Первая экскурсия приехала на ферму в последнюю субботу мая, в одиннадцать утра. Белый микроавтобус долго разворачивался у ворот, сдавал назад, цеплял колесом канаву, и Надежда успела трижды поправить новый фартук. Фартук она купила специально. Зелёный, с большим карманом на животе, чтобы держать в нём морковку.
Из автобуса высыпали четырнадцать детей лет девяти-десяти и учительница с папкой. Дети были городские, в ярких куртках, с телефонами наготове. Они знали, зачем приехали. На сайте, который Надежде за два вечера собрала дочь, было написано крупно: «Познакомьтесь с альпаками! Можно гладить и кормить с рук».
— Ну, где они? — спросил высокий мальчик в жёлтой куртке, ещё не дойдя до калитки. — Где ламы?
— Альпаки, — поправила Надежда. — Сейчас увидите. Только тихо, ладно? Они у нас стеснительные.
Она сама не знала, зачем сказала «стеснительные». Слово пришло откуда-то из видео, которых она насмотрелась за зиму. В тех видео альпаки тыкались мордами в ладони, давали себя обнимать за шею, терпеливо позировали для семейных фотографий. Пушистые, как диванные подушки. С глазами, как у оленят из мультфильма.
Загон был за домом, на краю луга. Надежда открыла калитку, дети вошли гуськом, учительница последней. И все остановились.
Альпаки стояли в дальнем углу загона, в сорока метрах от гостей. Плечом к плечу. Белый, кремовый, по кличке Зефир, и светло-коричневый, рыжеватый, как печенье, по кличке Пряник. Стояли спиной.
— Зефир! Пряничек! — позвала Надежда и потрясла морковкой.
Длинные шеи медленно повернулись. Четыре тёмных глаза посмотрели на четырнадцать детей. Уши, короткие, похожие на наконечники копий, легли назад. Зефир коротко фыркнул, словно открыли бутылку с газировкой. И оба отвернулись обратно, к лугу.
Дети пошли к ним сами, Надежда не успела остановить. Альпаки дали подойти метров на пять, потом снялись с места и неторопливой рысцой, совершенно синхронно, как два пожилых танцора, перешли в другой угол. Дети за ними. Альпаки в третий угол. В загоне было четыре угла, и через десять минут их обошли все.
— А можно их хотя бы потрогать? — спросила девочка с косичками.
— Можно попробовать, — сказала Надежда без всякой уверенности. — Только не за голову.
Мальчик в жёлтой куртке подкрался к Прянику сбоку и протянул руку к шее. Пряник поднял голову так высоко, как только мог, и издал звук, которого Надежда за полтора месяца ни разу не слышала. Низкое, недовольное ворчание, как у холодильника, который сейчас выключится. Мальчик отдёрнул руку и отступил к учительнице.
Экскурсия продлилась час. Дети покормили кур, подержали на руках гусёнка, сфотографировали козу соседки через забор. Альпак сфотографировали тоже. В основном сзади.
Учительница вежливо поблагодарила, сказала, что «детям очень понравилась природа», и расплатилась по прайсу. Когда автобус уехал, из-за забора выглянула соседка из дома напротив. Она стояла там, оказывается, всю экскурсию, облокотившись на штакетник.
— Надь, — сказала соседка с большим сочувствием в голосе. — А верблюды-то у тебя с браком. Ты чек сохранила?
Надежда ничего не ответила. Она стояла у загона в зелёном фартуке, полном морковки, и смотрела, как Зефир с Пряником, дождавшись тишины, спокойно пошли на середину луга и принялись щипать траву.
Затея с альпаками родилась прошлой осенью, в октябре.
Надежде было пятьдесят два. Двадцать шесть лет она проработала бухгалтером в сельской школе, а когда школу присоединили к районной и бухгалтерию перевели в город, уходить в город не захотела. Осталась дома, в деревне на самом краю Подмосковья, где дальше уже начинается Тверская область. Дом был старый, бревенчатый, доставшийся Михаилу от родителей, с большим участком, который упирался в луг, а луг полого спускался к ольховому оврагу и опушке леса.
