Деньги собрали за вечер среды.
Тридцать одна тысяча пятьсот сорок рублей, считая триста сорок мелочью в банке из-под кофе. Обошли двадцать девять дворов из тридцати одного жилого, два двора сказали «нет», и это тоже было честно.
А когда пакет с деньгами положили на клеёнку перед дедом Савелием, он встал, взял свою кружку, вылил чай в помойное ведро и вышел во двор. Восемь человек остались сидеть за столом и слушать, как во дворе скрипит калитка.
Село Каменный Ключ стоит на трёх улицах: Нижняя, Ключевая и Верхняя. Верхнюю все зовут Верхним рядом, и машина туда не заезжает.
Не потому, что нет дороги. Дорога есть, она идёт вверх под таким углом, что зимой по ней катаются на картонках, а посреди неё, метров через восемьдесят от поворота, из земли торчит каменная плита. Её пробовали рвать в девяносто шестом, не дорвали и бросили. «Газель» садилась на эту плиту днищем дважды: один раз с шифером, второй раз с новым холодильником для Пановых.
Наверху, за плитой, восемь дворов. И был один ослик.
Яшка пришёл в Каменный Ключ в две тысячи седьмом, трёхлетком, с ярмарки в Сухарево. Савелий Игнатьевич Дыбин привёз его в кузове чужого «козлика», заплатив за него, если верить Нине Захаровне из магазина, четыре тысячи и мешок картошки.
Серый, с тёмным крестом на спине, уши длиннее головы. Первую неделю он не давался, сшибал ведро задней ногой и орал по ночам так, что Пановы стучали в стену сарая.
Потом привык.
В сарае у Савелия до сих пор пахнет так, как пахло все эти годы: сеном, тёплой пылью и немного дёгтем от сбруи. Пол там земляной, утоптанный до каменной твёрдости, и в углу, где Яшка всегда стоял, в земле выбита неглубокая лунка.
Девятнадцать лет он носил в Верхний ряд воду. Родник Гремучий бьёт ниже села, восемьсот метров под уклон, и обратно те же восемьсот, только вверх. Две алюминиевые фляги по двадцать литров, на вьючном седле, подпруга из старого солдатского ремня. Сорок литров воды плюс сами фляги — сорок шесть килограммов на спине.
Три ходки до завтрака. Сто двадцать литров на восемь дворов.
Его копыта по камню было слышно от магазина. Звук такой, будто кто-то неторопливо стучит двумя чашками друг о друга: тук-тук, пауза, тук-тук. Зинаида Петровна, которой семьдесят девять, говорила, что по Яшке ставит чайник — раз пошёл вверх, значит, полседьмого.
Кроме воды он возил дрова, сено, мешки с цементом, ульи деда Кости, два раза возил вниз саму Зинаиду Петровну, когда у неё не разгибалась спина, и один раз, в двенадцатом году, привёз с нижней улицы гроб. Про это в селе не вспоминали вслух, но помнили все.
Четырнадцатого мая двадцать шестого в Каменный Ключ пришла вода.
Трубу тянули от каптажа три недели, поставили четыре колонки, а тем, кто скинулся, завели во двор. Савелий скинулся — восемь тысяч, отложенных ещё женой. Кран у него во дворе стоит на железной трубе, обмотанной старой курткой, и в первый день он открывал и закрывал его раз двадцать, просто чтобы смотреть.
В июне Геннадий Морозов, тридцати пяти лет, вернувшийся с вахты, купил в рассрочку мотоблок «Угра» за шестьдесят восемь тысяч. С тележкой. Мотоблок тянет по плите наверх, если разогнаться, и берёт сразу полкуба дров.
Всё лето Яшка стоял во дворе.
Он не понимал, что произошло. Каждое утро в полшестого он подходил к калитке и ждал, потому что девятнадцать лет в это время его выводили. Савелий выходил, чесал ему лоб костяшками и уходил обратно в дом.
В августе дед сел считать.
Тетрадка у него в клетку, за сорок рублей, с гнутой обложкой. Он считал карандашом, столбиком, как считают люди, которые всю жизнь не доверяли ни калькулятору, ни себе.
