В субботу в начале одиннадцатого на Верхней улице в Подгорном пахло печёными яблоками. Пахло так густо и сладко, что Катя Ремизова, выбравшись из машины, первым делом завертела головой в поисках пекарни. Пекарни не было. Были четырнадцать домов в одну линию по склону, колонка на повороте, скамейка у крайней избы, на которой сидела старушка в мужском пиджаке, и раскисшая после ночного дождя грунтовка. До областного центра отсюда было сто шестьдесят километров, до райцентра двадцать.
Нужный дом стоял третьим от поворота, и Денис узнал его по фотографиям из объявления. Бревенчатый, потемневший до цвета крепкого чая, на высоком каменном цоколе, с резными наличниками, которые кто-то давным-давно выкрасил в белое. Крыша шиферная, ровная, без единой заплаты. За домом поднимался сад, и через серый штакетник на дорогу свешивались ветки, тяжёлые от жёлто-зелёных яблок. Объявление было в четыре строки: «Дом бревенчатый, 1958 г., 6 на 8, русская печь, газ по улице. Участок 25 соток, сад 23 яблони, антоновка. 850 000. Торг».
Калитка была старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской. Из-под зелёной проступала серая древесина, а кое-где ещё и голубая краска, совсем древняя. Поверх щеколды висел новенький замок, блестящий, как ёлочная игрушка.
— Закрыто, — сказал Денис и подёргал замок. — Она же говорила, открыто будет.
Денису было двадцать девять. Восемь лет он варил металлоконструкции на заводе в областном центре, и руки у него от кисти до локтя были в мелких белых точках, следах от брызг раскалённого металла. Кате было двадцать семь, она работала флористом в салоне у рынка и собирала букеты из голландских роз, которые привозили фурами и держали в холодильной камере. «Розы из холодильника пахнут холодильником», — говорила Катя. Шесть лет они снимали однушку на девятом этаже за двадцать четыре тысячи в месяц и откладывали. На счёте лежало девятьсот тридцать тысяч. Катя хотела сад и свои цветы: пионы, георгины, астры для осенних свадеб. Денис говорил, что сварщик нужен везде, а в районе стоит агрохолдинг, где всю зиму чинят комбайны. С августа они посмотрели одиннадцать домов. Этот был двенадцатый.
С двора напротив, через дорогу, вышел мужчина лет пятидесяти. Тяжёлый, широкоплечий, в стёганой безрукавке поверх клетчатой рубахи, рукава закатаны, руки до локтей в чём-то буром и липком. Запах печёных яблок шёл от него.
— Продан дом, — сказал он, не переходя дороги. — Зря ехали.
— Как продан? — спросила Катя. — Мы вчера вечером с хозяйкой говорили.
— А я с ней в августе говорил. — Мужчина вытер руки о полотенце, заткнутое за пояс. — Ключ у меня. Шесть лет за этим домом смотрю.
Денис набрал хозяйку и включил громкую связь. Инга Ростовцева жила в Москве и работала администратором в стоматологии. Голос у неё был такой, будто она одновременно говорит в трубку и записывает пациента на четверг.
— Виктор Степанович? — переспросила Инга. — Ну да, обещал он в августе. Сказал, деньги в октябре, как свою пастилу на ярмарке продаст. Только я пока ни рубля не видела. Смотрите, конечно. Витя, открой им!
— Не открою, — громко ответил Виктор Степанович Рыжов, чтобы в трубке было слышно. — Ты мне, Инга, ключ доверила, а не им.
Он развернулся и ушёл к себе во двор. Инга вздохнула в трубке.
— Ну… зайдите через сад, — сказала она. — Там сзади в заборе доски нет. В дом не попадёте, но в окна посмотрите.
Сад начинался сразу за домом и уходил вверх по склону. Двадцать три яблони, старые, корявые, с когда-то побелёнными стволами, стояли в траве по колено. Под ногами пружинила падалица, над ней гудели осы. Катя подняла яблоко, крупное, жёлтое, с прозрачной восковой кожицей, и поднесла к лицу. Пахло тем же, чем на улице, только сырым. В окне за мутным стеклом белела русская печь в четверть комнаты, с лежанкой и чугунной заслонкой. Денис обошёл дом кругом и простучал рукояткой отвёртки нижние брёвна. Так он простукивал на заводе шов, сбивая шлак, и слушал. Брёвна отзывались сухо и звонко.
— Лиственница, — сказал он. — Внизу лиственница. Простоит ещё сто лет.
Катя стояла под крайней яблоней и смотрела на забор.
