Звали гусака Бригадир, и прозвище своё он отрабатывал честно.
Серый, тяжёлый, почти восемь килограммов живого веса, с шеей как садовый шланг и оранжевым клювом, которым он умудрялся ущипнуть даже через резиновый сапог. Жил он у Антонины Семёновны, в крайнем доме у пруда, а своей территорией считал всю улицу, от колодца до поворота на трассу.
Истории про Бригадира на улице были у каждого.
Почтальонка Зина двенадцать лет носила Антонине пенсию с хворостиной в руке. Хворостина не помогала. Бригадир делал вид, что пасётся, подбирался сбоку, хватал за голенище и отходил с таким видом, будто клюв был не его.
Фельдшер Андрей Петрович, приехавший однажды мерить Антонине давление, двадцать минут просидел на поленнице. Сидел с чемоданчиком на коленях и уговаривал гусака по-хорошему, чуть ли не по имени-отчеству. Слез, только когда из дома выбежала хозяйка с кухонным полотенцем.
Двух электриков из райцентра Бригадир продержал у столба, пока те не позвонили Антонине и не попросили выйти.
Зятя, мужа младшей дочери, он загнал обратно в машину. Тот просидел за рулём полчаса, посигналил, никого не дождался и уехал в город вместе с рассадой, которую вёз тёще. Потом долго объяснял по телефону, что у него были срочные дела.
Дети проходили мимо двора по другой стороне улицы. Собаки не проходили вовсе и делали крюк через огороды.
И только один человек подходил к калитке Антонины спокойно, как к своей.
Степан Ильич жил напротив. Вдовец лет семидесяти, сухой, сутулый, в неизменной кепке. Всю жизнь он проработал на птицефабрике в райцентре, в инкубаторном цехе, а на пенсии держался особняком: огород, радио, газеты.
С Антониной они не разговаривали. Двенадцать лет назад, весной, поругались из-за межи, из-за полуметра земли между огородами, на котором всё равно ничего не росло, кроме крапивы. Поругались крепко, со свидетелями и старой рулеткой, и с тех пор при встрече отворачивались оба.
Зато каждую субботу, ровно в десять, Степан Ильич подходил к её калитке и начинал жаловаться.
— Антонина Семёновна! — кричал он через забор. — Уймите вашего Бригадира! Опять с утра у меня под окнами торчал, всю траву вытоптал!
— Улица общая, — отвечала Антонина с крыльца. — Где хочет, там и гуляет.
— Улица общая, а окна мои, — не сдавался Степан Ильич.
Разговор этот повторялся с небольшими вариациями двенадцать лет. Улица к нему привыкла, как привыкают к молоковозу по вторникам: раз Степан Ильич пошёл ругаться, значит, десять часов и можно ставить чайник.
Странность заметили не сразу.
Первой её увидела почтальонка Зина, у которой к Бригадиру были личные счёты. В одну из суббот она шла вдоль заборов с сумкой и на всякий случай остановилась подальше от калитки.
Степан Ильич ругался. А Бригадир, гроза всей улицы, стоял рядом с ним, прислонившись боком к его ноге, и жмурился. Пришли они к калитке, судя по всему, вместе. Степан Ильич, не прерывая жалобы, почёсывал ему шею.
— Всех щиплет, — сказала потом Зина Антонине. — Меня, фельдшера, электриков. А того, кто на него ругается, не трогает. Это как понимать, Антонина Семёновна?
— Характер вредный, — ответила Антонина. — Весь в хозяйку.
Но и сама задумалась. Гусак и правда каждое утро уходил со двора к соседу и стоял у его окон. Не гоготал, не щипал траву. Просто стоял, как часовой, пока Степан Ильич не выйдет на крыльцо. А потом ходил за ним по двору до обеда, как привязанный.
Да и появился Бригадир у Антонины странно. Двенадцать лет назад, в мае, она вечером загоняла гусят и насчитала десять. А утром их было одиннадцать, и одиннадцатый был крупнее остальных и серее. Антонина обошла всю улицу, спрашивала, не терял ли кто гусёнка. Никто не терял. Так подкидыш у неё и остался.
В октябре Степан Ильич уехал к дочери в город. Дочь ждала второго ребёнка, и кому-то надо было посидеть со старшим внуком. Уехал на три недели, дом запер, а сарай, как всегда, закрыл на деревянную вертушку.
