В девять пятьдесят две под окном посигналила «Газель».
Алёна не встала. Она сидела в пустой комнате на коробке с надписью «КУХНЯ», в куртке и в шапке, и смотрела на свои ботинки. Коробок было одиннадцать. Ещё два клетчатых баула, свёрнутый матрас, перетянутый скотчем, и сушилка для белья, которую некуда было положить. Четыре года жизни поместились в одну стенку коридора.
Сигнал повторился, длинный, нетерпеливый.
Через стенку у соседки, Зинаиды Фёдоровны, заговорил телевизор погромче. Зинаида Фёдоровна всегда делала погромче, когда собиралась слушать, что творится на площадке.
Алёна сняла шапку, пригладила волосы и снова надела. Ключи от квартиры лежали на подоконнике. Два длинных, от верхнего и нижнего замка, и таблетка от домофона на зелёном брелоке в виде яблока. Брелок четыре года назад повесила хозяйка. Сказала тогда: «Чтобы не путала с моими».
Внизу хлопнула дверь подъезда.
Квартиру эту Алёна Кудрина сняла в сентябре, четыре года и два месяца назад. Однушка на третьем этаже, кирпичный дом у трамвайного кольца, тридцать четыре метра, двадцать одна тысяча плюс свет и вода по счётчикам. Залог двадцать одна тысяча. Хозяйку звали Римма Павловна Голованова, и на первой встрече она Алёну напугала.
Высокая, костистая, в мужской кожаной куртке, с короткой седой стрижкой. Говорила отрывисто, как будто командовала кому-то снизу. Прошлась с Алёной по квартире и на каждом шаге ставила условие.
— Гвозди в стены не бить. Есть крючки, на крючки вешай. Курить нельзя, даже на балконе, у меня соседка снизу астматик. Деньги двадцать пятого. Наличными, в руки, я приезжаю сама и сама снимаю счётчики. Опоздание на день я прощу один раз. Второго раза не будет.
— Я не опаздываю, — сказала тогда Алёна.
— Все так говорят, — ответила Римма Павловна. — Посмотрим.
Посмотрела она пятьдесят раз. Каждое двадцать пятое число, в семь вечера, ровно, звонок в дверь. Римма Павловна разувалась в прихожей, шла в ванную к счётчикам с фонариком, записывала цифры в школьную тетрадку в клетку, пересчитывала деньги, мусоля палец, и выписывала расписку. Чай пить отказывалась. Разговаривать тоже. Один раз, в самый первый год, Алёна попросила разрешения покрасить кухню в светлый цвет на свои деньги. Римма Павловна посмотрела на стены, потом на Алёну и сказала: «Через год спросишь». Через год Алёна спросила. «Крась», — сказала Римма Павловна. И больше ничего.
Алёна работала диспетчером в таксопарке, сутки через двое. Двадцать четыре часа на телефоне, в наушниках, с кричащими водителями и кричащими пассажирами. Голос у неё за эти годы стал ровный, как стол. Её трудно было вывести из себя. Римме Павловне за четыре года это так и не удалось, хотя иногда, Алёне казалось, та специально пробовала.
Платила Алёна вовремя все пятьдесят месяцев. Ни разу не воспользовалась прощёным днём.
Прошлой весной она подписала договор долевого участия. Однокомнатная квартира на девятом этаже, панельный дом на Заречной, третий корпус. Тридцать восемь метров, окна на реку, если смотреть поверх гаражей. Первоначальный взнос она копила шесть лет. Ипотека тридцать одна тысяча четыреста в месяц, до пятидесяти шести лет. Сдачу дома застройщик обещал на тридцатое сентября.
Полтора года она жила так: тридцать одна четыреста в банк, двадцать одна Римме Павловне, свет, вода, проезд. Из шестидесяти одной тысячи зарплаты на еду оставалось столько, что она перестала заходить в кафе и научилась варить суп на три дня. По выходным ездила на Заречную, стояла за забором стройки и смотрела, как растёт её корпус. Сначала до четвёртого этажа. Потом до седьмого. Потом на крыше появились люди, и Алёна, стоя за забором, считала окна снизу вверх, чтобы найти своё.