— Денис, — сказала она. — Вот тут будут пионы. А вдоль забора тюльпаны. Луковицы-то у меня уже есть.
Луковицы она купила ещё в августе, на оптовой базе, где салон брал товар. Триста штук, девять тысяч рублей. Первое, что они купили для дома, которого у них ещё не было. Бумажный мешок с луковицами стоял на балконе в однушке, и Денис тогда посмеялся.
Вечером они позвонили Инге.
— Берём за восемьсот пятьдесят, — сказал Денис. — Деньги в понедельник, все сразу.
Инга помолчала.
— Ой, — сказала она. — Слушайте, неудобно получается. Витя-то первый был. Давайте так: я ему скажу про вас, а вам про него. Кто больше даст, тому и продам. Мне без разницы, я в Подгорном с девятого класса не была. Мне ипотеку закрывать надо.
В понедельник Инга позвонила в обед.
— Рыжов даёт девятьсот, — сообщила она.
Ремизовы ответили вечером: девятьсот тридцать. Всё, что лежало на счёте, до рубля. В четверг Инга позвонила снова и сказала, что Рыжов даёт миллион.
— Откуда у мужика из деревни миллион? — спросила Катя.
Денис не знал. Он взял на заводе справку о доходах и пошёл в банк. Потребительский кредит на триста тысяч одобрили за сорок минут, под двадцать три процента. В пятницу Ремизовы дали миллион пятьдесят.
В субботу они снова приехали в Подгорное. Денис привёз рулетку: хотел обмерить участок под теплицу и наконец посмотреть дом изнутри. Инга по телефону обещала, что предупредит Витю. Замок на калитке висел тот же.
— Мне Инга не звонила, — сказал Рыжов через дорогу.
Денис набрал Ингу. Инга не взяла, у неё была суббота. Он набрал ещё раз, потом постоял, глядя на блестящий замок, и пошёл к машине. В багажнике у него всегда лежала аккумуляторная болгарка. Через восемь секунд замок упал в мокрую траву двумя половинками.
Рыжов перешёл дорогу быстрее, чем можно было ждать от такого грузного человека.
— Ты что творишь? — закричал он. — Это мой замок!
— Ваш замок на чужом доме, — ответил Денис и выключил болгарку. — Хотите, куплю вам новый.
— Я тебе куплю! — Рыжов уже стоял у калитки. — Я в сельсовет пойду!
— Идите, — пожал плечами Денис.
Катя встала между ними, прямо в проёме калитки.
— Виктор Степанович, ну мы же не воровать приехали, — сказала она. — Мы купить…
— Знаю я, как вы покупаете, — перебил Рыжов. — Купите, обошьёте сайдингом, сад спилите под газон и через год продадите москвичам за три цены. Четвёртый дом так на этой улице. Я и фотки ваши видел. «Наш будущий сад», — передразнил он. — Объявление уже дали?
Ещё на первой неделе Катя выложила на странице салона снимок: яблони в траве по колено, сквозь листья бьёт солнце. Подписала: «Наш будущий сад?» У салона было четыре тысячи подписчиков. Кто-то из Подгорного переслал снимок в деревенский чат, и вопросительного знака там уже никто не заметил.
— А вы хотели его за копейки у хозяйки забрать, — не выдержал Денис. — До октября, ага. Пока она там в Москве не узнала, сколько дом стоит.
Рыжов побагровел. Старушка на скамейке у крайней избы, Анна Фёдоровна Рябинина, восемьдесят один год, для всей улицы баба Нюра, смотрела на них, как смотрят сериал, и даже семечки перестала лузгать.
Жалобы ушли в сельсовет обе, с разницей в один день. Рыжов принёс свою в понедельник, на листке из школьной тетради, печатными буквами: «Граждане из города срезали болгаркой замок с дома Ростовцевой, ходят по участку без хозяйки, меряют рулеткой, фотографируют и выставляют в интернет. По всему видно, перекупщики. Прошу принять меры». Катя во вторник отправила свою по электронной почте, аккуратную, с абзацами: «Гражданин Рыжов В. С. повесил свой замок на чужой дом, не пускает покупателей и говорит в магазине, что у дома сгнили нижние венцы, а в подполе стоит вода. Это неправда. Прошу разобраться».
Про венцы в магазине и правда говорили. Кате пересказали это слово в слово, пока взвешивали ей печенье.
Глава сельского поселения Раиса Ивановна Рожкова, пятьдесят восемь лет, позвала обоих в четверг к двум. Сельсовет занимал половину одноэтажного кирпичного здания, во второй половине была почта. В кабинете гудел масляный радиатор, на стене висел календарь с котятами, на столе лежала картонная папка «Обращения граждан». Раиса Ивановна прочитала вслух обе жалобы, одну за другой, без выражения, как читают показания счётчика.
