Его оркестру отказали даже у ларька с хот-догами 😯 А вскоре парень из Канзаса уже играл джаз в роскошном танцзале Шанхая: Бак Клейтон

Шанхай, 1934 год. Вечер, огромный комплекс «Канидром». Здесь стадион для собачьих бегов на десятки тысяч мест, игорные залы и три бальных зала. В одном из них светло, как днём: блестит паркет, шуршат вечерние платья, официанты носят подносы между столиками.

На сцене двенадцать американских музыкантов в одинаковых костюмах. Впереди стоит худощавый молодой трубач. Ему двадцать два года. Совсем недавно его оркестр в Лос-Анджелесе предлагал сыграть хоть у ларька с хот-догами, и даже там им отказали.

Теперь его оркестр печатают в программках танцзала. Публика в зале собралась со всего света, и все танцуют под музыку, которую этот парень привёз с другого берега Тихого океана.

Позже он напишет в воспоминаниях, что именно здесь впервые почувствовал к себе настоящее уважение. А сами шанхайские годы назовёт самыми счастливыми в жизни.

Звали его Бак Клейтон. Через несколько лет его серебристую трубу узнает вся Америка по пластинкам оркестра Каунта Бейси. Но сначала был маленький городок в Канзасе.

Парсонс, Канзас

Уилбур Дорси Клейтон родился 12 ноября 1911 года в Парсонсе, штат Канзас. Обычный городок прерий: железная дорога, мастерские, церкви, школы, длинные пыльные улицы. Имя мальчику, как он сам потом рассказывал, дали в честь Уилбура Райта, одного из братьев, которые первыми подняли в воздух самолёт.

Дом Клейтонов был музыкальным насквозь. Отец, Симеон Оливер Клейтон, работал редактором газеты, писал стихи и при этом всерьёз занимался музыкой: играл на басовой медной трубе и пел басом в популярном вокальном квартете. Мать, Арита, была школьной учительницей и пианисткой, прихожанкой методистской церкви.

Прозвище Бак появилось ещё в детстве. Придумала его мать. В автобиографии Клейтон вспоминал, что так звали диких, непоседливых мальчишек, и что мать, похоже, считала его именно таким. И добавлял с усмешкой, что этим прозвищем она сама себе всё испортила: попробуй вырасти тихоней, когда тебя зовут Бак.

Пианино, гаммы и церковный оркестр

Первым инструментом было пианино. Мальчика усадили за него в шесть лет, и мать занималась с ним всерьёз. Рассказывают, что однажды она пообещала сыну пятьдесят долларов, если он выучит прелюдию Рахманинова. По тем временам это были огромные деньги для ребёнка из провинциального Канзаса.

Трубу Бак взял в руки уже подростком, лет в шестнадцать. Учил его отец. Он показывал сыну гаммы, ставил дыхание и готовил его к тому, чтобы играть в школьном и церковном оркестрах. Церковь в жизни семьи значила много, и музыка там звучала каждое воскресенье.

Потом нашлись и другие учителя. Лет с семнадцати с ним занимался трубач Боб Рассел из оркестра Джорджа Э. Ли, известного в тех краях коллектива из Канзас-Сити. Сам Клейтон среди земляков-наставников называл ещё одного парсонского трубача, Кларенса Трайса.

Мальчишка рос не только музыкантом. Он стал скаутом высшей ступени, «орлом», и успевал подрабатывать: однажды подменил трубача в заезжем ансамбле, который проезжал через Парсонс. Маленький городок становился ему тесен.

Товарняк на запад

После школы Бак решил ехать в Калифорнию. Денег на билет не было, и вместе с приятелем Джеком Медлоком он забрался в товарный вагон.

Дорога заняла шесть дней. Холодные ночи на досках, тряска, страх, что ссадят на ближайшей станции, еда кое-как. Как именно всё было, Клейтон в подробностях описал в книге, а вывод сделал короткий: поклялся себе, что больше никогда в жизни, ни за что на свете, не поедет на товарном поезде.

