Индюк вышел из-за угла ветпункта ровно в ту секунду, когда Виктор поднял руку, чтобы постучать.
Было начало восьмого, понедельник, конец сентября. Над фермой в Лужках висел сырой туман, от коровников тянуло силосом и тёплым навозом, где-то за телятником урчал трактор. Виктор Сомов, сварщик мехмастерской, стоял на крыльце ветпункта с отремонтированной задвижкой от водонагревателя в одной руке и с тремя астрами из своего палисадника в другой. Астры он держал за спиной. Задвижку держал так, чтобы было видно: человек пришёл по делу.
Индюк не стал ничего выяснять. Он сначала тихо, как-то по-стариковски забулькал, потом распустил хвост веером, опустил до земли крылья, так что концы маховых перьев прочертили по сухой глине две борозды, налился синим и красным по всей голой шее и пошёл на Виктора боком. Одиннадцать килограммов бронзового пера, красная сопля, свисающая с клюва, и глаз, в котором не было ничего, кроме приговора.
— Бригадир, стоять, — сказал Виктор без всякой надежды.
Бригадир ударил его крылом по голенищу, подпрыгнул и долбанул клювом в колено. Виктор отступил на ступеньку ниже. Индюк поднялся на ступеньку выше. Астры выпали из-за спины и легли на крыльцо лиловым веером, и Бригадир, не сводя с Виктора глаза, наступил на них когтистой лапой.
Дверь ветпункта распахнулась.
— Бригадир! — Ольга Андреевна выскочила в синем халате и резиновых сапогах, с пустым шприцем в руке. — А ну брысь! Кому сказала! Виктор Степанович, живы?
— Жив, — ответил Виктор, потирая колено через штанину. — Задвижку вот вам принёс. Прокладку поменял, течь больше не будет.
— Спасибо. — Она взяла задвижку и заметила на крыльце астры. — Ой. А это чьи?
— Это… — Виктор посмотрел на растоптанные цветы, потом на индюка, который уже стоял у ноги Ольги Андреевны, сложив хвост, и делал вид, что его здесь вообще нет. — Это, наверно, ветром.
Он развернулся и пошёл к мастерской. Сзади слышно было, как Ольга Андреевна отчитывает индюка вполголоса, как отчитывают любимую собаку: без злости, больше для порядка.
У ворот мехмастерской курил тракторист Лёха Гусев. Увидев лицо Виктора, он молча взял с верстака кусок мела и на створке ворот, под столбиком палочек, дописал ещё одну. Потом отошёл, посчитал.
— Тридцать восемь, — объявил Лёха. — С мая месяца. Степаныч, ты бы хоть каску надевал.
— Иди работай, — сказал Виктор.
— Я работаю. Я статистику веду. Директор сказал, у нас на ферме один Бригадир план перевыполняет.
История Бригадира была известна всем Лужкам, потому что рассказывала её сама Ольга Андреевна, и рассказывала охотно. Весной прошлого года у Зинаиды Павловны Кравцовой, телятницы с тридцатилетним стажем, вывелись индюшата. Зинаида Павловна держала во дворе два десятка индюков, сколько её помнили в Лужках, и понимала в них больше, чем районный зоотехник. Один индюшонок вылупился последним, с подвёрнутой лапкой, и на ногах стоять не мог. Зинаида Павловна повертела его в ладони и махнула рукой: «Не выходится, Оля. Слабенький».
Ольга Андреевна забрала его в коробке из-под обуви. Лапку выправила, наложила шинку из спичечного коробка и лейкопластыря. Неделю кормила рубленым яйцом с крапивой, поила из пипетки, коробку держала на батарее у себя в кабинете. Индюшонок пищал, как только она выходила за дверь, и замолкал, как только слышал её шаги в коридоре.
Через месяц шинку сняли. Через три индюшонок бегал за Ольгой Андреевной по всей ферме, путаясь под ногами у коров. А к осени это был уже здоровенный бронзовый индюк деревенской породы, не бройлер, из тех, что ещё умеют взлетать на забор. Имя ему дал Лёха. Сказал, что индюк каждое утро обходит коровники с таким лицом, будто пересчитывает, кто вышел на смену, а кто нет.