Хозяйство было небольшое: тридцать кур-несушек, двенадцать гусей, огород, теплица с помидорами. Яйца Надежда продавала дачникам, весной ещё и гусят соседям на подращивание.
Была у хозяйства и одна вечная осенняя забота: лиса. Каждый год, как только пустели дачи и в лесу становилось голодно, из ольхового оврага по утрам выходила рыжая и подолгу кружила вдоль забора. Гуси орали, куры неслись через раз, Буран лаял из будки, не вылезая. Прошлой осенью Михаил дважды закапывал подкопы под сеткой, и с сентября до самого снега птицу пришлось держать взаперти. Куры от такой жизни почти перестали нестись, гуси затосковали без пруда.
Михаил, её муж, работал механиком в районной дорожной службе, чинил грейдеры и катки, приезжал домой в седьмом часу, пропахший соляркой, и очень любил тишину.
Деньги шли, но тонкой струйкой. Дочь, которая жила в Москве и работала в маркетинге, сказала однажды по телефону:
— Мам, сейчас все хотят в деревню. Но не жить, а приехать на два часа с детьми. Тебе нужна фишка. Кролики есть у всех. Козы у всех. Тебе нужно что-то, ради чего поедут за сто двадцать километров.
— Страусы? — спросила Надежда.
— Альпаки, — сказала дочь. — Мам, это стопроцентно.
Всю зиму Надежда смотрела ролики про альпак. Михаил заглядывал через плечо, хмыкал и уходил смотреть футбол.
В марте Надежда нашла заводчицу под Костромой. Та держала стадо в сорок голов и продавала молодых кастрированных самцов, «на компанию», как она выразилась.
— Только сразу говорю: по одному не отдаю, — сказала заводчица по телефону. — Альпака одна жить не может. Заскучает, перестанет есть. Минимум двое, лучше трое.
— Двое, — сказала Надежда, посчитав в уме. — Трое нам не потянуть.
За двоих отдали сто восемьдесят тысяч. Почти всё, что Надежда отложила за два года с яиц и гусей. Ещё двадцать ушло на загон с высокой деревянной изгородью, навес, кормушки и мешки с минеральной подкормкой, без которой, как объяснила заводчица, альпакам в средней полосе нельзя: в здешнем сене не тот набор микроэлементов.
Михаил узнал сумму целиком только в апреле. Он долго молчал, глядя в чашку с чаем, потом сказал:
— Корова за эти деньги молока бы дала на три года вперёд. А они что дадут?
— Шерсть, — сказала Надежда.
— Шерсть, — повторил Михаил и больше в тот вечер не разговаривал.
Альпак привезли в середине апреля, в прицепе для лошадей. Заводчица приехала сама, в резиновых сапогах и вязаной шапке. Пока Зефир и Пряник осторожно, по одному, спускались по сходням, она давала последние наставления.
— Голову руками не трогайте, они этого не любят. Особенно сверху, над глазами. Шею можно, когда привыкнут. Подходить сбоку, не в лоб. Не хватать. Они вас будут долго изучать. Может, месяц, может, полгода. И это не собаки, Надежда, понимаете? Это не плюшевые игрушки. Это скотина со своим характером.
— Понимаю, — сказала Надежда.
Она не понимала. Она смотрела, как Зефир, кремовый, с длинной чёлкой на глазах, стоит у сходней и медленно поворачивает голову на длинной шее, оглядывая луг, дом, курятник, гусей, опушку. Он был ей почти по плечо. Пушистый, как облако, ноги тонкие, на ногах мягкие подушечки и по два тёмных ногтя. Пряник спустился следом и встал вплотную к Зефиру. Так близко, что их бока соприкоснулись.