В августе, двадцать пятого, когда Римма Павловна пересчитывала деньги, Алёна сказала:
— Римма Павловна, я в конце октября съезжаю. Мне дом сдают.
Римма Павловна досчитала до конца. Потом подняла глаза.
— Своё купила?
— Своё. Ипотека.
— Ну, — сказала Римма Павловна. — Ну, хорошо. До тридцать первого живёшь, первого ключи. Я тогда людей искать начну.
И что-то записала в тетрадку.
Людей она нашла за три дня. Это Алёна узнала от Зинаиды Фёдоровны, которая знала всё. Молодая пара, Денис и Вика, он работает на железной дороге, она в садике. Платить будут двадцать пять тысяч, на четыре больше. Залог уже отдали.
— Двадцать пять! — сказала Зинаида Фёдоровна, встретив Алёну у мусоропровода. — За нашу-то однушку. А ты двадцать одну платила четыре года, и она тебе ни разу не подняла. Я, Алёночка, вот чего не понимаю. Она ж могла.
Алёна тогда тоже этого не поняла. Пожала плечами и пошла за коробками в магазин.
Четырнадцатого октября, в обеденный перерыв, ей пришла эсэмэска от застройщика.
«Уважаемый участник долевого строительства! В связи с технологическими работами по подключению газоснабжения срок передачи объекта переносится на 10 декабря. Приносим извинения за доставленные неудобства».
Алёна прочитала её три раза, сидя за пультом. В наушнике кричал водитель с Северной, у которого пассажир не выходил из машины. Она ответила водителю. Потом вышла в коридор и позвонила Римме Павловне.
Римма Павловна взяла трубку после второго гудка. Она всегда брала после второго.
— Слушаю.
— Римма Павловна, это Алёна. Тут такое дело. Мне дом перенесли. На десятое декабря. Можно я у вас ещё сорок дней поживу? Я заплачу, сколько скажете. Хоть двадцать пять, как новые.
В трубке помолчали.
— Нельзя, — сказала Римма Павловна.
— Почему?
— Потому что у меня люди с первого. Я им слово дала. Они свою квартиру уже сдали, у них хозяйка тоже новых нашла. Залог я у них взяла. Куда я их дену?
— А меня куда?
— А это, Алёна, не мой вопрос. Ты взрослая, сама разберёшься.
У Алёны загорелись уши. Четыре года она разговаривала с этой женщиной вежливо, четыре года выслушивала про гвозди, про счётчики, про «посмотрим». Голос, ровный, как стол, вдруг поехал.
— Не ваш вопрос? Я вам пятьдесят месяцев день в день носила! Ни разу! Я вам кухню покрасила за свои! Я вам смеситель в ванной поменяла, когда старый потёк, и чек не принесла! А вы мне сорок дней не можете? Из-за четырёх тысяч?
— Не из-за четырёх тысяч, — сказала Римма Павловна холодно. — Из-за слова.
— Да какое там слово! Вам лишь бы деньги!
— Значит, так, — сказала Римма Павловна. — Первого в десять утра я приеду с новыми жильцами. Если ты будешь в квартире, я вызову участкового. И залог твой пойдёт за простой их машины. Всё. Мне некогда.
И положила трубку.
Алёна стояла в коридоре таксопарка, смотрела на огнетушитель на стене и тяжело дышала. Мимо прошёл механик Гоша, спросил: «Ты чего, Алён?» Она сказала: «Ничего». Вернулась к пульту и до конца смены разговаривала с водителями так вежливо, что старший смены дважды посмотрел на неё с опаской.
Вечером она села с телефоном на кухне и начала считать.
Подруга Оксана звала к себе. У Оксаны была двушка на Гагарина, муж, двое пацанов семи и девяти лет и кухня шесть метров, где Алёне предлагался диванчик. Оксана говорила «живи сколько надо» и, наверное, даже не врала. Но Алёна представила, как она возвращается после суток в восемь утра, а на кухне трое мужиков завтракают и спорят, кто брал зарядку. На неделю можно. На сорок дней нет.
