Дом купца Нефёдова стоит на Соборной улице Чернолесска с тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Низ каменный, беленый, верх бревенчатый, обшитый тёсом, и над крыльцом железный козырёк на витых столбиках. Пётр Нефёдов торговал лесом, сплавлял его по реке до самой Волги и, говорят, был таким скупым, что считал гвозди. Но на дом не поскупился. Внутри до сих пор целы изразцовые печи с синими цветами, дубовая лестница на второй этаж и потолок в гостиной с лепной розеткой, из которой когда-то свисала люстра на двадцать четыре свечи.
С восемьдесят девятого года в доме краеведческий музей. Семь залов, три сотрудника и смотрительница, на всё здание одна бухгалтерская ставка на полдня. Летом в Чернолесск по субботам заворачивают автобусы: город стоит на трассе между двумя областными центрами, и туроператоры вставляют его в маршрут «Купеческие города» на два часа, между обедом в трактире и сувенирной лавкой. Без этих автобусов музей бы, честно говоря, не выжил. Шестьдесят копеек с каждого рубля, что он зарабатывал за год, привозили именно они.
Вера Андреевна Налимова водила по дому экскурсии четырнадцатый год. Сорок один год, тёмные волосы в тугом узле, серый костюм, в котором она выглядела строже, чем была, и голос, который без микрофона доставал до последнего ряда. Когда-то она пришла сюда после пединститута на полставки, думала, что на год. Через год оказалось, что никто в городе не знает дом Нефёдова так, как она. Она знала, какая половица скрипит у печки, в каком году купчиха Нефёдова родила пятого сына и почему в кабинете хозяина окно выходит не на улицу, а во двор, к складам. Туристы её любили. На сайте туроператора у экскурсии по Чернолесску стояло четыре и восемь, и в отзывах писали: «Экскурсовод Вера просто огонь».
Главным номером её экскурсии была купеческая гостиная. Большая комната на втором этаже, обои с золотыми ромбами, переклеенные по образцу в девяностые, кресла в чехлах, граммофон с трубой, на стене портрет самого Нефёдова в сюртуке, с бородой лопатой. А у дальней стены стоял буфет.
Буфет был огромный, почти под потолок. Тёмный орех, верхняя часть со стеклянными дверцами в резных рамах, посередине ниша с зеркалом, внизу две глухие дверцы с резными гроздьями винограда и под ними длинный ящик во всю ширину. Ручки латунные, тяжёлые, литые, потемневшие до цвета крепкого чая. По вечерам, когда солнце садилось за собор, свет из западного окна ложился как раз на правую дверцу, и виноград на ней будто наливался.
В инвентарной книге, заведённой при открытии музея, про буфет было три строчки: «Буфет. Орех, резьба. Принадлежал семье купца П. Нефёдова. 1880-е гг.». К этим трём строчкам Вера за четырнадцать лет нарастила целую историю. Как купчиха Анна Нефёдова держала в нижней части сорок банок варенья и ключ носила на поясе. Как дети воровали из буфета колотый сахар и сваливали всё на кошку. Как буфет пережил всё, что пережил дом, потому что вынести его из гостиной было невозможно: в дверь он не проходил, его собирали прямо здесь. Последнее, правда, было уже не из книги. Это Вера однажды додумала сама, увидев, какой он огромный, и с тех пор рассказывала каждой группе. Группы ахали.
В ту субботу, в середине сентября, автобус пришёл на сорок минут позже обещанного. Где-то под Чернолесском перекрыли мост, и водитель повёз группу в объезд по разбитой дороге. Тридцать восемь человек вышли на Соборную злые, голодные и укачанные. С ними была сопровождающая от туроператора, Карина Найдёнова, двадцать шесть лет, с планшетом и бейджем на шнурке, которая всю дорогу извинялась за мост.
— Вера Андреевна, умоляю, сократите до часа, — шепнула она у крыльца. — У них в пять теплоход в соседнем городе, а мы уже везде опоздали.
— Сокращу, — пообещала Вера. — Гостиную только не трону.
Она провела их по нижнему этажу быстрее обычного, мимо печей, мимо лавки с весами и гирями, мимо витрины с купеческими счётами. На лестнице кто-то из женщин спросил, можно ли тут посидеть, и Вера разрешила на минуту. В гостиную вошли в начале четвёртого. Смотрительница Зинаида Павловна Новосёлова, семидесяти лет, в вязаной жилетке, поднялась со своего стула у двери и привычно встала так, чтобы видеть граммофон: трубу у него однажды уже пытались покрутить.