Рулон сена — две тысячи двести. На зиму нужно шесть. Тринадцать тысяч двести. Отруби и овёс — четыре тысячи. Кузнец из Сухарева приезжает расчищать копыта, полторы за приезд, два раза в год — три. Итого за зиму двадцать тысяч двести.
Пенсия у Савелия четырнадцать двести. Уголь на зиму девять тысяч. Таблетки от давления на месяц — тысяча девятьсот сорок, и без них у него плывёт перед глазами и он держится за забор.
Жена, Клавдия Фёдоровна, умерла три года назад, в мае. Сын Тимофей живёт в городе, звонит по субботам, спрашивает про погоду и про сердце, денег не шлёт, потому что у него двое и ипотека, и Савелий его об этом никогда не просил.
Внизу страницы, под столбиком, он написал два слова и подчеркнул: «не выходит».
Потом он вырвал страницу, скомкал, разгладил обратно и вложил на место. Так делают, когда цифры не нравятся, а других нет.
Седьмого сентября, в понедельник, во двор к Савелию заехала «Газель» с синим тентом.
Приезжал Лёнчик из Сухарева, скупщик, мужик лет сорока с телефоном на шнурке. Он ходил по двору, посмотрел Яшке в зубы, поцокал языком, сказал, что возраст, но животина крепкая, и назвал двенадцать тысяч. Забирать договорились в четверг утром.
Про то, куда увозят таких, в Каменном Ключе знали и не говорили. Савелий тоже знал.
Лёнчик оставил задаток — три тысячи, двумя бумажками и мелочью. Дед положил их в тетрадку, между страницами.
Во вторник он поехал на автолавке в Сухарево и купил таблетки. Осталось тысяча шестьдесят.
Вот, если совсем честно, с этого всё и началось. Не с жадности и не со злобы, а с того, что у человека в семьдесят четыре года не сошёлся столбик.
Ритка Костина, девять лет, дочь Любы-учительницы, носила Яшке хлеб каждый день после уроков. Горбушку, натёртую солью. Она делала это с шести лет, и Яшка знал её шаги на дороге.
Во вторник восьмого сентября она пришла и увидела, что плетёная упряжь снята и висит на гвозде в сарае. За девятнадцать лет её снимали только на ночь.
Савелий сидел на чурбаке у стены, в кепке, и смотрел в сторону плиты.
— Дед Савелий, а чего сбруя на гвозде? — спросила Ритка.
— А больше не надо, — сказал он, не поворачиваясь.
— А завтра?
— В четверг за ним приедут, Рит, — сказал Савелий. — Иди домой, темнеет.
Она пришла домой и не смогла объяснить матери, что случилось, потому что ревела. Люба поняла с третьего раза.
В полдевятого Люба стояла в магазине «Ключик» у Нины Захаровны, и Нина Захаровна, шестидесяти восьми лет, держала в руке ключ от кассы и не клала его на место.
— Люб, — сказала она. — Двенадцать тысяч. Это же курам на смех.
— Это не про деньги, — сказала Люба. — Он его двадцать лет за морду держал. Он бы просто так не отдал.
— Тем более, — сказала Нина Захаровна и закрыла кассу. — Значит, прижало. Завтра пойдём по дворам.
Обходить начали в среду, девятого, с утра, и вот тут выяснилось, что село — это не один голос.
Нина Захаровна повесила на магазин бумажку «Ушла на час» и пошла по Нижней с той же тетрадью, в которой у неё записаны долги за хлеб. На новой странице она написала «Яшка» и поставила две колонки: двор и сумма.
Гена Морозов, к которому зашли первым, сначала отмахнулся. Он стоял у мотоблока с разобранным карбюратором и говорил, не поднимая головы.
— Нина Захаровна, у меня рассрочка на два года, — сказал Гена. — И осёл, извините, не ребёнок.
— Не ребёнок, — согласилась Нина Захаровна. — Он твоей матери воду возил восемь лет, пока ты на севере был.
Гена вытер руки о штаны, ушёл в дом и вынес шесть тысяч.
Валентина Мироновна, фельдшер, дала две тысячи и сказала, что даёт от стыда. Люба Костина дала три и вслух сказала то, что думали многие: что бегать с шапкой по селу из-за осла — это неловко, когда у самой Валентины Мироновны в фельдшерском пункте два градусника на всё село.