Посуточно в её районе однушка стоила две восемьсот за ночь. Сорок ночей, сто двенадцать тысяч. Таких денег у неё не было и близко.
Хостел у вокзала. Девятьсот рублей за койку, восемь мест в комнате, женская комната одна, на двенадцатом этаже бизнес-центра. Сорок ночей, тридцать шесть тысяч. Это было тяжело, но возможно, если ещё полтора месяца есть суп. Только спать после суток на работе, в комнате, где восемь человек ходят, шуршат пакетами и заряжают телефоны…
Она забронировала койку с понедельника, с третьего ноября. На субботу и воскресенье мест в женской комнате уже не было.
Значит, оставалось два дня. Первое и второе.
Двадцать пятого октября Римма Павловна приехала в семь вечера, как всегда. Разулась в прихожей. Сходила к счётчикам с фонариком. Записала цифры в тетрадку. Алёна молча протянула ей деньги. Римма Павловна пересчитала, выписала расписку и ушла, не сказав ни слова про первое число. Алёна тоже не сказала. Обе как будто ждали, кто первым заговорит, и никто не заговорил.
Последнюю неделю Алёна собирала коробки. Сначала аккуратно, подписывая каждую маркером. Потом как придётся. Книги, посуда, зимние вещи. Кухня, которую она сама красила в светлый цвет, становилась чужой с каждой снятой с полки банкой.
Тридцать первого она отработала сутки и пришла домой в девять утра первого ноября. Квартира стояла голая. Коробки в коридоре. На кухне один чайник и одна кружка. Она сварила себе последний кофе в этой квартире, вымыла кружку, сунула её в баул.
Она не собиралась никуда исчезать. Она собиралась дождаться Римму Павловну и попросить два дня. Только два дня, до понедельника, до хостела. Посмотреть ей в глаза и попросить. Пусть откажет в лицо, если сможет.
В девять пятьдесят две под окном посигналила «Газель».
По лестнице поднимались трое. Алёна узнала шаги Риммы Павловны, тяжёлые, ровные, без передышки на площадках. За ними шли другие, лёгкие и неуверенные.
Звонить Римма Павловна не стала. Открыла своим ключом.
Она остановилась в дверях. Посмотрела на коробки вдоль стены. На матрас, перетянутый скотчем. На сушилку для белья. Потом на Алёну, которая поднялась с коробки «КУХНЯ» и стояла посреди пустой комнаты в куртке и в шапке.
За спиной у Риммы Павловны маячили двое. Парень лет двадцати восьми, в рабочей куртке с отражающей полосой, с большим пакетом в руке. И девушка в розовом пуховике, совсем молодая, с кастрюлей, накрытой крышкой, как будто они приехали не заселяться, а в гости. Девушка увидела Алёну, коробки, матрас и тихо сказала парню:
— Ден, мы что, рано?
— Вы не рано, — ответила Римма Павловна, не оборачиваясь. — Вы ровно. Это тут кое-кто поздно.
Дверь напротив открылась. Зинаида Фёдоровна вышла на площадку в халате и с мусорным ведром. Ведро было пустое.
— Здравствуйте, Римма Павловна, — сказала Алёна.
— Здравствуй. Ты почему здесь?
— Я вас ждала.
— Договор у нас до тридцать первого. Тридцать первое было вчера.
— Я знаю, когда было тридцать первое. Я его на работе провела. Пришла в девять утра. — Алёна услышала, что голос опять едет, и сжала кулаки в карманах. — Мне нужно два дня. До понедельника. У меня с понедельника койка в хостеле, а на выходные мест нет. Два дня. Я вас прошу.
— А им куда два дня? — Римма Павловна мотнула головой назад, на Дениса с Викой. — У них хозяйка сегодня ключи забирает. У них «Газель» внизу по часам, тысяча двести в час. Они вещи куда, в подъезд поставят?
— Мы можем… — начала было Вика.
— Помолчи, девочка, — сказала Римма Павловна. — Не с тобой разговор.
Вика замолчала и прижала кастрюлю к пуховику.
— Хостел, — повторила Римма Павловна, глядя на Алёну. — У вокзала, что ли? Где восемь коек?
— А вам какая разница?
