Азат Ибатуллин стоял в рыболовном отделе уже сорок минут и держал в каждой руке по спиннингу. Левый был легче на семь граммов и дороже на две тысячи. Правый лучше лежал в ладони, но у него скрипела катушка, если крутить её быстро. Консультант давно ушёл раскладывать блёсны и только изредка поглядывал из-за стеллажа, как смотрят на человека, который решает судьбу.
И тут под потолком щёлкнуло, и тёплый женский голос сказал:
— Уважаемые покупатели, магазин закрывается через пятнадцать минут. Благодарим вас за покупки.
Азат вздрогнул так, что лёгкий спиннинг стукнул концом по полке с сачками.
— Да понял я, понял, — сказал он вслух, глядя вверх, на круглую решётку динамика.
Консультант выглянул из-за стеллажа.
— Вы мне?
— Нет, — ответил Азат. — Жене.
Консультант посмотрел по сторонам, никакой жены не увидел и на всякий случай вернулся к блёснам.
Голос под потолком действительно принадлежал жене Азата, Аксинье. И это был уже четвёртый магазин за неделю, где она объявляла ему, что пора домой.
Началось всё в марте, с денег, как и многое в семейной жизни.
Аксинье Ибатуллиной было сорок два года. Девятнадцатый год она преподавала фортепиано и сольфеджио в районной школе искусств, в кабинете на втором этаже, где батарея грела только левую половину комнаты, а рояль стоял как раз в правой. Работу свою она любила. Зарплату терпела. В марте у машины Азата посыпалась коробка передач, и вечером на кухне они долго сидели над калькулятором, который Азат принёс с работы.
Азату было сорок пять. Он работал инженером-сметчиком в проектном институте и умел посчитать что угодно: ремонт кровли школы, прокладку теплотрассы, новую коробку передач. Посчитал. Вышло, что до лета без коробки.
Через два дня Аксинье позвонил однокурсник по музыкальному училищу. Когда-то он играл на трубе в соседнем классе, потом бросил трубу ради пульта и теперь держал маленькую студию звукозаписи прямо у себя в квартире. Записывал рекламу для радио, песни на юбилеи, голосовые меню для фирм.
— Аксинья, у тебя голос по-прежнему как у дикторши? — спросил он без приветствия.
— По-прежнему как у учительницы, — ответила она. — Устал к пятнице.
— Неважно. Тут местная сеть супермаркетов, семь магазинов. Им нужны объявления для торгового зала, всё сразу, одним голосом. Сорок фраз, по триста рублей за фразу. Один вечер работы. Я их девушку из рекламы уже записывал, им не понравилось. Говорят, слишком бодрая, как будто кредит предлагает.
Аксинья помолчала. Двенадцать тысяч за вечер было больше, чем ей платили за две недели сольфеджио.
— А мне что надо будет говорить?
— Ерунду всякую. «Касса свободна». «Магазин закрывается». Приезжай в четверг, сама увидишь.
Студия оказалась бывшей детской комнатой. Стены были обиты серым поролоном с пупырышками, на окне висело ватное одеяло, сложенное вдвое, а посреди комнаты на высокой стойке торчал микрофон с круглой сеткой перед ним. Однокурсник сел за пульт в коридоре, за стеклом, надел наушники и показал ей большой палец.
Ей дали распечатку. Сорок строчек мелким шрифтом.
«Уважаемые покупатели, касса номер три свободна».
«Уважаемые покупатели, магазин закрывается через пятнадцать минут».
«Не забывайте свои вещи».
«В нашем магазине работает собственная пекарня. Свежий хлеб каждый час».
«Уважаемые покупатели, просим вас не оставлять тележки у входа».
И так далее, до сорокового пункта, где было написано просто: «Спасибо, что выбрали нас».
Первые двадцать дублей Аксинья прочитала так, как читала объявления на родительском собрании. Ровно, громко и с лёгкой угрозой.
— Стоп, — сказал однокурсник в наушники. — Ты сейчас их отчитываешь.
— Кого?
— Покупателей. Им страшно. «Касса номер три свободна» у тебя звучит, как будто там кого-то ждёт расстрел.
— А как надо?