— Раиса, — сказал Рыжов, — ты Рубцовский дом видела? Сама же видела, что с ним сделали.
Рубцовский дом стоял пятым от поворота. Его в девятнадцатом году купили двое молодых из города. Сад спилили в первое же лето: под газон, под батут, под беседку. Дом обшили бежевым сайдингом и через год продали москвичам. Москвичи приезжали в июле на две недели, жарили шашлык и уезжали. Так на Верхней улице за десять лет ушли четыре дома. Летом улица жила вся, а зимой свет горел в двух окнах: у Рыжова и у бабы Нюры.
— Мы не перекупщики, — сказал Денис. — Мы жить собираемся.
— Все так говорят, — ответил Рыжов, не повернув головы.
— А вы про венцы сочинили, — сказал ему Денис. — Я их простучал. Лиственница.
Раиса Ивановна сняла очки.
— Значит, так, — сказала она. — Дом не мой и не ваш. Продаёт Ростовцева, ей и решать. Замок, Денис, вы срезали зря. Венцы, Виктор Степанович, вы сочинили зря. Оба зря. Миритесь.
Мириться никто не стал. Раиса Ивановна сложила обе жалобы в папку, одну поверх другой, и завязала тесёмки.
Рыжову было пятьдесят два. Двадцать лет он работал механизатором в колхозе, а когда колхоз закрылся, начал делать пастилу, какую испокон веку делают в Белёве. Антоновку запекал, протирал, взбивал с белком и сахаром добела, разливал тонким слоем по противням и сушил, а потом складывал пластами. Возил на районные ярмарки и в два кафе в областном центре. Своих яблонь у него было пять, на пастилу не хватало. Шесть лет он собирал антоновку в саду Ростовцевых, с Ингиного разрешения: «Всё равно падает». Сушил в летней кухне, в газовой духовке, по четыре противня за раз, по четырнадцать часов. Русская печь в доме напротив снилась ему как цех. Об этом на улице знали все, кроме Ремизовых.
Торг тем временем шёл своим ходом. В понедельник, в тот самый день, когда Рыжов отнёс жалобу, он дал миллион сто. Во вторник Ремизовы ответили: миллион сто пятьдесят. А в четверг, через час после сельсовета, Инга позвонила Денису прямо на завод.
— Рыжов даёт миллион двести, — сказала она. — Всё, вы мне оба надоели. До пятницы, до шести вечера, последнее слово. Кто больше, тот и покупает.
Миллион двести был их потолок. Девятьсот тридцать своих и триста кредитных, минус пошлина и переезд. Выше не было ничего. А по Подгорному уже ходило, что Рыжов выставил на продажу свой «Урал» с коляской восемьдесят девятого года, единственное ценное, что у него было, за двести пятьдесят тысяч. Покупатель из райцентра обещал приехать в пятницу утром. Значит, Рыжов перебьёт что угодно.
Вечером Денис сидел на кухне в однушке с калькулятором и прикидывал, у кого на заводе можно занять ещё пятьдесят.
— Не надо, — сказала Катя. — Хватит. Мы с ним как два петуха на заборе.
— Он первый начал, — ответил Денис. — Замок этот. Венцы.
— А ты замок болгаркой, — тихо сказала Катя.
Денис ничего не ответил. Катя вышла на балкон. Бумажный мешок с луковицами стоял в углу, рядом с банками огурцов. Сажать их надо было до заморозков, а на следующей неделе обещали минус.
В пятницу Катя отпросилась с работы и поехала в Подгорное одна. Денис был на смене до четырёх и обещал приехать вечерним автобусом, который приходит в шесть тридцать пять. В багажнике лежали мешок с луковицами, садовый совок и пустой мешок из-под комбикорма, чтобы стоять на нём коленями. Перед тем как начать, она позвонила Инге.
— Можно я у вас в саду тюльпаны посажу? — спросила Катя. — Если дом будет не наш, пусть новому хозяину останутся.
— Да хоть картошку, Катя, — ответила Инга. — Мне бы до шести дожить.
Шёл мелкий дождь, при котором зонт вроде бы не нужен, а через час промокаешь насквозь. Катя начала от калитки и пошла вдоль забора. Совок, лунка в три ладони глубиной, луковица донцем вниз, земля сверху. Считала вслух десятками. Земля была жирная, тяжёлая, налипала на совок комьями. Через час колени промокли сквозь мешок, а она дошла только до середины забора.