— Ты после суток в восьмиместный хостел пойдёшь?
— А вы мне что предлагаете? — сорвалась Алёна. — На вокзале сидеть? Вы мне сорок дней не дали! Я вас просила по-человечески! Я вам четыре года ни дня не задержала! Ни одного! Знаете, что про вас говорят? Что вы сухарь! Что вам что человек, что счётчик! Я не верила. Четыре года не верила, думала, это вы просто так разговариваете. А вы правда такая.
На площадке стало тихо. Только внизу, у подъезда, урчал мотор «Газели». Зинаида Фёдоровна стояла с пустым ведром и не дышала. Денис смотрел в пол. Вика смотрела на Алёну круглыми глазами.
Римма Павловна ничего не ответила. Лицо у неё не изменилось. Она прошла в комнату прямо в ботинках, чего не делала ни разу за четыре года, и остановилась у коробок. На верхней лежала прозрачная папка. Сквозь пластик было видно договор долевого участия, распечатку той самой эсэмэски и какое-то письмо с синей печатью.
— Это что? — спросила Римма Павловна.
— Мои бумаги.
— Дай.
Алёна не дала. Римма Павловна взяла сама. Достала письмо с печатью, отодвинула его подальше от глаз, прищурилась. Читала она долго, шевеля губами.
— Заречная, третий корпус, — сказала она. — Это где кран жёлтый стоит, у гаражей?
— Там.
— Панель или монолит?
— Панель. Какая вам…
— Газ, значит, не подключили, — сказала Римма Павловна сама себе. — Ну-ну. Десятого не сдадут. Хорошо если к Новому году. Я этот газ знаю.
Она сложила письмо, сунула его обратно в папку и положила папку на коробку. Потом повернулась к Денису.
— Денис. Заносите вещи.
Денис поднял голову.
— А… — Он посмотрел на Алёну. — А она?
— А она, — сказала Римма Павловна и повернулась к Алёне, — сейчас будет грузить свои коробки в вашу «Газель». А я ей сейчас скажу, куда она с ними поедет.
Алёна стояла и смотрела на неё. Она была уверена, что сейчас услышит адрес хостела. Или вокзала. Или «куда хочешь, мне всё равно». Она даже приготовилась ответить. Что-нибудь такое, чтобы Зинаида Фёдоровна потом месяц пересказывала всему подъезду.
— Улица Строителей, четырнадцать, — сказала Римма Павловна. — Пятый этаж, квартира сорок. Ко мне.
— Что? — не поняла Алёна.
— Ко мне, говорю. У меня комната пустая. Сорок дней как-нибудь переживу. — Римма Павловна посмотрела на часы. — Денис, сколько у вас «Газель» стоит?
— С девяти… — растерянно сказал Денис. — Уже час.
— Значит, так. Сначала грузите её, отвозите ко мне, это пятнадцать минут. Потом возвращаетесь и заносите своё. Разницу за машину я заплачу.
— Да не надо, — сказал Денис. — Мы так…
— Надо, — отрезала Римма Павловна.
— Никуда я к вам не поеду, — сказала Алёна. Голос у неё был хриплый. — Вы что? Вы меня неделю назад участковым пугали. Вы мне сейчас… При всех… Вы надо мной издеваетесь?
— Ко мне, — повторила Римма Павловна, как будто не слышала. — Или в хостел к вокзалу. Выбирай. Только быстро, у людей машина по часам.
Зинаида Фёдоровна на площадке тихо поставила пустое ведро на пол.
Поехала Алёна, конечно, к ней. Не потому, что передумала злиться. Просто в двенадцать дня первого ноября, с одиннадцатью коробками и матрасом, выбирать было не из чего, и обе это знали.
Денис с Викой грузили её коробки молча и аккуратно, как чужой хрусталь. Вика на прощание сунула Алёне в руки ту самую кастрюлю: «Это голубцы. Мы на новоселье хотели, а вам сейчас нужнее». Алёна взяла. Не нашла сил отказаться.
Ехали в кабине втроём: водитель, Римма Павловна и Алёна посередине, с кастрюлей на коленях. Римма Павловна смотрела в окно и за всю дорогу сказала только водителю: «Здесь налево. Здесь во двор. К третьему подъезду».