— Неразлучные, — улыбнулась Надежда.
— Стадо, — поправила заводчица. — Вдвоём это для них стадо. Вы их не разлучайте, даже на час.
Первые недели прошли в изучении. Изучали все: Надежда альпак, альпаки Надежду, Михаил свой кошелёк.
Оказалось, что альпаки почти всё время гудят. Тихо, с закрытым ртом, на одной ноте, будто кто-то за стеной напевает себе под нос. Гудели, когда Надежда входила в загон с ведром, когда мимо проезжал трактор, когда один отходил к кормушке, а второй оставался у изгороди.
— Чего они ноют? — спросил Михаил. — Болит что-то?
— Не болит, — сказала Надежда, которая к тому времени прочитала два форума. — Они так разговаривают. Беспокоятся, когда что-то новое. Или просто проверяют, что второй рядом.
Оказалось, что у альпак один туалет на двоих. В первый же день они выбрали себе угол загона, самый дальний от кормушек, и ходили только туда. По очереди. Если Зефир был занят, Пряник стоял рядом и ждал.
— Слушай, — сказал Михаил через неделю, задумчиво глядя на этот угол. — Они аккуратнее, чем вся моя бригада.
Это была первая похвала. Надежда её запомнила.
Оказалось, что едят они немного. Михаил ждал, что двое «верблюдов» будут сметать сено, как лошади, а они съедали в день по небольшой охапке на брата, остальное время щипали траву на лугу. Траву, кстати, не выдёргивали с корнем, как овцы, а аккуратно срезали. Верхних передних зубов у них не было, только нижние и твёрдая пластина сверху. Михаил долго не мог в это поверить, пока сам не заглянул Прянику в рот. Пряник от такого обращения фыркнул и ушёл на другой конец загона.
Но к экономии Михаил всё равно относился с подозрением.
— Есть-то они едят мало, — рассуждал он, сидя на крыльце с сигаретой. — А стоят, как машина. И ещё минералка эта по полторы тысячи за мешок. И ногти им стриги. И стригаля из Костромы вызывай. Я подсчитал: коза дешевле в семь раз.
— Коза не альпака, — отвечала Надежда.
— Это точно, — соглашался Михаил. — Коза хоть доится.
По-настоящему Михаил познакомился с альпаками в начале июня. Надежда уехала в город за кормом, и вечернюю подкормку пришлось раздавать ему. Он насыпал гранулы в две миски, поставил их рядом и отошёл бы, но тут Зефир решил, что в миске у Пряника гранул больше. Он вытянул шею, прижал уши и плюнул. Пряник ответил тем же. Михаил стоял ровно между ними, с пустым ведром в руке.
Плевок у альпаки, как выяснилось, не слюна. Это зелёная кашица из желудка, жёваная трава, и пахнет она так, что глаза слезятся. Попало Михаилу на рукав рабочей куртки и немного на ухо.
Когда Надежда вернулась, он сидел на крыльце в одной майке и смотрел вдаль. Куртка висела на заборе.
— Они в тебя плевали? — ахнула Надежда.
— Не в меня, — с достоинством сказал Михаил. — Друг в друга. Я просто стоял не там.
Он помолчал и добавил:
— Ты знаешь, это даже обиднее.
Наутро вся улица знала, что Михаила оплевали альпаки. Соседка из дома напротив здоровалась с ним теперь особенно ласково и спрашивала, не нужен ли ему зонтик.
Совсем плохо альпаки поладили с Бураном.
Буран был дворовый пёс, большой, лохматый, серый, лет девяти. Считалось, что он охраняет двор и курятник. На деле Буран охранял в основном будку и миску, а лаял только на почтальона, и то по старой памяти. В первый же день он, виляя хвостом, сунулся под жердь в загон, познакомиться. Альпаки увидели его одновременно. Зефир вскинул голову и сердито, шумно фыркнул. Пряник прижал уши и пошёл на пса боком, высоко поднимая передние ноги и с силой опуская их в траву, будто топтал невидимых жуков. Зефир тут же встал рядом.