Группа расселась кто на скамьи у стены, кто прямо на подоконники, и Вера, как всегда, начала с буфета.
— А теперь посмотрите вот сюда, — сказала она и подняла руку. — Это сердце дома. Буфет купца Нефёдова, восьмидесятые годы девятнадцатого века, орех, ручная резьба. Обратите внимание на виноград на нижних дверцах. Каждая гроздь вырезана отдельно, ни одна не повторяется. Купчиха Анна держала здесь сорок банок варенья и ключ от буфета носила на поясе, вместе с ключами от кладовой. А в дверь он, между прочим, не проходит. Его собирали прямо в этой комнате, и за сто сорок лет отсюда его так никто и не вынес.
— Вынесли, — сказал кто-то из глубины группы. — И занесли обратно.
Вера не сразу поняла, откуда голос. Потом увидела. У окна, не на скамейке, а стоя, опираясь плечом о простенок, стоял мужчина лет пятидесяти пяти. Крупный, широкий в плечах, в клетчатой рубашке навыпуск и тёмной ветровке, с короткой седой бородой. Руки у него были большие, с толстыми пальцами, и на левой не хватало верхней фаланги на мизинце. Всю экскурсию он молчал и ходил последним, а теперь смотрел на буфет так, как смотрят на знакомого, которого не ждали тут встретить.
— Простите? — сказала Вера.
— Не девятнадцатый век это, — сказал мужчина громко, на всю гостиную. — Верх, может, и родной. Дверцы стеклянные, карниз, резьба наверху, похоже, старые. А низ шестидесятые. Переделка, фабричная. Я такие сам в молодости видел.
Группа оживилась. Люди, которые минуту назад мечтали только о стуле, развернулись к окну. Кто-то хмыкнул. Женщина в панаме достала телефон.
— Это экспонат из фондов музея, — сказала Вера ровно. — Он описан и атрибутирован при открытии.
— Атрибутирован, — повторил мужчина, будто пробовал слово на вкус. — А вы подойдите к правому углу, внизу. Там скол. Видите, слоями идёт? Светлый, тёмный, светлый. Это фанера. Берёзовая, в пять слоёв, сверху ореховый шпон. В восьмидесятых годах того века купцам такую не делали, делали из массива. А ручки на ящике штампованные. Вон, у них шов посередине. Наверху литые, а внизу штамповка. Я тридцать два года на мебельной фабрике отработал, краснодеревщиком. Мне это видно отсюда.
Вера чувствовала, как у неё горят уши. Тридцать восемь человек смотрели теперь не на буфет, а на неё. Карина у двери закрыла глаза. Зинаида Павловна поджала губы и сделала шаг к граммофону, будто тот мог вступиться.
Сказать бы тогда «интересно, я проверю». Вера потом сто раз прокручивала в голове, как это могло прозвучать. Но было начало четвёртого, группа опоздала на сорок минут, ей обещали сократить, у неё с утра болела голова, и это была её гостиная, её буфет, её история про сорок банок варенья, которую она рассказала, наверное, две тысячи раз. И всё это человек в ветровке взял и сломал. Не по делу, так ей тогда показалось. Ради удовольствия.
— Знаете что, — сказала Вера, и голос у неё стал звонким, как у завуча. — Вы у себя на фабрике, наверное, табуретки сколачивали. А здесь музей. Здесь работают специалисты. Если вам скучно, автобус стоит у входа, водитель вас пустит.
В гостиной стало тихо. Потом кто-то засмеялся, неуверенно, потом ещё двое. Женщина в панаме опустила телефон.
Мужчина посмотрел на Веру долгим взглядом. Не обиженным, скорее удивлённым, будто она сказала что-то не про него, а про буфет.
— Табуретки тоже кто-то делает, — сказал он негромко. — Хорошо, пойду.
Он прошёл через гостиную, обойдя скамьи, кивнул смотрительнице и вышел. Слышно было, как он спускается по дубовой лестнице, тяжело, но не торопясь, и как внизу хлопнула входная дверь.
Вера досказала про буфет. Досказала про граммофон, про портрет, про пятого сына. Голос её слушался, руки нет: указку она дважды уронила. В четыре группа ушла к автобусу. Карина задержалась на крыльце.