Дом на Строителей, четырнадцать, был панельный, девятиэтажный, серый, с узкими балконами. Самый обычный. Римма Павловна, выходя из кабины, мимоходом хлопнула ладонью по стене у подъезда, как хлопают по боку лошадь.
Квартира у неё оказалась двухкомнатная, чистая до звона. Пахло хозяйственным мылом и геранью. В большой комнате стоял телевизор, накрытый вязаной салфеткой, и сервант с рюмками. Маленькая комната была почти пустая: железная кровать, застеленная солдатским одеялом, стул, тумбочка и голые стены.
— Тут, — сказала Римма Павловна. — Коробки вдоль стены ставь, в шкаф не влезут. Ванная направо. Свет в туалете выключай, у меня счётчик. Ключ на гвоздике у двери, возьмёшь себе.
Она ушла на кухню. Алёна осталась стоять посреди маленькой комнаты, с кастрюлей голубцов в руках, и долго не могла сообразить, куда эту кастрюлю поставить.
Первые дни они почти не разговаривали.
Алёна старалась быть незаметной. Уходила на сутки рано утром, возвращалась, спала, снова уходила. На кухню выходила, когда хозяйки там не было. Еду держала в своём пакете на нижней полке холодильника. По вечерам слышала через стенку телевизор: Римма Павловна смотрела хоккей, и смотрела его громко, с комментариями. «Куда ты катишься? Куда? Пас, пас давай!» Алёна лежала на железной кровати и не понимала, как ей ко всему этому относиться.
Ругались они тоже. Римма Павловна выговорила ей, что она оставила мокрое полотенце на стуле, а стул лакированный. Алёна в ответ сказала, что в три часа ночи телевизор можно было бы и потише. Римма Павловна сказала, что это не телевизор, а Канада, и Канаду тише не смотрят. Потом обе молча легли спать, каждая в своей комнате, и обе, кажется, долго не спали.
На третий день Алёна положила на кухонный стол конверт. Двадцать пять тысяч. Столько, сколько платили новые.
Римма Павловна пришла с рынка, увидела конверт, отодвинула его к краю стола и поставила на освободившееся место сумку с картошкой.
— Это что?
— За комнату.
— Я комнату не сдаю, — сказала Римма Павловна. — Никогда не сдавала. Свет пополам, вода пополам, я посчитаю. Остальное забери.
— Я так не могу.
— Можешь. — Римма Павловна полезла в карман своей кожаной куртки и достала другой конверт, старый, заклеенный, с надписью её почерком: «Кудрина. Залог». — Вот. Твой. Двадцать одна. Квартиру ты сдала чистую, я посмотрела. Окна помыла. Плиту отдраила, я такой плиты с девяносто восьмого года не видела. Держи.
Алёна взяла конверт. Он был толстый, мятый по углам, видно было, что четыре года пролежал где-то в серванте.
— Римма Павловна, — сказала она. — Вы же мне неделю назад сказали, что залог пойдёт за простой.
— Сказала, — согласилась Римма Павловна. — Злая была. Ты мне тоже кое-что сказала. Квиты.
И стала выкладывать картошку в ящик под окном.
Разговорились они на шестой вечер, случайно. Алёна вышла на кухню за водой и увидела, что Римма Павловна сидит над старым альбомом в бархатной обложке. На раскрытой странице была чёрно-белая фотография: панельная коробка в пять этажей, на ней наверху бетонная плита, висящая на тросах, и рядом, впритык, решётчатая стрела крана. В нижнем углу шариковой ручкой: «Строителей, 14. Март 1984».
— Это ваш дом? — спросила Алёна.
— Мой, — сказала Римма Павловна. — Я его ставила.
Алёна села напротив.
Рассказывала Римма Павловна так же, как говорила обо всём: отрывисто, как будто командовала снизу. Приехала она в этот город в семьдесят пятом, в девятнадцать лет, из деревни, по оргнабору в строительный трест. Выучилась на крановщицу. Тридцать один год просидела в кабине башенного крана. Половина панельных домов в этом районе, сказала она, вот этими руками поставлена, по плите. И школа на Гагарина. И поликлиника. И трамвайное депо.