Буран, который за девять лет не боялся даже грейдера, выскочил из-под жерди задом наперёд и больше в загон не совался. Он теперь обходил его по дуге, вдоль дальнего забора, и делал вид, что так и задумано.
— Собаку построили, — сказал Михаил. — Меня оплевали. Детей не подпускают. Надя, кого ты купила?
Надежда не знала. Летом приезжали ещё три экскурсии, и все заканчивались одинаково: альпаки уходили в дальний угол и стояли там спиной к гостям, подрагивая ушами. Одна мама написала в отзыве: «Животные ухоженные, но не контактные. Детям было скучно». Надежда перечитала этот отзыв раз десять. Он был справедливый, и от этого было ещё обиднее.
— Ну что, гладятся? — спрашивала при встрече соседка напротив.
— Привыкают, — отвечала Надежда.
Надежда не сдавалась. По совету заводчицы она каждый вечер садилась на перевёрнутое ведро посреди загона и просто сидела. Не звала, не тянула руки, не трясла морковкой. Сидела и смотрела на луг. Сначала альпаки не обращали на неё внимания. Потом, примерно через неделю, Пряник стал проходить мимо чуть ближе, чем нужно. Потом остановился в двух шагах. Потом, в один июльский вечер, когда Надежда уже почти задремала на своём ведре, она почувствовала тёплое дыхание у самого уха.
Пряник стоял над ней, вытянув шею, и нюхал. Волосы, щёку, воротник кофты. Шумно, деловито, будто проверял, всё ли с ней в порядке. Надежда замерла и боялась вздохнуть. Пряник обнюхал её нос, коротко фыркнул и спокойно ушёл к Зефиру.
Надежда просидела на ведре ещё полчаса, улыбаясь в темноту. А потом она заметила ещё одну вещь, на которую раньше не обращала внимания.
Каждый вечер, когда солнце садилось за лес и луг затягивало синевой, альпаки бросали траву. Они шли к той стороне изгороди, что выходила к курятнику, становились рядом, плечом к плечу, и смотрели вниз, на ольховый овраг и опушку. Стояли так долго, до темноты, почти не шевелясь. Только уши поворачивались, как маленькие локаторы. Иногда один из них коротко гудел, второй отвечал. Иногда они вдруг вскидывали головы одновременно, все четыре уха вперёд, и замирали, глядя в одну точку на опушке, где ничего не было видно.
— Тоскуют, — объяснил Михаил, наблюдая с крыльца. — По Андам своим. Горы ищут.
— Под Костромой родились, — сказала Надежда. — Какие им Анды.
— Генетическая память, — уверенно сказал Михаил, который читал про это в каком-то журнале.
Утром они стояли там же. Надежда выходила к курам в половине шестого, когда над лугом ещё лежал туман, плотный, белый, и в этом тумане у изгороди проступали два силуэта на длинных шеях. Белый и рыжеватый. Неподвижные, как две статуи. Смотрели на опушку.
Надежда остановилась с ведром зерна посреди двора и долго на них смотрела. Что-то в этой картине её беспокоило, но что именно, она понять не могла.
В сентябре опустели дачи. Надежда, как каждый год, ждала лису и заранее готовилась запирать птицу. Но погода стояла тёплая, сухая, и жалко было держать кур в сарае. Она решила потянуть до первого подкопа. Куры гуляли по лугу, гуси ходили к пруду за изгородью и возвращались к вечеру строем, переругиваясь. Каждый вечер Надежда пересчитывала всех по головам, как в школе пересчитывала ведомости.
Тридцать и двенадцать. Тридцать и двенадцать.