Жил Бригадир в загончике за ветпунктом, но загончик он признавал только как столовую. Днём ходил за Ольгой Андреевной, куда бы она ни шла: в коровник, в родилку, в бухгалтерию. Ждал у двери, пока она выйдет. Ночевал на верхней жерди забора прямо напротив окна её кабинета. Когда она садилась писать журналы, он заглядывал в стекло и тихо булькал. Когда она уезжала вечером домой на своей старой «десятке», он провожал машину до ворот и возвращался обратно, распустив хвост, как будто лично проводил колонну.
И было за Бригадиром одно правило, которое на ферме заметили не сразу. Директора Петра Семёновича он не трогал. Лёху не трогал, хотя Лёха дразнил его, свистел и показывал красную тряпку. Водителя молоковоза, зоотехника, двух скотников, даже приезжего страховщика в красной куртке не тронул ни разу. Бросался он только на одного человека на всей ферме. И только в одном случае: когда этот человек шёл к Ольге Андреевне или оказывался к ней ближе чем на два шага.
Виктору Степановичу Сомову было сорок девять. На ферме он работал двадцать второй год, сварщиком и заодно всем остальным, что требовало рук: чинил поилки, варил ворота, перебирал насосы, менял трубы в молочном блоке. Жил один в родительском доме на краю Лужков, держал огород и палисадник с астрами. Говорил мало и так тихо, что в мастерской его иногда переспрашивали через весь цех. Лёха утверждал, что за двадцать два года Степаныч ни разу ни на кого не повысил голос, даже на трактор.
Ольга Андреевна пришла на ферму три года назад. Приехала из райцентра на собеседование в мартовскую метель, а через неделю в ту же метель принимала у коровы Зорьки тяжёлый отёл в два часа ночи. Виктора тогда подняли с постели, потому что в родилке сорвало кран с горячей водой. Он перекрыл воду, заварил трубу, а когда вышел на крыльцо, увидел, что новая ветврач сидит на ступеньке прямо в снегу, мокрая по локоть, и смотрит на небо. Он налил ей чаю из своего термоса. Она выпила, сказала «спасибо, вы меня спасли» и пошла обратно к телёнку. С той ночи Виктор носил термос с собой каждый день, на всякий случай.
За три года дальше термоса дело не пошло. Он чинил ей всё, что ломалось на ветпункте, и многое из того, что не ломалось. Она благодарила и иногда угощала его пирожками с капустой, которые пекла по воскресеньям. На этом всё. А с прошлой весны между ними появился Бригадир.
Способов Виктор перепробовал много, и весь посёлок следил за ними, как за сериалом. Он приходил с кукурузой в кармане. Бригадир съедал кукурузу из ладони, а потом клевал ту же ладонь. Приходил в сварочных крагах и кожаных гетрах до колена, и Бригадир бил его в бедро, выше гетр, как будто видел, где кончается защита. Однажды Виктор попробовал обойти ветпункт с другой стороны, через телятник. Индюк ждал его за углом.
— Он тебя по шагам узнаёт, — сказал тогда Лёха. — У тебя шаг виноватый.
А до Дня работника сельского хозяйства оставалось две недели. В Лужках этот праздник отмечали всерьёз: во второе воскресенье октября в клубе накрывали столы, директор вручал грамоты, потом приезжал баянист из райцентра, и начинались танцы. Виктор три года подряд собирался пригласить на этот вечер Ольгу Андреевну. Три года подряд не пригласил. В этом году он решил твёрдо, и в понедельник утром, с задвижкой и астрами, шёл к ветпункту именно за этим.
В среду Ольга Андреевна сама пришла в мастерскую. Бригадир остался снаружи и заглядывал в ворота, наклонив голову.