— Теплее. Как будто ты им рада.
— Я их даже не знаю.
— А ты представь кого-нибудь.
Она пробовала ещё. Представляла директора школы, потом родителей учеников, потом почему-то пожарного инспектора. Выходило всё хуже. К тридцатому дублю однокурсник снял наушники и потёр глаза.
— Давай чаю попьём, — предложил он. — А потом ты скажешь это кому-нибудь одному. Одному человеку, понимаешь? Не залу.
Они попили чаю в его тесной кухне. Аксинья молча смотрела в окно, где на соседнем балконе сохло чьё-то бельё. Потом вернулась к микрофону, закрыла глаза, и тридцать первый дубль вышел такой, что однокурсник за стеклом сначала ничего не сказал, а потом постучал пальцем по своему микрофону.
— Вот. Вот это. Только больше ничего не меняй.
К полуночи все сорок фраз были готовы. Кому она мысленно их говорила, однокурсник спрашивать не стал, а она не рассказала. Ей самой это казалось глупостью.
Через две недели объявления включили в первом магазине сети, на соседней с их домом улице.
В воскресенье Азат повёл туда жену специально. Не за продуктами, хотя тележку для приличия взял. Они медленно шли вдоль молочных полок, и Азат держал голову чуть набок, как человек, который ждёт поезда.
— Да не будет сейчас ничего, — шепнула Аксинья. — Они там по расписанию играют.
— Будет, — сказал Азат.
Под потолком щёлкнуло.
— В нашем магазине работает собственная пекарня, — сообщила Аксинья из динамика. — Свежий хлеб каждый час.
Азат остановился посреди прохода и поднял палец, как дирижёр.
— Слышала?
— Я это записывала, Азат. Я в курсе.
— Нет, ты послушай, как звучит. Как будто у них правда хлеб.
— У них правда хлеб.
— Вот! — сказал Азат, и пожилая покупательница с корзинкой обошла его по широкой дуге.
На кассе он не выдержал. Пока кассирша пробивала кефир и батон, он наклонился к ней и сказал негромко, но с достоинством:
— Это моя жена.
Кассирша посмотрела на Аксинью, потом на Азата.
— Кто?
— Голос, — объяснил Азат и показал пальцем в потолок.
Кассирша подняла глаза к динамику, как будто оттуда могла выглянуть Аксинья, потом снова опустила.
— Пакет нужен? — спросила она.
Дома Азат рассказал об этом брату по телефону, двум друзьям по рыбалке и соседу, с которым столкнулся у лифта. Сосед кивал, но было видно, что про жену в динамике он понял не всё.
Весной сеть открыла восьмой магазин, потом девятый. Летом купила три точки у конкурента на другом конце района, и в каждой первым делом сменили вывеску и включили Аксинью. В июле её голос появился в торговом центре у развязки, где сеть арендовала весь цокольный этаж. В августе на парковке этого торгового центра поставили столбы с громкоговорителями, и теперь Аксинья ещё и просила водителей не оставлять ценные вещи в салоне.
Фразы были те же самые, сорок штук, записанные в один мартовский вечер. Гонорар тоже остался тот же самый, двенадцать тысяч. Голос размножался сам по себе, как опара в тёплом углу.
— Ты понимаешь, что ты теперь в девятнадцати местах одновременно? — спросил Азат в сентябре, разглядывая карту района на телефоне. Он отмечал на ней магазины сети красными точками.
— Я понимаю, что я сейчас в одном месте, на кухне, и чищу картошку, — ответила Аксинья.
— А в девятнадцати других ты говоришь, что касса номер три свободна.
— Ну и пусть говорю.
Азат помолчал.
— Пусть, — согласился он. Но как-то без прежнего воодушевления.
Первыми это почуяли на работе.
В отделе смет проектного института сидело шесть человек, и магазин сети стоял прямо через дорогу от проходной. В обед туда ходили все. В один из дней в конце августа сосед Азата по столу вернулся с булкой, сел и сказал задумчиво:
— Слушай, Азат. А это правда твоя там объявляет?
— Правда.
— Надо же, — сказал сосед по столу. — Хороший голос. Домашний.