На следующее утро Бригадир ушёл со двора и не вернулся.
Антонина нашла его у соседа. Гусак пролез под калиткой и сидел у закрытой двери сарая. Время от времени вставал, стучал клювом в доски и гоготал так, что было слышно у колодца.
Антонина взяла его под мышку, как берут тяжёлую сумку, и понесла домой. Бригадир возмущался всю дорогу и дважды ущипнул её за локоть.
Утром он сидел у сарая снова. И на следующий день тоже. На третий день он даже не пошёл к пруду.
Тогда Антонина сходила за фонариком, повернула вертушку и открыла сарай Степана Ильича.
Бригадир протиснулся мимо её ног и пошёл прямо в дальний угол, мимо лопат и мешков с картошкой.
В углу стоял ящик из-под яблок. На дне лежало старое солдатское одеяло, сложенное в несколько раз. Над ящиком на гвозде висела настольная лампа без абажура, провод тянулся к розетке у двери. Рядом на полке стояли градусник и бутылка с дырявой крышкой, а сверху лежала школьная тетрадка в клетку.
Бригадир подошёл к ящику, положил голову на его край и затих.
Антонина открыла тетрадку.
Почерк был мелкий, аккуратный, как в журнале, который ведут по работе. «17 апреля. Нашёл в крапиве у межи. Холодное, но на просвет живое. Положил под лампу. 37,8». «18 апреля. Утро 37,6, перевернул. Вечер 37,8, перевернул, сбрызнул». И так страница за страницей: дата, температура, «перевернул», «сбрызнул», «на просвет шевелится».
Двадцать девять дней.
«16 мая. Вылупился. Серый. Орёт. Смотрит на меня, как на мать».
«17 мая. Ест кашу с яйцом. Ходит за мной по сараю. Куда я, туда и он».
«19 мая. Отнёс в пять утра, пока все спят. Подсадил к её выводку. Гусыня её, значит, и гусь её».
Последняя запись была сделана другой ручкой и, судя по всему, намного позже: «Ходит каждый день. Отдаю по субботам, с руганью. А иначе как к ней подойдёшь».
Антонина села на мешок с картошкой и долго сидела в холодном сарае, с тетрадкой на коленях и фонариком, который светил в потолок.
Она вспомнила ту весну. Полметра земли, рулетку, соседей, позванных в свидетели. Как сказала Степану Ильичу что-то обидное про его «цыплячий цех», а он ушёл, не ответив. Как в апреле её молодая гусыня бросила гнездо и неслась где попало, и одного яйца Антонина так и не нашла.
Нашлось оно. В крапиве, на той самой спорной меже.
Двенадцать лет Степан Ильич каждую субботу приходил к её калитке. Ругался на гусака, которого сам вывел под лампой в ящике из-под яблок, и возвращал его хозяйке. Потому что гусь был её. И потому что другого способа поговорить с ней у него не осталось.
Фельдшер Андрей Петрович, когда Антонина потом рассказала ему всё, сначала долго смеялся, а потом посерьёзнел.
— Гусята матерью считают того, кого первым увидят, — сказал он. — Это ещё в учебниках написано. Так что ваш сосед Бригадиру не сосед, Антонина Семёновна. Он ему мать.
Степан Ильич вернулся от дочери в конце октября, в пятницу вечером. Бригадир почуял его раньше, чем из-за поворота показалась машина, и встал у калитки, вытянув шею.
А в субботу, ровно в десять, в калитку Степана Ильича постучали.
На пороге стояла Антонина Семёновна. В руках пирог, завёрнутый в полотенце, под мышкой школьная тетрадка, у ног Бригадир.
— Степан Ильич, — сказала она. — Я жаловаться.
Степан Ильич посмотрел на тетрадку и снял кепку.
— Ваш гусак двенадцать лет у меня живёт, — продолжила Антонина. — Кормится, щиплет мою почтальонку. А алименты кто платить будет?
Степан Ильич молчал так долго, что Бригадир успел подойти и прислониться к его ноге.
— Проходите, — сказал он наконец. — Чайник горячий.
Межу они так и не поделили. Просто поставили на ней скамейку, и теперь по субботам с десяти утра на ней сидят двое, а у их ног лежит серый гусак.
Почтальонку Зину он щиплет по-прежнему. Зина не обижается. Говорит, с такими родителями по-другому и не вырастешь.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