— Неловко, — сказала Валентина Мироновна. — Градусники я и так выпрошу. А Яшку в четверг увезут, и всё.
Дороховы с Ключевой дали две тысячи. Зинаида Петровна вынесла тысячу из конверта, который лежал у неё за иконой, и обиделась, когда Нина Захаровна попробовала отказаться. Юра, водитель автолавки, узнал про сбор в дверях и дал полторы.
Шурик Тетерин, двадцати шести лет, безработный с весны, принёс пятьсот рублей и сказал, что больше нет, но он накосит сена по осени на Козьей поляне, если дадут косу, потому что своей у него нет.
Славка Морозов, брат Гены, скинул три тысячи с вахты переводом на карту Любе и написал в сообщении одно слово: «Яшке».
Мишка Пухов, двенадцать лет, внук Нины Захаровны, отдал двести рублей, которые копил на наушники, и потом два дня ходил с таким лицом, будто его обманули, но денег назад не просил.
Ритка принесла банку из-под кофе. Триста сорок рублей мелочью, в основном десятками.
Банку она поставила на прилавок сама и стояла рядом, пока Нина Захаровна пересчитывала, потому что боялась, что мелочь не считается за деньги.
Пановы не дали. Сказали прямо: самим не хватает, у сына суд по алиментам, и не надо на них смотреть так. На них никто и не смотрел, и Нина Захаровна записала в тетрадь просто прочерк.
А дед Костя, Константин Фомич Дедюхин, восьмидесяти лет, пасечник с двадцатью шестью ульями, встал в дверях и сказал, что вся эта затея дурная.
— Осла жалко, — сказал дед Костя. — А Савелия не жалко?
— При чём тут Савелий, — сказала Нина Захаровна.
— При том, что вы ему сейчас припрётесь толпой и в глаза деньгами ткнёте, — сказал дед Костя. — Он их не возьмёт. Он тебе, Нина, ещё за муку в апреле два раза отдавал, ты забыла? Один раз отдал, а потом ещё раз принёс, потому что не помнил.
Нина Захаровна помолчала.
— Значит, придумаем как, — сказала она.
— Придумаете, — сказал дед Костя. — Придумывайте. А пока на, держи семь.
Он достал из-под клеёнки семь тысяч, за майский мёд, и положил их Нине Захаровне в руку.
— Костя, ты же только что был против, — сказала она. — Семь тысяч. Больше всех дал. Ты чего?
— А это не твоё дело, — сказал дед Костя и вышел на веранду, чтобы не разговаривать дальше.
Вечером в среду, в начале девятого, во двор к Савелию зашли восемь человек.
Нина Захаровна, Люба с Риткой, Гена, Валентина Мироновна, Зинаида Петровна, Шурик и дед Костя, который сказал, что идёт только посмотреть на это цирковое представление.
Савелий поставил чайник, потому что в Каменном Ключе, кто бы к тебе ни пришёл, сначала ставят чайник. Достал восемь кружек, из них три с отбитыми ручками, нарезал хлеб, вынес банку кабачковой икры.
Нина Захаровна положила на клеёнку пакет.
— Савелий Игнатьич, тут тридцать одна тысяча пятьсот сорок, — сказала она. — Все дали, кто мог. Лёнчику вернёшь его три, а остальное на сено и на кузнеца. Яшка зимует.
В кухне стало очень тихо. Даже Ритка перестала болтать ногой под столом.
Савелий смотрел на пакет секунд пять.
Потом он встал, взял свою кружку, вылил чай в помойное ведро, поставил кружку в раковину донышком вверх и пошёл к двери.
— Дед Савелий, — сказала Ритка.
— Забирайте, — сказал он от порога, не оборачиваясь. — Я вам не побирушка.
И вышел.
Калитка скрипнула, потом стукнула. За столом сидели восемь человек и пакет с деньгами.
Люба потянулась было за ним, но дед Костя поймал её за рукав.
— Сиди, — сказал он. — Я же говорил.
— И что теперь? — спросила Валентина Мироновна.