— Виктор Степанович, у меня к вам просьба, — сказала она и немного покраснела. — Меня отправляют в Заозёрное отделение на пять дней, там у них стадо на туберкулинизацию, а ветврач на больничном. С понедельника до пятницы. Бригадира оставить не на кого. Зинаида Павловна сама в отпуске, уехала в санаторий под Кисловодск. Лёху он не слушается, скотники его боятся, а директор сказал, что лично он индюков не кормит, у него на это нет штатной единицы.
— А я? — спросил Виктор.
— А вы его не боитесь. Вы единственный, кто его не боится.
Виктор посмотрел на ворота. Бригадир смотрел на него из-за створки одним глазом, красным по ободку.
— Не боюсь, — согласился он. — Покормлю.
Лёха, который всё это время старательно закручивал одну и ту же гайку, дождался, пока Ольга Андреевна уйдёт, и сказал:
— Степаныч. Это всё. Это конец тебе. Он тебя за пять дней съест.
В понедельник в семь утра Ольга Андреевна уехала на своей «десятке». Бригадир бежал за машиной до ворот, потом за ворота, потом ещё метров сто по грунтовке, хлопая крыльями, пока машина не свернула за лесополосу к трассе. Там он остановился, постоял и медленно пошёл назад, волоча хвост.
Первый день прошёл совсем не так, как ждал Лёха. Виктор вошёл в загон с ведром распаренного зерна и нарезанной тыквы, готовый к удару в спину. Удара не было. Бригадир даже не обернулся. Виктор высыпал корм в кормушку, постоял и вышел, закрыв за собой калитку. Индюк к кормушке не подошёл. Он стоял у забора клювом к дороге и так простоял до темноты.
Во вторник было то же самое. Зерно в кормушке лежало нетронутым, тыква потемнела. Индюк стоял у забора, хвост не распускал, на Виктора только скосил глаз и отвернулся. Вот это Виктора и напугало больше всего. Бригадир, который не кидается, был какой-то неправильный Бригадир.
Вечером Виктор позвонил Зинаиде Павловне в санаторий.
— Не ест, говоришь, — сказала Зинаида Павловна, и в трубке было слышно, как где-то рядом по громкой связи зовут на ужин. — Стоит у забора и смотрит на дорогу?
— Смотрит.
— Тоскует. Индюк птица глупая, а привязчивая. Ты с ним посиди, Витя. Не корми, а посиди. Поговори. Он голос любит, ему голос нужен, а не зерно.
— О чём я с ним говорить буду? — растерялся Виктор. — Он меня полгода бьёт.
Зинаида Павловна помолчала, и Виктор решил было, что связь прервалась.
— Витя, — сказала она наконец. — Ты вот что пойми. Индюк не всякого мужика бьёт. Он Петра Семёновича не бьёт? Не бьёт. Лёшку не бьёт. Он бьёт соперника. Того, на кого хозяйка смотрит. Он это раньше неё самой видит.
— Да она на меня не смотрит, — сказал Виктор.
— А тебе откуда знать? Ты ж полгода от индюка бегаешь, тебе на неё глядеть некогда, — ответила Зинаида Павловна и повесила трубку.
В среду вечером, после смены, Виктор взял в мастерской пустое ведро, термос и пошёл к загону. Уже темнело. Над лесополосой висела низкая лиловая туча, пахло близким снегом, и ветер трепал на заборе обрывок полиэтилена. Бригадир стоял на прежнем месте, у забора, и смотрел туда, где за деревьями угадывалась трасса.
Виктор открыл калитку, перевернул ведро вверх дном, сел на него посреди загона и налил себе чаю в крышку термоса. Индюк медленно повернул голову. Шея у него была бледная, сизая, без обычного красного, сопля висела вяло. Он посмотрел на Виктора и ничего не сделал.
— Ну что, — сказал Виктор. — Вот так, значит.
Бригадир молчал.
— Нет её, — сказал Виктор. — Уехала. В пятницу вернётся. Коров в Заозёрном колоть, у них там ветврач на больничном. Ты не думай, она не насовсем.