— Вера Андреевна, — сказала она тихо, — это Неклюдов. Борис Ильич. Он у нас с самого Ярославля сидит один, на втором ряду. Всю дорогу молчал, только про мост спросил. Он не скандалист.
— Он мне экскурсию сорвал, — ответила Вера.
— Он сказал, что видит, — сказала Карина и пожала плечами. — Ладно. Мне ещё теплоход.
Автобус уехал. Вера поднялась в гостиную. Зинаида Павловна сидела на своём стуле у двери и вязала.
— Зря ты так, Верочка, — сказала смотрительница, не поднимая глаз. — С табуретками.
— Зинаида Павловна, он при мне музей обманщиками выставил.
— Он про фанеру сказал, — ответила Новосёлова. — Про обман ты сама додумала.
Вера подошла к буфету. Правый нижний угол действительно был сколот, давно, края скола потемнели и залоснились. Она провела по нему пальцем. Что-то шершавое, слоистое. А может, просто старое дерево. Четырнадцать лет она проходила мимо этого угла и ни разу не наклонилась.
Отзыв появился в воскресенье утром. Вере его прислала Карина, без комментариев, просто ссылкой.
«Тур „Купеческие города“, 1 звезда. Автобус опоздал из-за моста, это бывает, не в претензии. Претензия к музею в Чернолесске. Экскурсовод выдаёт буфет 1960-х годов (нижняя часть, фанера, фабричная штамповка) за купеческий XIX века. Когда я вежливо поправил, меня на глазах у группы выставили к автобусу и сказали, что я сколачивал табуретки. Я 32 года проработал краснодеревщиком. Табуретки, кстати, тоже делал. Того, кто переделывал этот буфет в шестидесятых, музей вообще вычеркнул, будто его не было, а он своё дело знал. Неклюдов Б. И.»
Под отзывом к обеду было уже девять комментариев. Шестеро из группы его поддерживали. Женщина в панаме выложила видео: сорок секунд, качество плохое, но фраза про табуретки слышна отчётливо. Рейтинг экскурсии упал с четырёх и восьми до четырёх и четырёх.
В понедельник, в девять утра, директор музея вызвала Веру к себе. Тамаре Викторовне Никоновой было шестьдесят, музеем она руководила двадцать два года и знала, сколько стоит каждая лампочка в его залах. Кабинет у неё был на первом этаже, в бывшей конторе Нефёдова, с окном во двор, к складам.
— Мне звонила их менеджер по маршрутам, — сказала Никонова, не предложив сесть. — Не девочка Карина, а начальство. Говорят, у них по Чернолесску три музея на выбор: наш, музей ремёсел и монастырь. Говорят, если отзыв так и провисит, они в следующем сезоне нас уберут. Ты понимаешь, что это такое? Это шестьдесят процентов кассы.
— Понимаю, Тамара Викторовна.
— Видео видела?
— Видела.
— Значит, так, — сказала директор. — До четверга ты пишешь объяснительную. И пишешь ему ответ под отзывом, от музея. Извиняешься. За табуретки и за буфет, за всё. Не напишешь, будет выговор. Второй за год. Ты помнишь, что после второго я тебя могу уволить по статье, даже если не захочу?
Первый выговор Вера получила в феврале, когда опоздала на школьную группу из-за снегопада. Тогда она не спорила.
— За табуретки извинюсь, — сказала Вера. — За буфет нет. Буфет нефёдовский. Так в книге записано.
Никонова посмотрела на неё поверх очков.
— В книге записано то, что в восемьдесят девятом записали. Я тогда ещё в школе работала, меня тут не было. Кто его принимал, как принимал, теперь не спросишь.
— Тем более.
— Тем более что? — Никонова сняла очки. — Вера. Ты хорошая. Ты лучше всех, кто у меня тут был. Но мне сейчас не надо, чтобы ты была права. Мне надо, чтобы автобусы ездили. Четверг.
Понедельник у музея был выходным для посетителей. Сотрудники приходили, разбирали фонды, мыли витрины, считали кассу за неделю. Вера села в своей каморке под лестницей, положила перед собой лист и написала: «Директору МБУК „Чернолесский краеведческий музей“ Никоновой Т. В. от экскурсовода Налимовой В. А. Объяснительная». Дальше дело не пошло. Она писала «в связи с некорректным поведением посетителя», зачёркивала, писала «мною была допущена резкость», тоже зачёркивала. К обеду в корзине лежало пять смятых листов.