Дед Костя развернул к себе сахарницу, посмотрел в неё зачем-то и поставил обратно.
— А то, что деньги ему в руки совать нельзя, — сказал он. — Он от этого быстрее сломается, чем от нужды. Ему не подавать надо. Ему работу дать.
— Какую ему работу в семьдесят четыре, — сказал Гена.
— Ту же самую, — сказал дед Костя. — Ты мне вот что скажи, Геннадий. Трубу на Верхнем ряду в январе прошлого года на сколько дней прихватило?
Гена подумал.
— На одиннадцать, — сказал он.
— На одиннадцать, — повторил дед Костя. — И как вы тогда воду носили? Вёдрами от колонки внизу. Восемь дворов, старухи с вёдрами по льду. А кто-то на Яшке возил, и не помер.
Он помолчал.
— И плиту вашу никто не рванул за тридцать лет, — сказал дед Костя. — Мотоблок твой по ней летом пройдёт, а в декабре ты по ней поедешь? Дрова наверх кто потащит?
— Ну, я, — сказал Гена. — За деньги.
— Вот, — сказал дед Костя. — Ты за деньги. И он за деньги.
Потом он повернулся к Нине Захаровне, которая всё ещё держала на коленях пакет.
— Ты меня утром спросила, чего это я семь отвалил, если против, — сказал дед Костя. — В четырнадцатом году у меня спину заклинило в июне, в самый мёд. Двадцать шесть ульев на Козьей поляне, и я до них дойти не могу. Савелий два дня своего осла гонял туда-обратно и ульи мне спустил. По две штуки за ходку. Я ему тогда деньги предлагал.
— И что? — спросила Валентина Мироновна.
— А то же самое, что сегодня, — сказал дед Костя. — Чай вылил и вышел. Двенадцать лет прошло, а он всё тот же.
Дальше решали до половины двенадцатого, и Нина Захаровна всё записывала.
Собранные деньги никто Савелию не отдаёт. Они лежат у Нины Захаровны в магазине, в сейфе, в конверте с надписью «Яшкины», и тратятся только на сено, овёс и кузнеца, по чекам, и любой может прийти и посмотреть.
Восемь дворов Верхнего ряда платят Савелию по пятьсот рублей в месяц. За воду в морозы, за дрова, за всё, что наверх надо поднять. Четыре тысячи в месяц. Это не благотворительность, это тариф, и его назвали вслух, чтобы никто потом не сказал «подарили».
Шурик Тетерин косит сено на Козьей поляне и не платит за косу, потому что косу ему дал дед Костя.
А тетрадку в клетку с дедовым столбиком Нина Захаровна на следующий день забрала себе. Она открыла её на чистой странице, разлиновала на две колонки и написала сверху: «Приход».
Утром в четверг Гена завёл машину и поехал в Сухарево.
Лёнчик задаток обратно брать не хотел. Сказал, что у него уже договорённость, что он бензин жёг, и потребовал две тысячи сверху за беспокойство. Гена отдал из своих, забрал у него из блокнота вырванный листок с адресом Савелия, порвал его при нём и уехал.
В четверг в девять утра, когда должна была прийти «Газель», у Савелия во дворе стояла Ритка с горбушкой.
Упряжь висела на гвозде до пятницы. В пятницу дед снял её, вынес на свет, посмотрел, где протёрлась подпруга, и сел чинить.
Двенадцатого ноября в Каменном Ключе выпал первый снег, и на верхнем участке, как всегда, прихватило трубу.
В полшестого утра от магазина было слышно: тук-тук, пауза, тук-тук. Две алюминиевые фляги, вьючное седло, подпруга с новой заплатой из ремня. Рядом шла Ритка в розовой куртке и держалась за постромку, хотя держаться там было не за что.
Пятого декабря Савелий Игнатьевич пришёл в магазин и первый раз расписался в тетрадке напротив четырёх тысяч.
Он долго смотрел на свою подпись, будто проверял, его ли она.
— Нин, — сказал он наконец. — Ты пиши, что это ему. Не мне.
— Так и пишу, — сказала Нина Захаровна и развернула тетрадку, чтобы он увидел.
В колонке было написано: «Яшке».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