Азат кивнул, довольный. Ему тогда ещё казалось, что это комплимент.
Через неделю начальник отдела, мужчина серьёзный, с седыми бровями, заглянул к ним в шесть вечера и сказал низким торжественным голосом:
— Уважаемые сметчики. Отдел закрывается через пятнадцать минут. Благодарим вас за сметы.
Отдел грохнул. Начальник ушёл довольный, и с этого дня шутка пошла гулять по этажу. Когда Азат опаздывал, кто-нибудь говорил ему вслед: «Касса номер три свободна». Когда он отходил от стола, ему напоминали: «Не забывайте свои вещи». На дне рождения бухгалтерии его попросили сказать тост «её голосом», и Азат сказал тост своим, но получилось вяло.
— Да ладно тебе, — сказал сосед по столу, когда они шли к остановке. — Гордиться надо. Не каждого жену в торговом центре слышно.
— Я и горжусь, — ответил Азат.
Он правда гордился. Просто гордость эта стала какой-то утомительной, как пиджак, который всем нравится, а тебе жмёт под мышками.
Хуже всего было с очередями.
Азат и раньше в очередях не блистал. Он из тех людей, которые выбирают кассу так же вдумчиво, как спиннинг: считают тележки впереди, оценивают, сколько у кого товара, и всё равно оказываются за женщиной, которая будет платить мелочью. Теперь к этому прибавилась Аксинья.
Стоял он в своём обычном магазине, третьим в очереди, с пакетом гречки и бутылкой масла. И сверху ласково говорили:
— Уважаемые покупатели, касса номер три свободна.
Азат дёргался, разворачивался и шёл к третьей кассе. На третьей кассе было темно и стояла табличка «Касса не работает», потому что объявление включалось по расписанию раз в двадцать минут, а не тогда, когда касса правда освобождалась. Азат возвращался назад, но его место уже было занято.
— Мужчина, вы тут не стояли, — говорили ему.
— Стоял. Меня жена отвлекла, — отвечал Азат.
Женщины в очереди переглядывались и делали лица, как будто им всё про таких мужей известно.
Однажды за ним стояла старушка в мохеровом берете. Когда сверху зазвучало «Не забывайте свои вещи», она вздохнула и сказала соседке:
— Вот голос какой, а. Вот бы мне такую соседку. Чтобы утром так говорила.
Азат стоял к ним спиной и слушал, как незнакомые люди хвалят его жену. И ему было и приятно, и как-то пусто. Будто жену его кто-то разобрал на сорок кусков и раздал по району, а ему достались те же сорок кусков, что и всем.
Аксинье, если честно, было не легче.
Первый раз она испугалась саму себя в июне. Стояла у полки с крупами, выбирала рис, и вдруг над самым ухом её собственный голос строго сказал: «Не забывайте свои вещи». Аксинья схватилась за сумку, проверила кошелёк, ключи и телефон, и только потом поняла, кто это говорит. Девушка, раскладывавшая пачки рядом, посмотрела на неё с сочувствием.
Потом это повторялось. Голос, который она слышала изнутри собственной головы всю жизнь, снаружи звучал чужим и немного назидательным, как у завуча. Аксинья каждый раз дёргалась, а потом злилась, что дёргается.
Хуже было, когда её узнавали. Не по лицу, лица никто не знал. По голосу. В августе она попросила на кассе пакет, и кассирша, молоденькая, с серьгой в брови, вдруг замерла с пакетом в руке.
— Ой, — сказала кассирша. — А скажите ещё что-нибудь.
— Зачем? — спросила Аксинья.
— Скажите «касса номер три свободна».
Очередь притихла. Аксинья покраснела, взяла пакет и ушла, так ничего и не сказав. Больше в тот магазин она старалась не заходить, хотя он был самый удобный.
В школе искусств её ученики-старшеклассники выучили объявления быстрее, чем гаммы. Стоило Аксинье войти в класс, кто-нибудь с задней парты затягивал на мотив арпеджио: «Ма-га-зин за-кры-ва-ет-ся…» Аксинья ставила за это двойки в журнал, ни на что не влияющие, и смеялась вместе со всеми.