Хуже всего было то, что в отзыве ей не давала покоя не звезда и не видео. Её цепляла одна фраза: «Того, кто переделывал этот буфет, музей вычеркнул, будто его не было». Если Неклюдов ошибся, фраза была глупая. А если нет?
В третьем часу Вера поднялась в гостиную. Зинаида Павловна по понедельникам протирала граммофон и кресла мягкой тряпочкой, медленно, по кругу, как гладят кошку.
— Зинаида Павловна, — спросила Вера, — вы ведь здешняя? Чернолесская?
— С рождения, — ответила Новосёлова. — Через две улицы.
— А что тут было, до музея?
Смотрительница опустила тряпку.
— Да чего тут только не было. В пятидесятые контора леспромхоза. Потом, в шестидесятые, внизу чайная, наверху, вот тут, где мы стоим, столовая для рабочих комбината. Меня мать сюда водила маленькую, по субботам, на пирожки с повидлом. Пирожки в нём и держали.
Она кивнула на буфет.
— В нём? — переспросила Вера.
— В нём, а в чём же. Наверху стаканы, внизу пироги на противнях. Потом, помню, трубу на чердаке прорвало, весной, всю столовую залило. Буфет куда-то увозили. Мне лет десять было. Привезли к лету, блестел как новый. А я всё боялась, что пирожки теперь будут другие.
— Почему вы мне раньше не рассказывали?
Зинаида Павловна пожала плечами.
— Ты не спрашивала, Верочка. Ты всё про варенье рассказывала. Про варенье красиво.
К шести вечера музей опустел. Ушла бухгалтер, ушла Никонова, хлопнув дверью кабинета. Зинаида Павловна выключила свет на первом этаже и, уходя, крикнула с лестницы, чтобы Вера не забыла поставить на сигнализацию. Вера осталась одна.
Гостиная в этот час была другой. Без группы, без голосов она казалась больше, а потолок выше. Солнце уже садилось за собор, и из западного окна шёл длинный тёплый свет, рыжий, как спелая рябина. Он лёг на пол косым прямоугольником, дотянулся до буфета и остановился на правой нижней дверце. Резной виноград налился, каждая ягода стала выпуклой, с тенью. Латунная ручка на дверце горела тускло, как старая монета. Вера стояла и смотрела, и ей вдруг стало страшно до него дотрагиваться, будто он мог обидеться.
Потом она опустилась на колени перед правым углом. Пол был пыльный, юбка тут же собрала серую полосу, и Вера махнула на это рукой. Скол был длиной сантиметра три. Она включила фонарик на телефоне и поднесла поближе. На сломе, под тёмным ореховым шпоном, лежали тонкие полоски. Светлая, тёмная, светлая, тёмная, светлая. Пять. Вера пересчитала их два раза. Неклюдов сказал «в пять слоёв» с другого конца комнаты. Он даже не подходил.
Ручки на длинном нижнем ящике она рассмотрела следом. Посередине каждой, если смотреть сбоку, шёл тонкий ровный шов, будто ручку сложили из двух половинок. На дверцах наверху никакого шва не было. Там латунь была тяжёлая, с раковинками и неровностями, как бывает у литья.
Длинный ящик не открывался. Вера знала это давно. В описи так и было помечено: «ящик заклинило, не вскрывать». За четырнадцать лет она ни разу не видела его открытым и про сорок банок варенья рассказывала, показывая на дверцы, а не на ящик. Она потянула за обе ручки. Ящик даже не шевельнулся.
В кладовке под лестницей стоял ящик с инструментами, оставшийся от прежнего завхоза. Вера принесла оттуда плоскую стамеску, тюбик хозяйственного мыла и лоскут фланели. Обмотала лезвие стамески фланелью, чтобы не поцарапать шпон, и осторожно, по миллиметру, стала просовывать её в щель над ящиком, слева, потом справа. Дерево отвечало сухим потрескиванием. Минут через двадцать у неё онемели колени и вспотела спина. Солнце ушло с дверцы и поползло вверх, на стеклянные створки.
Она взялась за ручки ещё раз, упёрлась ногой в цоколь и потянула на себя.