Так он оказался в Лос-Анджелесе. Большой город, солнце, пальмы и полное отсутствие работы. Шли годы Великой депрессии, и музыкантов в Калифорнии было куда больше, чем мест, где им готовы платить.

Лос-Анджелес без денег

Бак брался за всё подряд. Работал в парикмахерской, в гараже, вышибалой в бильярдной. Играл по ночам в таких заведениях, куда приличная публика не заглядывала. Какое-то время собирал шестерых музыкантов в «Красной мельнице», танцзале, где посетители платили партнёршам за каждый танец.

Случалось ему и сниматься статистом в кино. Голливуд был рядом, и массовке платили живыми деньгами.

Зато в Лос-Анджелесе он встретил людей, у которых было чему учиться. Брал уроки у трубача Матта Кэри, ветерана новоорлеанского джаза. А когда в город приехал Луи Армстронг, молодой трубач сумел с ним познакомиться. Армстронг, по словам биографов, показал ему, как делать глиссандо, тот самый скользящий подъём звука, который так любили слушатели.

Ненадолго Клейтон поиграл даже у Дюка Эллингтона. В эти же годы он женился на девушке по имени Глэдис Хендерсон, и свадьбу, как он вспоминал, устроил сам Эллингтон, прямо на студии «Парамаунт».

Со временем у Бака появился свой большой оркестр. Четырнадцать музыкантов и громкое название «Четырнадцать джентльменов из Гарлема».

Солидности, увы, было больше в названии, чем в кассе. Работы не хватало. Однажды, как рассказывают историки, джентльмены дошли до того, что предложили сыграть у ларька с хот-догами. Хозяин ларька отказал.

А потом очередной контракт в гостинице закончился, следующего не было, и менеджер оркестра исчез вместе с их деньгами.

Казалось, дальше уже некуда. И тут в Лос-Анджелесе появился человек из Шанхая.

Пианист из Шанхая

Его звали Тедди Уэтерфорд. Пианист, внук раба, выучившийся музыке в Новом Орлеане. В середине двадцатых он играл в Чикаго в оркестре Эрскина Тейта и успел записаться с самим Луи Армстронгом.

А потом жизнь увела его далеко от Америки. В 1926 году Уэтерфорд уплыл из Сан-Франциско в Шанхай: тамошним кабаре нужны были настоящие американские джазмены. С 1929-го он играл в «Канидроме» и стал там звездой. Шанхай тех лет называли Парижем Востока. Город жил танцами, и хороший джаз-бэнд ценился на вес золота.

В 1933–1934 годах Уэтерфорд приехал в Лос-Анджелес набирать музыкантов. Ему нужен был целый оркестр, и не какой-нибудь, а сыгранный, с собственным лидером. Так он и вышел на Бака Клейтона и его джентльменов.

Предложение звучало как из сказки. Постоянный контракт. Каждый вечер работа. Большой город за океаном, где американский джаз любят и где за него платят. Для музыкантов, которым только что отказали у ларька с хот-догами, раздумывать тут было особенно не о чем.

Клейтон согласился. В Китай он повёз двенадцать человек под вывеской «Гарлемские джентльмены».

Сорок четыре дня морем

Самолётов через Тихий океан тогда не летало. Добирались пароходом, медленным и долгим. По воспоминаниям Клейтона, путь занял сорок четыре дня, с остановками на Гавайях и в Японии.

Полтора месяца на воде. Дюжина молодых американцев, инструменты в футлярах, чемоданы с концертными костюмами. Вокруг до горизонта только вода. Для парня, который когда-то ехал в Калифорнию на товарняке, это было путешествие совсем другого класса.

В апреле 1934 года шанхайская англоязычная газета China Press сообщила, что Тедди Уэтерфорд вернулся в город и привёз с собой оркестр из двенадцати человек. Руководит оркестром Бак Клейтон.