У Рыжова во дворе с утра стояла «Нива» из райцентра. Мужчина в кожаной куртке час ходил вокруг «Урала», заводил его, слушал, потом выложил на коляску пачку денег. Катя видела это из сада, между двумя лунками. Потом мужчина собрал деньги обратно, сел в «Ниву» и уехал. «Урал» остался во дворе. Катя решила, что не сошлись в цене.
В четыре Рыжов вышел с ведром яблочных очисток к компостной куче и увидел её. Постоял. Поставил ведро, перешёл дорогу и остановился у калитки. Над калиткой низко нависала ветка крайней антоновки, вся в поздних яблоках, мокрых и тяжёлых, и капли с неё падали ему на кепку.
— Вы что тут роете? — спросил Рыжов.
— Тюльпаны сажаю, — ответила Катя, не вставая с мешка.
— В чужом саду? — переспросил он.
— Он пока ничей, — сказала Катя. — До шести.
— А если в шесть будет не ваш? — не отставал Рыжов.
— Значит, в мае кому-то будет красиво. — Катя опустила в лунку ещё одну луковицу. — Луковицам всё равно, кто хозяин. А на балконе они до весны не доживут.
Рыжов помолчал. Дождь стучал по его кепке и по жестяному ведру за дорогой.
— Это сколько их? — спросил он.
— Триста, — ответила Катя.
— И когда полезут? — Рыжов присел на корточки у калитки.
— В апреле. В мае зацветут, — сказала Катя. — Если мыши не съедят.
— Съедят, — сказал Рыжов. — Тут в саду мышей полно. Золы под каждую сыпь, мышь золу не любит.
Он ещё раз посмотрел на ряд свежих холмиков вдоль забора, на мокрую ветку над калиткой и ушёл к себе, больше ничего не сказав. Через десять минут, когда Катя подняла голову от очередной лунки, у калитки стояло ведро золы.
В пять двадцать Рыжов стоял у себя в летней кухне между противнями с пастилой. На подоконнике остывал белый слой. Он вытер руки о полотенце, достал телефон и набрал Ингу.
— Инга, это Рыжов, — сказал он. — Слушай моё последнее слово. Снимаю я свой миллион двести. Продавай им.
В трубке стало тихо.
— Витя, ты чего? — спросила Инга. — Ты ж мотоцикл продаёшь.
— Не продаю, — ответил Рыжов. — И слушай дальше. Продашь им за их последнюю цену, за миллион сто пятьдесят. Не вздумай звонить и говорить, что я дал двести и надо перебивать. Зимой в деревне дома не покупают, Инга. Никто тебе больше них до весны не даст.
Он положил телефон на стол рядом с противнем и вернулся к пастиле.
В пять сорок у Кати в кармане зазвонил телефон. Она вытерла руку о куртку и всё равно оставила на экране земляной след.
— Дом ваш, — сказала Инга. — За миллион сто пятьдесят. Рыжов отказался. Я ничего не понимаю, он две недели за него бился.
Катя так и осталась стоять на коленях у забора. Через дорогу горело окно летней кухни, самого Рыжова видно не было. В шесть он вышел, пересёк дорогу и молча протянул ей через калитку ключ от дома на бечёвке. Катя взяла ключ. Рыжов кивнул и ушёл.
Денис прибежал с автобуса в шесть сорок. Выслушал, сел на мокрое крыльцо и долго молчал.
— С чего бы? — сказал он наконец. — Мужик две недели бился, мотоцикл продавал. Он что-то знает, Кать.
Он открыл дом, нашёл в сенях люк в подпол, взял фонарик и полез вниз. Катя светила ему сверху телефоном. Подпол был сухой, с песчаным полом, пах картошкой и холодом. Денис прополз вдоль всех четырёх стен, простучал каждое бревно, посветил в каждый угол. Вылез через полчаса, в паутине до плеч.
— Сухо, — сказал он. — Венцы как новые. Ни воды, ни гнили. Ничего не понимаю.
Сделку оформили в конце октября в МФЦ в райцентре. Инга приехала на электричке, в светлом плаще не по погоде, расписалась где надо и дважды пересчитала деньги.
— Витя мне в среду ещё раз звонил, — сказала она Кате на крыльце. — Проверял, не взяла ли я с вас сверху. Странный он стал. Он нас, мелких, каждое лето из этих садов гонял.
В Подгорном говорили, что Рыжов не потянул. Только «Урал» с коляской так и стоял у него под навесом, накрытый брезентом, и Денис видел его каждое утро, когда выходил к машине. Деньги у Рыжова были. Дело было не в деньгах.