— А жила девять лет в общаге, — сказала Римма Павловна. — Четыре койки в комнате, тумбочка на двоих. В очереди на квартиру стояла. Тогда давали, если долго стоять. Мне этот дом дали, четырнадцатый. Я его сама и ставила, представляешь? Каждый день на работе смотрю на свою квартиру сверху. Плиту на пятый этаж опускаю и думаю: вот, вот она, моя кухня поехала.
— А сдали его на четыре месяца позже, — сказала она. — Газ не подключили. Из общаги меня уже выписали, на мою койку девочку новую положили. Комендант говорит: ты теперь жильём обеспеченная, по бумагам. Иди. И я всю зиму жила в бытовке на стройке. Вагончик железный, обогреватель, телогрейка. Спала в шапке.
Она закрыла альбом.
— Вот я первого числа захожу, а ты на коробке сидишь. В шапке. И мне, знаешь, как будто кто по затылку дал.
— А по телефону? — тихо спросила Алёна. — Вы же по телефону мне сказали, что не ваш вопрос.
— По телефону я думала, ты к подруге поедешь. У молодых всегда подруги. Кто ж знал, что ты в восьмиместный хостел собралась. — Римма Павловна помолчала. — И злая была. Ты меня из-за четырёх тысяч жадной назвала. А я тебе четыре года цену не поднимала.
— Зинаида Фёдоровна тоже удивлялась, почему.
— Потому что ты платила день в день, — сказала Римма Павловна. — Пятьдесят месяцев. За таких цену не поднимают. За таких держатся.
Десятого декабря дом на Заречной, конечно, не сдали. Застройщик прислал новую эсэмэску: двадцать шестое. Римма Павловна прочитала её у Алёны через плечо и сказала: «Ну. Я говорила».
Двадцать шестого декабря на приёмку квартиры они поехали вдвоём. Римма Павловна взяла с собой строительный уровень в метр длиной, фонарик и рулетку. Представитель застройщика, молодой парень в фирменной куртке, сначала улыбался. Потом перестал. Римма Павловна приложила уровень к стене в комнате и показала ему пузырёк: два сантиметра завала. Посветила фонариком в щель под подоконником и поднесла к ней ладонь: дуло. Открыла кран на батарее, и из него на ламинат брызнуло ржавой водой, потому что заглушки внизу не было.
— Вы кто ей будете? — спросил парень.
— Хозяйка, — сказала Римма Павловна. — Бывшая. Пиши, сынок. Я такие стены сама ставила, я знаю, как их ставят.
Акт с замечаниями вышел на полторы страницы. Через три недели застройщик всё переделал.
Съехала Алёна двадцать восьмого декабря. Коробки перевозил Денис, на той же «Газели», и денег не взял. Сказал, что они с Викой в однушке у трамвайного кольца живут хорошо, а хозяйка у них строгая, но честная, по двадцать пятым приезжает в семь вечера и снимает счётчики с фонариком.
Голубцы Вика передала опять. В той же кастрюле.
На новоселье, в середине января, Римма Павловна пришла первой. Разулась в прихожей, прошла к окну и долго смотрела вниз, на реку поверх гаражей. Потом достала из кармана кожаной куртки маленький свёрток и протянула Алёне.
В свёртке был ключ. Обычный, длинный, на зелёном брелоке-яблоке, том самом, с однушки у трамвайного кольца.
— Это от моей, — сказала Римма Павловна. — Мало ли. Вдруг тут опять газ.
Алёна засмеялась и повесила ключ на гвоздик в прихожей, рядом со своими. Гвоздь в стену она вбила сама, в первый же день. Спрашивать было уже не у кого.
А Римма Павловна так и стояла у окна. За рекой, на соседнем участке, жёлтый башенный кран поднимал бетонную плиту для следующего корпуса. Плита плыла над стройкой, чуть покачиваясь на тросах.
— Дёргает, — сказала Римма Павловна, не отрываясь от стекла. — Плавнее надо. Плавнее.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