Он отхлебнул чаю. Говорить с индюком оказалось неожиданно легко: тот не перебивал, не смеялся и не записывал ничего мелом на воротах. Виктор рассказал ему про задвижку от водонагревателя, которую пришлось перебирать два раза, потому что в райцентре продали не ту прокладку. Про то, что у трактора Лёхи опять течёт гидравлика и Лёха в этом виноват сам. Про погоду, которая к ночи обещала мокрый снег. Потом замолчал, посидел и заговорил о другом.
— Я ведь её в первый раз как увидел, — сказал он, глядя не на индюка, а куда-то в темноту за забором. — В метель, три года назад. Она на крыльце сидела, в снегу, мокрая вся, а в родилке телёнок живой лежит. Она его два часа доставала. И на небо смотрит. Я ей чаю налил. Вот из этого термоса. Она мне говорит: вы меня спасли. А я ничего не сделал, трубу заварил. Это она спасла. А сказала, что я.
Бригадир переступил с лапы на лапу и сделал два шага к ведру.
— А потом я три года не мог к ней подойти, — продолжал Виктор. — Не потому что ты. Ты только с весны. Я и до тебя не мог. Приду, починю, скажу «до свидания». Она мне пирожок. Я «спасибо». И всё. Лёха говорит, у меня шаг виноватый. Может, и виноватый.
Он вытряхнул из кармана горсть кукурузы на ладонь и протянул, не вставая. Бригадир подошёл, наклонил голову набок, посмотрел на ладонь одним глазом, потом другим. И стал клевать. Аккуратно, по зёрнышку, не задевая кожи. Доклевал, отошёл к кормушке и принялся за распаренную пшеницу, которую не трогал два дня.
Виктор сидел на ведре, пока совсем не стемнело. Индюк поел, попил, потом взлетел на верхнюю жердь забора, на своё место напротив тёмного окна кабинета, распушился и затих. Виктор закрыл калитку на проволоку и пошёл домой. Идти было непривычно легко. Колено, по которому Бригадир бил в понедельник, почему-то совсем не болело.
А в ночь на четверг сорвался первый снег. Мокрый, тяжёлый, с таким ветром, что в Лужках до утра мигал свет. Виктор проснулся в пять, долго смотрел в окно на белую муть, потом оделся и поехал на ферму раньше обычного.
Калитка загона висела на одной петле. Проволоку, которой он её закрутил, ветер размотал вместе с крючком, и калитку всю ночь било о столб. Жердь напротив окна ветпункта была пустая. Под ней на свежем снегу виднелись трёхпалые следы, крупные, как отпечатки вилки. Следы шли через двор к старому сенному сараю у края фермы, к штабелю круглых тюков, сложенному у его стены в три яруса. У штабеля они обрывались.
Виктор задрал голову.
Сенной сарай был старый, колхозной ещё постройки, высотой метров восемь в коньке, с крышей из волнистого шифера, который давно позеленел по краям и в двух местах треснул. На самом коньке, на мокрой, облепленной снегом кромке, против ветра сидел Бригадир. Отсюда, сверху, было видно всю грунтовку до лесополосы и поворот на трассу. Индюк сидел нахохлившись, сжавшись в тёмный ком, хвост висел вниз по скату, и ветер то и дело задирал ему перья на спине. Он смотрел на дорогу.
— Витя! — От коровника бежал Лёха в расстёгнутой куртке. — Видал? Я его в шестом часу заметил. Он с тюков на навес, с навеса на крышу, как по лестнице. Я его звал, он ноль внимания. Слушай, он там околеет. Минус два, ветер. И шифер мокрый, как мыло.
— Вижу, — сказал Виктор.
И тут у него в кармане зазвонил телефон. На экране было написано «Ольга Андреевна ветпункт». Он три года назад так её записал и с тех пор не переименовывал.
— Виктор Степанович, доброе утро. — Голос был усталый и немного тревожный. — Простите, что рано. У нас тут ночью такое творилось, и я подумала… Как он там? Ест?
Виктор смотрел на конёк крыши. Бригадир качнулся от порыва ветра, растопырил крылья и снова сжался.