Подкопа не было. Ни в сентябре, ни в начале октября. Рыжую на опушке Надежда тоже ни разу не видела, хотя по утрам специально всматривалась в туман.
Зато куры освоились с альпаками совершенно. Сначала обходили их стороной, потом стали пастись рядом, у самых ног, выбирая из травы что-то своё. А однажды Надежда увидела, как рыжая несушка, самая наглая в курятнике, вспорхнула Прянику на спину и устроилась там, в густой шерсти, как на перине. Пряник повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом и продолжил жевать.
— Миш, — позвала Надежда. — Иди сюда. Быстро.
Михаил вышел, посмотрел и ничего не сказал. Только достал телефон и сфотографировал. Надежда потом нашла эту фотографию у него на заставке.
А в середине октября, в среду, в начале шестого утра, Надежда проснулась от крика.
Такого звука она не слышала никогда в жизни. Высокий, громкий, рваный, на вдохе. Немного похоже на ослиный рёв, только тоньше и злее, будто кто-то изо всех сил качал старый колодезный насос, и тот визжал на весь луг. Крик повторился. Потом ещё раз, уже двумя голосами. За ним загоготали гуси, все двенадцать разом, и захлопали крыльями куры в курятнике.
Михаил подскочил на кровати.
— Это что?
— Не знаю, — сказала Надежда, уже натягивая куртку прямо на ночную рубашку.
Михаил выскочил на крыльцо в одном сапоге, держа второй в руке. Над лугом лежал туман, тот самый, белый и плотный, и в нём у дальней изгороди двигались два светлых пятна. Быстро. Слишком быстро для альпак, которые за полгода ни разу при Надежде не бежали.
— Надя, — сказал Михаил шёпотом. — Это что, они?
Надежда добежала до изгороди первой, в галошах на босу ногу.
Альпаки стояли у края луга, между курятником и оврагом. Шеи вытянуты вперёд и вверх, уши торчком, вся шерсть будто стала гуще. А в двадцати метрах перед ними, у самой канавы, замерла лиса. Рыжая, худая после лета, с белым кончиком хвоста. Она стояла, приподняв одну переднюю лапу, и смотрела на альпак так, словно впервые в жизни видела такое.
Зефир снова закричал, тем же визгливым насосом. И пошёл на лису.
Он шёл не быстро, но страшно. Высоко поднимал передние ноги и с силой опускал их в землю, так что летели комья мокрой травы. Пряник шёл рядом, плечо в плечо, и делал то же самое. Два пушистых облака на длинных ногах, топающие, как дети по лужам. Гуси за изгородью орали так, словно болели за своих на стадионе.
Лиса не стала дожидаться. Она развернулась, прыгнула через канаву и исчезла в ольшанике рыжей искрой. Мелькнул белый кончик хвоста, качнулась ветка, и всё.
Альпаки дошли до канавы и остановились. Постояли, глядя в овраг. Зефир сердито фыркнул вслед. Потом они развернулись и неторопливо, будто ничего не случилось, прошли вдоль всей изгороди, от угла до угла, мимо курятника и обратно. Пряник по дороге коротко гудел.
Надежда стояла у изгороди в галошах и не чувствовала холода.
Михаил подошёл сзади, в одном сапоге, с другим в руке. Посмотрел на альпак. Посмотрел на овраг. Посмотрел на сапог в своей руке, будто не понимал, откуда он взялся.
— Надь, — сказал он наконец. — Это они сейчас что? Лису прогнали?
— Прогнали, — сказала Надежда.
— Сами?
— Сами.
Михаил долго молчал. Потом надел второй сапог, медленно, держась за жердь изгороди.
— Генетическая память, — сказал он тихо. — Ага.
Заводчица, когда Надежда дозвонилась до неё в восемь утра, долго смеялась в трубку.
— А я вам что говорила? Это стадные животные, Надежда. Лиса для них враг номер один, собака тоже. Они псовых чуют за версту, у них и глаза, и уши, и нос. В Англии на фермах с курами-несушками их специально держат, чтобы лис отгонять. Я вам разве не рассказывала?
