 1929 году Уайтмен приехал в Голливуд сниматься в музыкальном фильме студии Universal, который так и назывался: «Король джаза». Там он познакомился с актрисой Маргарет Ливингстон.

Он влюбился. Она тоже, но поставила условие. По её словам в журнале Movie Classic 1932 года, она сказала ему прямо:

«Если я нужна тебе настолько, что ты сбросишь двадцать с лишним килограммов, я за тебя выйду».

Дальше были междугородные звонки про калории и белки, меню, которые она составляла для него, и обед из салата с одним ломтиком поджаренного хлеба. А ещё телеграммы: Уайтмен слал ей свой текущий вес.

«Это были самые милые любовные письма», — вспоминала Маргарет.

Он справился месяца за четыре, и 18 августа 1931 года они поженились в Денвере, в его родном городе. Потом он сбросил ещё почти тридцать килограммов, на это ушёл примерно год. По подсчётам Маргарет, всего ушло около пятидесяти килограммов. Тридцать семь костюмов пришлось выбросить.

Тот самый альтист

Мальчишка, который разбил скрипку о швейную машинку, лишь бы не заниматься. Альтист, которого выгнали из джаз-банда за два дня. Парень во фраке без единого цента, который делал вид, что ждёт друзей у входа в ресторан.

Всё это один и тот же человек. Тот, кто привёл танцевальный оркестр в Эолиан-холл и заказал музыку, без которой трудно представить XX век.

Наверное, ему просто очень не понравилось, когда ему сказали «ты не умеешь».

А с какой мелодии начался джаз у вас?