— Ест, — сказал Виктор. — Хорошо ест. Вчера всю кормушку подчистил.
— Правда? — Ольга Андреевна выдохнула. — Ну слава богу. А я всю ночь не спала, думала, он там у меня с тоски… Спасибо вам. Я вам пирогов напеку, честное слово.
— Не за что, — сказал Виктор. — Работайте спокойно.
Он убрал телефон и повернулся к Лёхе.
— Тащи из мастерской длинную лестницу, алюминиевую. И верёвку. И мою фуфайку с гвоздя возьми, ту, старую.
— Ты что, на крышу полезешь? — Лёха вытаращил глаза. — По мокрому шиферу? Степаныч, тебе сорок девять лет. Давай пожарных вызовем.
— Пожарные из райцентра час ехать будут. А он там час не просидит. Тащи лестницу.
Крышу этого сарая Виктор перекрывал сам, двенадцать лет назад, вместе с бригадой из райцентра. Поэтому он знал про неё главное: по шиферу ходят только там, где под ним идёт обрешётка, по линии шляпок гвоздей. Шаг в сторону, и лист лопнет под сапогом, как печенье. Он приставил лестницу к стене у штабеля, поднялся на тюки, с тюков на навес, с навеса перекинул лестницу на скат и лёг на неё животом, чтобы распределить вес. Снег лез за шиворот. Шифер под ладонями был ледяной и скользкий, в зелёных пятнах лишайника.
Бригадир увидел его, когда до конька оставалось метра три. Индюк развернулся, распустил мокрый хвост, насколько смог, и зашипел. Потом забулькал, раскрыл крылья, и Виктор понял, что сейчас он просто спрыгнет вниз по другому скату, на асфальт у силосной ямы.
— Тихо, — сказал Виктор тем же голосом, каким вечером рассказывал ему про прокладки. — Тихо, Бригадир. Это я. Тут я. Никуда она не делась, в пятницу приедет. Пойдём домой.
Индюк замер с раскрытыми крыльями. Виктор подтянулся ещё на ступеньку, осторожно, по линии гвоздей, и накрыл его фуфайкой целиком, с головой. Под фуфайкой Бригадир дёрнулся раз, другой и затих. Птица в темноте всегда успокаивается. Виктор завернул его, прижал к себе локтем, как мешок с цементом, и так, на одной руке и двух коленях, пополз назад.
Внизу стоял уже не только Лёха. Прибежали две доярки с утренней дойки, скотник Костя и директор Пётр Семёнович в шапке набекрень. Все стояли молча, задрав головы, и никто не сказал ни слова, пока Виктор не спустился с навеса на тюки, а с тюков на землю.
— Живой? — спросил директор.
— Оба живые, — ответил Лёха за Виктора.
Бригадира отнесли в ветпункт, в тёплый коридор, где у батареи стоял старый ящик из-под инструмента. Виктор сел на табуретку рядом и развернул фуфайку. Индюк был мокрый, всклокоченный, но целый. Он встряхнулся, посмотрел на Виктора, потом шагнул из фуфайки прямо к нему на колени, тяжело, всеми одиннадцатью килограммами, и сел. Виктор сидел не шевелясь. Лёха заглянул в дверь, открыл рот, закрыл его и ушёл, ничего не сказав. Такого за ним раньше не замечали.
Ольга Андреевна вернулась в пятницу не вечером, а в обед. В Заозёрном вышел с больничного их собственный ветврач, и её отпустили на полдня раньше. Она не стала заезжать домой и поехала прямо на ферму. Во дворе было тихо, смена обедала. Загон за ветпунктом был пуст, калитка висела на одной петле, и сердце у неё ухнуло куда-то в сапоги.
Дверь ветпункта была приоткрыта. Из коридора доносился голос. Тихий, негромкий, такой, что его и в мастерской переспрашивали через весь цех.