Азат дома держался. Только иногда, когда она слишком долго сидела над нотами, он заглядывал в комнату и говорил своим низким басом, очень похоже растягивая слова:
— Уважаемые жильцы. Ужин остывает через пятнадцать минут. Благодарим вас за терпение.
Или, когда она в третий раз за утро возвращалась от двери за зонтом:
— Уважаемые жильцы. Не забывайте свои вещи. И свою голову тоже.
Выходило так похоже и так смешно, что Аксинья однажды уронила на пол чашку. Чашка, к счастью, была с отбитой ручкой, её давно было не жалко.
— У тебя лучше получается, чем у меня, — сказала она.
— У меня было много времени на тренировку, — ответил Азат. — Я теперь слушаю тебя чаще, чем ты сама себя.
Сказал он это вроде бы в шутку. Но Аксинья запомнила.
В сентябре сеть затеяла гипермаркет. Огромный, на окраине района, на месте бывшей овощебазы, с отделом электроники, садовым центром и рыболовным отделом, в котором, по слухам, было больше удочек, чем во всём городе. Для гипермаркета понадобились новые объявления, двадцать пять фраз, и однокурсник снова позвал Аксинью в свою бывшую детскую.
Записывали поздно вечером, после её уроков. В студии горела только настольная лампа на краю стола, жёлтая, с гнутой ножкой, и в её свете поролон на стенах казался мягким, как старое одеяло. Перед Аксиньей на стойке висел тот же микрофон в паутинке растяжек, и круглая сетка поп-фильтра отбрасывала на стену тень, похожую на луну.
— «Уважаемые покупатели, в отделе электроники вас ждёт консультант», — прочитала Аксинья и остановилась. — Слушай. А можно я не буду больше?
Однокурсник снял наушники.
— Ты чего?
— Да ничего. Азат от меня уже прячется. Говорит, я везде. В очереди стоит, а я ему про кассу. Сослуживцы его передразнивают. Он смеётся, а глаза у него такие, знаешь… как у человека, у которого в квартире весь день телевизор орёт и пульта нет.
— А ты?
— А я сама от себя вздрагиваю, — призналась Аксинья.
Однокурсник подумал.
— Деньги-то нужны?
— Коробку передач уже поставили, — ответила Аксинья. — Но вообще нужны, да. Всем всегда нужны.
— Тогда давай допишем. А потом поговорите. Голос он ведь не виноват.
Двадцать пять фраз она дописала к одиннадцати. Последней шла: «Уважаемые покупатели, гипермаркет работает до двадцати трёх часов». Она прочитала её с третьего раза и тут же уехала домой, не попив чаю.
Поговорили они не сразу. Сначала Азат съездил в новый гипермаркет за спиннингом, простоял сорок минут в рыболовном отделе и ушёл с пустыми руками, потому что голос жены объявил закрытие. Вечером он рассказал об этом за ужином, смешно, в лицах, с консультантом и сачками. Аксинья посмеялась. А потом спросила тихо:
— Тебе правда тяжело?
Азат повертел вилку.
— Не тяжело, — сказал он. — Странно. Ты как будто есть везде, а со мной всё меньше. Ты в девятнадцати магазинах и на парковке. А я тебя вчера видел полчаса, и ты проверяла диктанты.
— Это потому что сентябрь, — сказала Аксинья.
— Я знаю, — ответил Азат. — Я не жалуюсь. Я так. Констатирую.
Слово «констатирую» он говорил, когда ему было обидно, а признаваться не хотелось. Аксинья это знала за двадцать лет брака.
В конце октября у Аксиньи был день рождения, и Азат с середины месяца ломал голову над подарком. Духи он дарил три года подряд. Шарф она не носила. Абонемент в бассейн лежал в ящике с прошлого года нетронутый. А потом его осенило в очереди, когда сверху опять предложили третью кассу.
Наушники. Хорошие, большие, которые глушат всё вокруг. Чтобы она ходила по магазинам и не вздрагивала от себя самой. Он даже посчитал, что вышло бы честно: ей тишина, а ему спокойная жена.