Ящик пошёл с третьего рывка. Сначала со скрипом, потом рывком, так что Вера чуть не опрокинулась назад. Из глубины буфета пахнуло пылью, сухим деревом и чем-то еле уловимо сладким, как пахнет в старой хлебнице. Ящик был пустой. На дне лежали только комочек серой ваты, медная пуговица и обломок карандаша, плоского, столярного.
Ящик оказался тяжёлым. Вера вытащила его до конца, на руках отнесла к окну, где было ещё светло, и поставила на подоконник. Боковины были соединены на шипах, ровных, как зубья расчёски, все одинаковые, до миллиметра. Такие режет станок, а не человек с пилой. Дно было из фанеры. Та же слоистая кромка: светлая, тёмная, светлая.
Тогда Вера перевернула ящик.
На нижней стороне дна, в углу, стоял овальный штамп. Фиолетовый, выцветший, но читаемый: «Чернолесский горпромкомбинат. Мебельный цех. ОТК № 4». И дата цифрами, чуть смазанная, но разборчивая: четырнадцатое апреля шестьдесят шестого года. А рядом, столярным карандашом, крупным наклонным почерком, было написано прямо по дереву: «Низ новый, верх и дверцы родные, Нефёдовские, не трогать. Н. Ноговицын».
Вера долго сидела на подоконнике рядом с ящиком. Свет в гостиной гас, золотые ромбы на обоях становились серыми. Где-то внизу, на улице, проехала машина, и стёкла в буфете тихо отозвались.
Тридцать семь лет музей рассказывал про купеческий буфет. Четырнадцать из них рассказывала она. А всё это время под ящиком, в двадцати сантиметрах от её туфель, лежал честный ответ, подписанный человеком, который даже позаботился предупредить: «не трогать».
Во вторник, в половине девятого, Никонова открыла дверь своего кабинета и увидела на столе ящик. Длинный, ореховый, с латунными ручками, он лежал поперёк её бумаг вверх дном. Рядом на стуле сидела Вера, в том же сером костюме и с серой полосой пыли на юбке.
— Это что? — спросила директор.
— Это буфет, — ответила Вера. — Нижняя часть. Посмотрите в угол.
Никонова надела очки, наклонилась и прочитала штамп. Потом карандашную надпись. Потом ещё раз штамп. Потом медленно села.
— Шестьдесят шестой, — сказала она.
— Горпромкомбинат, — сказала Вера. — Тут в шестидесятые была столовая, Зинаида Павловна помнит. Весной прорвало трубу, буфет залило, низ сгнил. Его увезли в мебельный цех, сделали новый короб и переставили на него старые дверцы. Неклюдов прав. Он всё назвал, с другого конца комнаты. Фанеру, ручки, всё.
— А ты чего хочешь? — спросила Никонова. — Чтобы я на сайте написала, что музей тридцать семь лет врал людям?
— Мы не врали. Мы не знали, — сказала Вера. — А теперь знаем. Тамара Викторовна, я не буду писать объяснительную про грубость посетителя. Грубила я. И извиняться перед Неклюдовым за буфет тоже не буду, потому что он прав. Я извинюсь за другое. И я хочу этот ящик показывать.
— Кому?
— Всем. Каждой группе. Ящик на подставку, под стекло, а под ним зеркало, чтобы было видно дно. Новую этикетку: «Буфет. Верх: 1880-е годы, мастер неизвестен. Низ: 1966 год, Чернолесский горпромкомбинат, мастер Н. Ноговицын». И экскурсию по-новому. Пусть люди сами ищут, где девятнадцатый век, а где шестидесятые. Скол, ручки, шипы. Я вам ручаюсь, это будут смотреть дольше, чем варенье.
Никонова долго молчала. Потом сняла очки и потёрла переносицу.
— Ты понимаешь, что про варенье тоже придётся забыть?
— Про варенье я сама придумала, — сказала Вера. — Ну, наполовину. Ключ на поясе в книге есть, а сорок банок нет.
— Господи, — сказала директор и неожиданно засмеялась. — Ладно. Объяснительную не пиши. Отвечай ему сама, от музея, и покажи мне до того, как отправишь. Про выговор поговорим, когда я увижу, что автобусы едут.