— Нет, — сказала Надежда.
— Ну, значит, забыла, — весело сказала заводчица. — Вы же про детей спрашивали.
Надежда положила трубку и вышла на крыльцо. Всё теперь складывалось, как цифры в годовом отчёте. Вечерние стояния у изгороди, лицом к оврагу. Утренние статуи в тумане. Уши-локаторы. Буран, которого выставили из загона в первый же день, потому что он был большой, серый и пах псиной. И тихая осень, первая за много лет, когда кур не пришлось запирать.
Альпаки не тосковали по Андам. Они работали.
Михаил в тот же выходной поехал в райцентр и привёз двадцать тюков хорошего лугового сена, за которые расплатился сам и о которых не сказал ни слова. Потом три вечера подряд что-то пилил и стучал у загона. Когда Надежда пришла посмотреть, навес над кормушками стал вдвое шире, а у изгороди со стороны оврага появилась длинная низкая крыша на столбах. Как раз на двоих, плечом к плечу.
— Это чтоб на посту не мокли, — объяснил Михаил, не глядя на жену. — Октябрь всё-таки.
Соседка напротив пришла через неделю. Встала у штакетника, долго молчала, потом спросила, не глядя:
— Надь. А эта твоя, костромская. У неё телефон есть?
— Есть, — сказала Надежда. — Только по одной не продаёт. Минимум двое.
— Двое, — вздохнула соседка, у которой каждую осень лиса крутилась под тем же самым забором. — Ну, двое так двое.
Экскурсии Надежда возобновила в мае, сразу после стрижки. Стригаль приехал из Костромы, уложил каждую альпаку на бок на толстый мат, аккуратно растянул ноги и за четверть часа снял руно целиком, одним мягким пластом. Без шерсти Зефир и Пряник оказались тощими, длинношеими и очень смешными, как подростки в чужих свитерах. Пряник по этому поводу обиженно гудел два дня.
На сайте дочь переписала объявление. Теперь там стояло: «Знакомство со сторожами. Руками не трогать. Сидеть тихо. Они подойдут сами».
Первым по новому объявлению приехал тот самый класс. Девятилетки за год стали десятилетками, учительница была прежняя, с папкой. Мальчик в жёлтой куртке вырос из неё, но куртку узнать было можно. Надежда рассадила всех на скамейки вдоль изгороди и рассказала про лису, про крик, похожий на визг насоса, про общий туалет, про плевки, которые достаются тому, кто стоит не там. Михаил в этом месте покашлял и сделал вид, что поправляет жердь.
Дети сидели тихо минут десять. Для десятилетних это подвиг.
И Пряник подошёл. Медленно, вытянув шею, он прошёл вдоль скамейки и остановился у мальчика из жёлтой куртки. Наклонил голову и шумно, деловито обнюхал ему макушку, ухо, воротник. Мальчик сидел, не дыша, с совершенно круглыми глазами. Пряник фыркнул ему в волосы и отошёл к Зефиру.
— Он меня понюхал, — прошептал мальчик. — Он меня понюхал!
— Значит, проверил, — сказала Надежда. — Ты в порядке, тебе можно.
Учительница в отзыве написала: «Лучшая экскурсия за год». Надежда перечитала этот отзыв тоже раз десять.
Летом, по вечерам, когда над лугом садилось солнце, Михаил выходил покурить на крыльцо. Внизу, у изгороди, под новой крышей, становились плечом к плечу два силуэта на длинных шеях, белый и рыжий, и поворачивали уши к оврагу. Под ними копошились куры. На спине у Пряника сидела рыжая несушка.
— На смену пошли, — говорил Михаил и гасил сигарету. — Ну, ребята, с богом.
И уходил в дом. Спать ему теперь было спокойно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