В субботу он поехал в тот самый гипермаркет на месте овощебазы, потому что отдел электроники там был лучший в районе. Рыболовный отдел обошёл стороной, не глядя, как бывший курильщик обходит ларёк. В электронике его встретил консультант в зелёной жилетке и выложил на стойку пять коробок.
Азат примерял наушники по очереди. В первых было тихо, как в погребе. Во вторых тихо, но давило на уши. Третьи он надел и снял сразу, потому что они делали голову похожей на голову лётчика. Он стоял с четвёртыми в руках, прикидывал, пойдут ли они к её зелёному пальто, и тут под потолком щёлкнуло.
— Азат, — сказал голос жены. — Пройдите, пожалуйста, к стойке информации.
Азат застыл.
Голос был её, никаких сомнений. Те же интонации, та же тёплая улыбка в слове «пожалуйста». Но такой фразы среди её объявлений не было. Он знал их все. Сорок мартовских и двадцать пять сентябрьских, он слышал их в очередях столько раз, что мог продиктовать по порядку, с номерами. Никакого «Азат» там не было и быть не могло.
Консультант в зелёной жилетке посмотрел на Азата, потом на коробки.
— Это вас? — спросил он.
— Меня, — сказал Азат. — Наверное.
— Сходите, я придержу.
До стойки информации было метров триста: мимо телевизоров, мимо садового центра с одинокой пальмой в кадке, мимо касс. Пока Азат шёл, в голове у него крутилось всё сразу. Что сеть научилась делать голос из кусочков, как в кино. Что на работе кто-то решил пошутить очень дорого. Что с Аксиньей что-то случилось и это вовсе не шутка. Последняя мысль была самая неприятная, и он ускорил шаг.
У стойки информации стояли трое.
Администратор, полная женщина в очках, сидела за стойкой перед монитором, на котором дробились чёрно-белые квадратики камер. Рядом стояла незнакомая женщина в строгом пальто, с папкой под мышкой. А между ними, в своём зелёном пальто, наклонившись к микрофону на гибкой ножке, стояла Аксинья и смеялась так, что у неё блестели глаза.
— Ты что здесь делаешь? — спросил Азат.
— Объявляю, — ответила Аксинья. — Вживую. Я это не записывала, я это сказала. Ты бы видел своё лицо на мониторе. Ты в наушниках замер, как суслик.
Из-за колонны вышел однокурсник с ноутбуком и проводами и помахал Азату рукой.
Выяснилось всё быстро. Однокурсник с утра настраивал звук в новом гипермаркете, чтобы голос Аксиньи не гудел под высоким потолком, и позвал её послушать, как звучат сентябрьские фразы в настоящем зале. А управляющая сетью, та самая женщина в строгом пальто, приехала поговорить. Она давно хотела к женскому голосу добавить мужской, для парковки и рыболовного отдела, и чтобы объявления звучали не по одному, а парой, как разговор.
— Мужской голос лучше слушают на парковке, — объяснила управляющая. — А в рыболовном отделе, простите, женщине мужчины не верят. Им кажется, что их торопят домой.
— Им правильно кажется, — сказал Азат.
— Вот! — сказала управляющая. — Аксинья Дмитриевна говорила, что вы дома её объявления передразниваете. Лучше оригинала.
Азат посмотрел на жену. Аксинья пожала плечами.
— А тут администратор говорит: вон какой-то мужчина полчаса у наушников стоит, — продолжила управляющая. — Аксинья Дмитриевна глянула и говорит: так это мой. Ну мы и решили не ждать.
— Я не полчаса, — сказал Азат. — Минут двадцать.
— Двадцать две, — уточнила администратор, не отрываясь от монитора.
Управляющая открыла папку.
— Азат… простите, по отчеству?
— Фаридович.
— Азат Фаридович, запишетесь вторым голосом? Ставка та же, что у жены. Фраз будет поменьше: парковка, рыболовный отдел и пара касс.
Азат открыл рот, чтобы сказать, что ему в семье одного голоса из динамика хватает с головой. И закрыл, потому что Аксинья смотрела на него очень внимательно, как смотрит на ученика, который вот-вот сыграет гамму без ошибки.
— Попробовать можно, — сказал однокурсник. — Приезжай в четверг. Не понравится, уйдёшь. Я тебя даже чаем напою.