— Значит, так, — говорил Виктор Степанович. — Я ей скажу: Ольга Андреевна, в воскресенье в клубе вечер. Может, вы… Нет. Не так. «Может» не надо. Ольга Андреевна, пойдёмте со мной в воскресенье в клуб. Вот. А она скажет… Ну, что-нибудь скажет. А про крышу я ей соврал, Бригадир. Ты уж извини, что я про тебя так. Сказал, ешь хорошо. А ты на коньке сидел. Надо сказать. Сегодня же скажу. Пусть ругается.
Ольга Андреевна стояла на крыльце и держалась за перила. Потом толкнула дверь.
Виктор сидел на табуретке у батареи. У его ног, на фуфайке, лежал Бригадир, и Виктор держал на коленях миску с распаренной пшеницей. Индюк поднял голову, увидел хозяйку, вскочил, распустил хвост во всю ширину коридора и забулькал так громко, что задребезжало стекло в шкафу с лекарствами.
— Про какую крышу, Виктор Степанович? — спросила Ольга Андреевна.
Виктор встал. Миска в его руках качнулась.
— Про сенной сарай, — сказал он. — В четверг ночью калитку сорвало. Он на конёк залез, на дорогу смотрел. Вас ждал. Я его снял. А вам сказал, что ест. Вы простите. Я не хотел, чтобы вы там с коровами из-за него…
— Вы по мокрому шиферу лазили? — перебила она. — В сорок девять лет?
— Лёха уже всем рассказал, — понял Виктор.
— Лёха мне позвонил в четверг в девять утра. — Ольга Андреевна сняла шапку и вдруг засмеялась, и глаза у неё при этом были мокрые. — Я два дня ждала, скажете вы или нет.
Они помолчали. Бригадир переводил глаз с одного на другого.
— Мне Зинаида Павловна ещё в июне всё объяснила, — сказала Ольга Андреевна тише. — Про соперника. Что он кого попало не бьёт. Я сначала не поверила, а потом стала замечать. Он ведь вас ни разу ближе двух шагов не подпустил. А вы ни разу и не попробовали пройти.
Виктор поставил миску на подоконник. Посмотрел на индюка. Потом на неё. Между ними было как раз два шага, и в этих двух шагах стоял Бригадир с распущенным хвостом.
Он сделал шаг. Бригадир опустил крыло до пола и забулькал. Виктор сделал второй шаг и оказался рядом с ней, так близко, что почувствовал запах бензина и морозного воздуха от её куртки.
Индюк постоял, наклонив голову. Потом сложил хвост, развернулся и не спеша пошёл по коридору к окну в дальнем конце. Взлетел на подоконник, распушился и отвернулся к стеклу, как будто всё это его больше не касалось.
— Ольга Андреевна, — сказал Виктор. — В воскресенье в клубе вечер. Пойдёмте со мной.
— Пойдёмте, — ответила она. — Только, Виктор Степанович, я три года ждала, пока вы скажете. Так что пирогов не будет. Будете сами у меня чай пить. Из вашего же термоса.
На День работника сельского хозяйства в клубе Лужков танцевали до полуночи. Баянист из райцентра сыграл «Ромашки спрятались» три раза подряд, потому что сварщик Сомов и ветврач с фермы каждый раз выходили танцевать первыми, а за ними уже весь зал.
А в понедельник в семь утра, когда Виктор подошёл к ветпункту с новой петлёй для калитки, из-за угла вышел Бригадир. Распустил хвост, опустил крылья и долбанул его в колено. Один раз. Потом отошёл и встал у двери, как часовой.
Лёха у ворот мастерской посмотрел на это, взял мел и вывел под столбиком палочек ещё одну.
— Тридцать девять, — объявил он. — Ольга Андреевна! Это что ж получается, опять соперник?
— Нет, — сказала Ольга Андреевна с крыльца. — Это он проверяет, всё ли на месте. Теперь уже для порядка.
До самой зимы Бригадир встречал Виктора так каждое утро. По одному разу в колено, ни больше ни меньше. Лёха на тридцать девятой палочке считать бросил. Сказал, что статистика потеряла смысл.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