«Канидром»

«Канидромом» в Шанхае называли огромный развлекательный комплекс. Его сердцем был стадион для собачьих бегов: гончие неслись по кругу за механическим зайцем, а на трибунах, рассчитанных на десятки тысяч зрителей, делали ставки. Рядом работали игорные залы и три бальных зала. Это было одно из самых роскошных мест города.

Для музыкантов это означало вот что: каждый вечер полный зал, хорошая сцена, хорошие деньги. В программках танцзала, которые сохранились от июля 1934 года, Уэтерфорд представляет публике «Гарлемских джентльменов» Бака Клейтона. Сегодня эти листки хранятся в библиотеке Университета Миссури в Канзас-Сити, в архиве самого Клейтона.

Там же лежит и альбом с вырезками и снимками. На одной фотографии, единственной, где молодой Клейтон в Шанхае виден крупно, он стоит на улице у дерева в светлом костюме, худой, подтянутый, очень элегантный. Совсем не похож на парня, который ещё недавно перебивался вышибалой в бильярдной.

Но главное было даже не в деньгах и не в костюмах. Дома, в Америке тридцатых, чернокожий музыкант мог играть в лучшем зале, а потом выходить через чёрный ход. В Шанхае к американским джазменам относились иначе. Клейтон потом писал, что здесь его наконец-то узнавали и встречали с таким уважением, которого он прежде не знал.

Это чувство он пронёс через всю жизнь и много лет спустя повторял одну и ту же мысль. В автобиографии он написал: «Я до сих пор говорю, что два года, которые я провёл в Китае, были самыми счастливыми годами моей жизни».

Драка, после которой пришлось уйти

Правда, в самом «Канидроме» оркестр продержался недолго, около полугода. Всё испортила драка.

Подробности её историки рассказывают по-разному. По одной версии, в зале к Клейтону пристал американский морской пехотинец. По другой, первым ударил Джек Райли, американец, который держал в Шанхае игорный бизнес, и тогда музыканты Клейтона за своего лидера заступились. Сходятся все в одном: начал драку белый американец, которому не понравился чернокожий бэнд-лидер.

В защиту Клейтона, как пишут, выступила состоятельная китаянка, видевшая всё своими глазами. Но в «Канидром» после этого стали приходить угрозы. Хозяева решили не рисковать, и контракт с оркестром расторгли.

Китайские песни в «Каза-Нове»

Клейтон и часть его музыкантов перебрались в «Каза-Нову», кабаре попроще, которым владел американец Луис Ладоу. Входной платы там не брали, публика была демократичнее: солдаты, моряки, китайские служащие и торговцы. На сцене выступали пара американских танцоров и трио певиц из Венгрии.

И здесь от американцев ждали уже не только джаза. Нужно было играть популярные китайские песни, те, что звучали в городе из каждого граммофона. Клейтон взялся за них всерьёз и выучил самые известные мелодии.

Он потом вспоминал, что китайская эстрадная музыка оказалась не так уж непохожа на ту, что играли они сами. Историки считают, что это были песни Ли Цзиньхуэя, которого называют отцом китайской эстрады. Как раз в эти годы его мелодии были на пике популярности.

Записей шанхайского оркестра Клейтона, увы, не сохранилось ни одной. Как звучали «Гарлемские джентльмены» в «Каза-Нове», теперь можно только представлять.

Домой

Сколько точно Клейтон пробыл в Китае, источники спорят. Сам он писал о двух годах. Газетные заметки тех лет подсказывают, что срок мог быть и короче. Вернулся он, по разным данным, в 1935-м или в начале 1936 года, незадолго до того, как спокойной шанхайской жизни пришёл конец.

Снова Лос-Анджелес. Снова поиски работы. Но теперь у Бака было имя, опыт руководителя оркестра и, главное, уверенность в себе, которой так не хватало парню из товарного вагона.

Вскоре пришло приглашение из Нью-Йорка. Бэнд-лидер Уилли Брайант звал его к себе трубачом. Нью-Йорк был столицей джаза, и о таком предложении мечтал любой музыкант с Западного побережья.

По пути Клейтон решил заехать домой, в Парсонс, повидать родных. А дорога из Канзаса на восток шла через Канзас-Сити.