В четверг Азат стоял в бывшей детской, обитой поролоном, перед тем самым микрофоном. Горела настольная лампа с гнутой ножкой. Аксинья сидела в коридоре рядом с однокурсником и делала вид, что читает ноты.
Первая фраза была такая: «Уважаемые водители, не оставляйте ценные вещи в салоне автомобиля». Азат прочитал её так, как зачитывал на планёрках итоговую строку сметы. Однокурсник за стеклом поморщился.
— Ещё раз.
Азат прочитал ещё. Потом ещё. На седьмом дубле однокурсник сказал, что после такого объявления водители не только вещи заберут, но и машины продадут. На двенадцатом Аксинья в коридоре фыркнула в ноты. На пятнадцатом Азат снял наушники.
— Не понимаю, — сказал он. — Дома же получается.
— Дома ты говоришь ей, — ответил однокурсник. — А тут залу. Залу никто ничего хорошо не говорит. Скажи одному человеку.
— Кому?
Однокурсник покосился на Аксинью, потом нажал кнопку, чтобы она не слышала, и наклонился к своему микрофону поближе.
— Знаешь, почему у неё объявления такие получились? — спросил он. — Она тридцать дублей читала, как завуч. Я ей сказал то же самое: скажи одному. Она подумала и сказала одному. Я потом спросил, кому. Она говорит: «Магазин закрывается через пятнадцать минут» я говорила Азату, он вечно стоит у спиннингов до закрытия, а дома ужин стынет. «Не забывайте свои вещи» тоже ему, он за зиму перчатки в трёх автобусах оставил. «Касса номер три свободна» ему, он всегда встаёт в самую длинную очередь. Ну и так далее, все сорок фраз.
Азат стоял в наушниках и молчал.
Он вспомнил, как полгода дёргался в очередях. Как злился у полки со спиннингами. Как думал, что жену разобрали по кусочкам и раздали всему району. А это, выходит, район полгода подслушивал, что она говорит ему одному. Девятнадцать магазинов, торговый центр и парковка. И все сорок фраз про его перчатки и его спиннинги.
— Она мне не рассказывала, — сказал Азат наконец.
— Говорит, глупость, — ответил однокурсник. — Ну что, пишем?
Азат надел наушники поплотнее, посмотрел сквозь стекло на жену, которая так и сидела над нотами вверх ногами, и сказал в микрофон не залу, а ей одной:
— Уважаемые водители, не оставляйте ценные вещи в салоне автомобиля.
Однокурсник показал большой палец. Аксинья подняла глаза от нот.
Новые объявления включили в гипермаркете в ноябре. Теперь они звучали парой. Сначала женский голос, тёплый, с улыбкой: «Уважаемые покупатели, магазин закрывается через пятнадцать минут». А следом мужской, басом, очень спокойно: «Спиннинги никуда не денутся. Идите домой, ужин стынет». Управляющая сначала сомневалась насчёт ужина, а потом прочитала отзывы покупателей и вписала эту фразу во все магазины сети.
В отделе смет теперь передразнивали Азата. «Идите домой, ужин стынет», говорил начальник с седыми бровями ровно в шесть, и отдел расходился. Азат не обижался. Ему даже нравилось.
Наушники он так и не купил. Вернулся в отдел электроники через неделю и взял вместо них студийный микрофон с круглым поп-фильтром и стойкой. Однокурсник сказал, что для простых фраз дома теперь можно записываться самим, без поездок через весь район. В кладовке, где раньше хранилась зимняя резина, Азат обил стены старыми одеялами и поставил на табуретку настольную лампу. Аксинья назвала это студией. Азат назвал кладовкой. Спорить не стали.
А в декабре Аксинья стояла в очереди в своём любимом магазине, том самом, куда она стеснялась ходить, и сверху вдруг сказали басом:
— Уважаемые покупатели, касса номер три свободна.
Аксинья вздрогнула и чуть не уронила корзинку. Кассирша с серьгой в брови глянула на неё и улыбнулась.
— Это ваш? — спросила кассирша.
— Мой, — ответила Аксинья. — Голос.
И пошла к третьей кассе. Та, конечно, не работала.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