Ответ под отзывом Вера писала два часа, а вышел он короче объяснительной. Она извинилась за слова про табуретки, без «но» и без «в связи с». Написала, что в понедельник открыла ящик, который не открывали с восемьдесят девятого года, и что Борис Ильич оказался прав во всём, вплоть до числа слоёв. Приложила фотографию штампа. В конце добавила: «Если когда-нибудь будете в Чернолесске, приходите. Покажу ящик и познакомлю с мастером Ноговицыным, хотя бы по почерку. Вход для вас бесплатный, но не потому, что вы обиделись, а потому, что вы нашли то, чего мы не видели тридцать семь лет».
Неклюдов не ответил ни в тот день, ни на следующий. В четверг позвонила Карина.
— Вера Андреевна, он мне звонил, спрашивал ваш номер, — сказала она. — Можно дать?
— Дайте, — ответила Вера.
Он позвонил в тот же вечер. Голос в трубке был тот же, неторопливый, низкий.
— Неклюдов, — сказал он. — Читал. Вы мне вот что скажите. Ящик туго идёт?
— Очень, — призналась Вера. — Я стамеской выковыривала.
— Стамеской, — вздохнул Неклюдов. — Ладно. В понедельник у вас выходной? Я приеду. Рейсовым, на восьмичасовом.
Он приехал в понедельник к одиннадцати, с брезентовой скаткой инструментов под мышкой. Поздоровался с Зинаидой Павловной за руку, как со старой знакомой. Долго стоял перед буфетом, не трогая. Потом лёг на пол на спину, прямо на расстеленную ветровку, и заглянул в пустой проём, откуда Вера вынула ящик.
— Хорошо сделано, — сказал он оттуда. — Честно. Короб на шкантах, задник фанерный, дверцы перенёс аккуратно, ни одной петли не сорвал. А виноград ваш весь родной, девятнадцатый век. Вы наполовину правы были, Вера Андреевна. Я наполовину.
— Я была неправа насчёт табуреток, — сказала Вера.
— Насчёт табуреток вы были неправы, — согласился Неклюдов из-под буфета. — Это да.
Он прострогал направляющие, натёр их воском, подложил под левую ножку цоколя клинышек из ореховой обрези, которую привёз в кармане. Ящик после этого ходил так, что его можно было выдвинуть одним пальцем. Вера попробовала и засмеялась.
— А в дверь он, кстати, проходит, — сказал Неклюдов, вытирая руки ветошью. — Верх отдельно, низ отдельно. Его в шестьдесят шестом весной вынесли и летом занесли. Так что про «собирали прямо здесь» вы тоже больше не рассказывайте.
— Не буду, — пообещала Вера.
Уже на крыльце, перед тем как идти на автостанцию, она спросила, почему он тогда, в гостиной, не промолчал. Тридцать восемь человек, опоздавший автобус, чужой музей.
Неклюдов поглядел на собор, на железный козырёк над крыльцом.
— Фабрику нашу в прошлом году закрыли, — сказал он. — Станки на металл, цех под склад. Сорок лет я руками работал, и ни одна живая душа теперь не скажет, что там вообще мебель делали. Вот я и увидел ваш низ и подумал: этого мужика тоже так. Будто его не было. А он ведь написал «не трогать». Значит, хотел, чтобы знали.
Ящик поставили в гостиной на подставку под стекло в конце сентября, с зеркалом под дном. Этикетку Вера переписывала четыре раза и в итоге оставила две строки, про два века и двух мастеров. Первой субботней группе она не стала рассказывать про буфет ничего. Она дала им десять минут и сказала: «Найдите, где девятнадцатый век, а где шестидесятые». Скол нашли через три минуты, шов на ручках через семь. Мальчик лет двенадцати лёг на пол, как Неклюдов, и заметил клинышек под ножкой.
Через месяц Карина прислала скриншот. Рейтинг экскурсии по Чернолесску поднялся до четырёх и девяти. Неклюдов свой отзыв не удалил, а дописал снизу одну строку: «Музей исправился. Экскурсовод нашла клеймо сама. Ящик теперь ходит. Б. И.». На следующий сезон туроператор поставил Чернолесск в маршрут ещё и по воскресеньям. Выговор Вере так и не объявили, а объяснительная со словами «некорректное поведение посетителя» до сих пор лежит в её столе, мятая, пятым листом.
Зинаида Павловна иногда, когда группа уже уходит, выдвигает ящик одним пальцем и нюхает пустое дно. Говорит, повидлом пахнет до сих пор. Вера ей не спорит.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