В ноябре Ремизовы переехали. Денис устроился сварщиком в агрохолдинг, в двадцати километрах, чинить на зиму комбайны. Катя принимала заказы по телефону и дважды в неделю возила букеты в райцентр. С Рыжовым здоровались через дорогу. Он кивал и отвечал «здрасьте». Денис два раза подходил сказать спасибо, и оба раза Рыжов отвечал одно и то же: «Живите». И уходил.
В декабре Катя столкнулась с бабой Нюрой у колонки.
— Он ведь с вашего сада шесть лет пастилу делал, — сказала баба Нюра. — Со всех двадцати трёх яблонь. А нынче ни одного яблока не взял. Как дом вам отдал, так ни разу и не зашёл. Всё под снег ушло.
Вечером Денис пошёл в сад с фонарём. Под снегом в траве лежала мёрзлая антоновка, столько, что нога проваливалась. Через дорогу до часу ночи горело окно летней кухни: Рыжов сушил пастилу из рыночных яблок. В окне было видно четыре противня.
В мае вдоль забора и под яблонями зацвели тюльпаны. Почти все: мыши золу и правда не любили. Красные, жёлтые, белые с розовой каймой стояли вдоль серого штакетника, а сверху на них осыпался цвет антоновки. В шесть утра Денис вышел к машине и увидел у калитки Рыжова. Тот стоял с кружкой чая и смотрел на тюльпаны.
— Виктор Степанович, — сказал Денис. — Можно спрошу? Вы почему тогда отступили? «Урал» вон стоит. Деньги у вас были.
Рыжов отпил чаю.
— Перекупщик в октябре тюльпаны не сажает, — сказал он. — Ему весна ни к чему. Ему сделка нужна, сайдинг и фотографии. А она на коленях в грязи, под дождём, в саду, который через два часа, может, чужой. Я и понял: эти будут жить.
— А цех? — спросил Денис. — Вам же печь нужна была.
— Печь, — повторил Рыжов. — Я в ту пятницу посчитал. Днём бы я там сушил. А в семь вечера запирал бы и шёл к себе. И в окне напротив опять было бы темно. — Он кивнул вдоль улицы. — Четырнадцать домов. Зимой горят два окна, моё да Нюрино. Выйдешь вечером, и как в вагоне, где все сошли. А этой зимой я в одиннадцать выходил покурить, а у вас горит. Вот и вся причина.
— А «Урал»? — спросил Денис.
— Покупатель в ту пятницу деньги на коляску выложил, — ответил Рыжов. — Я ему говорю: подожди до вечера. Он ждать не стал. А к вечеру уже и не надо было.
Он допил чай и ушёл через дорогу.
В тот же день Денис сходил к начальнику мастерских. На молочной ферме агрохолдинга весной меняли танк-охладитель, и обрезки пищевой нержавейки лежали за ангаром. Денис купил их как металлолом, за шесть тысяч. Всё лето по вечерам в сарае у Ремизовых вспыхивало синее. Рыжов видел вспышки через дорогу, но не спрашивал.
В сентябре, когда антоновка налилась, Денис с Катей выкатили из сарая на тележке шкаф из нержавейки в человеческий рост и повезли через дорогу. Шестнадцать противней на направляющих, тэн, вентилятор, терморегулятор.
— Сушильный шкаф, — сказал Денис. — Держит семьдесят градусов ровно, хоть сутки. Шестнадцать противней за раз.
Рыжов обошёл шкаф кругом. Открыл дверцу, закрыл. Провёл ладонью по шву.
— Шов хороший, — сказал он.
— А яблоки ваши, — сказала Катя. — Все двадцать три антоновки. Нам столько не съесть.
Денис достал из кармана ключ.
— И вот ещё, — сказал Денис. — Замок ваш я тогда срезал. Это от нового, на калитку. Чтобы вы за яблоками не через дыру в заборе ходили.
Рыжов взял ключ и долго вертел его в пальцах.
— Калитку-то новую варить будешь? — спросил он.
— Хотел, — ответил Денис. — Катя не даёт.
— Правильно не даёт, — сказал Рыжов.
На шестнадцати противнях за неделю у него выходило столько пастилы, сколько раньше за месяц. Оба кафе в областном центре удвоили заказ. Катя стала класть его пастилу, перевязанную бечёвкой, в осенние букеты, и к ноябрю городские клиенты заказывали «букет с пастилой» чаще, чем с розами. По утрам Рыжов открывает старую зелёную калитку своим ключом, с пустым ящиком под мышкой, и ветка антоновки над ней то и дело роняет ему на кепку яблоко. А зимой на Верхней улице теперь горят три окна.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