Остановка в Канзас-Сити

Канзас-Сити середины тридцатых был особым городом. Клубы работали до утра, джем-сешны тянулись до рассвета, музыканты переходили из заведения в заведение и играли, пока держали губы. Клейтона поразило, как там дёшево стоили еда и выпивка.

Главным местом был клуб «Рино». Там играл оркестр пианиста Каунта Бейси. Небольшой, шумный, с ритм-секцией, от которой ноги сами начинали двигаться. С некоторыми музыкантами Бейси Бак уже был знаком.

И как раз в это время оркестр остался без звёздного трубача: из него ушёл Хот Липс Пейдж. Бейси нужен был человек на его место. Клейтон зашёл послушать, его представили хозяину оркестра.

В автобиографии Клейтон описал Бейси так: «славный, компанейский малый, у которого на всё был готов ответ». Компанейский малый уговорил его остаться. Нью-Йорк и Уилли Брайант подождут.

Это было в 1936 году. Клейтону было двадцать четыре.

Оркестр, который покорил Нью-Йорк

Оркестр Бейси заметил продюсер Джон Хэммонд, и скоро коллектив перебрался на восток. С 1937 года он базировался уже в Нью-Йорке. Радио, концерты, пластинки. Так Клейтон всё-таки попал в Нью-Йорк, только в составе одного из лучших оркестров эпохи свинга.

Его звук узнавали сразу. Чистый, мягкий, серебристый, без крика. Особенно хорош он был с сурдиной: приглушённая труба Клейтона стала одной из красок, по которым узнают ранние хиты Бейси. Он играл на записях «Swingin’ the Blues», «Jumpin’ at the Woodside», «Good Morning Blues».

Но труба была только половиной дела. Клейтон писал для оркестра аранжировки и собственные темы, был, по сути, неофициальным музыкальным руководителем. Тот самый мальчик, которого мать усаживала за прелюдию Рахманинова, теперь раскладывал музыку на целый оркестр.

Билли и Лестер

В нью-йоркские годы Клейтон много записывался и на стороне. Особое место среди этих сессий заняли пластинки Билли Холидей. Бак сыграл почти на трёх десятках её песен того времени, часто вместе с саксофонистом Лестером Янгом.

Эту троицу до сих пор приводят в пример, когда говорят о том, как духовые должны аккомпанировать певице. Голос Билли, тёплый тенор Лестера и мягкая труба Бака не перебивали друг друга, а переговаривались. Между Клейтоном и Холидей, как пишут биографы, была и большая личная симпатия.

В оркестре Бейси Клейтон играл до конца 1943 года, пока его не призвали в армию. Служба продлилась до 1946-го, и всё это время он оставался музыкантом.

Свободный художник

После армии Клейтон в большой оркестр уже не вернулся. Он стал вольным музыкантом, и это оказалось ему к лицу.

Писал аранжировки для Бейси, Бенни Гудмена, Гарри Джеймса. Выступал в знаменитых гастрольных концертах Нормана Гранца «Джаз в филармонии». В 1949 году девять месяцев прожил во Франции со своим ансамблем. В 1953-м гастролировал по Европе с кларнетистом Меззом Меззроу.

В декабре того же года началась, пожалуй, самая известная его серия пластинок. Продюсеры Columbia Джон Хэммонд и Джордж Авакян придумали записывать джем-сешны: музыканты собираются в студии и играют длинные свободные импровизации, как ночью в клубе. Пластинки Клейтона с этими «джемами» выходили до 1956 года и стали классикой.

Он снялся в фильме «История Бенни Гудмена». В 1958 году играл на Всемирной выставке в Брюсселе с Сиднеем Беше. В 1959-м присоединился к ансамблю гитариста Эдди Кондона. С ним он в 1964 году объехал Японию, Австралию и Новую Зеландию. А Европу в шестидесятые навещал почти каждый год.

Парень, который когда-то поклялся больше никогда не ездить на товарняках, объехал полмира. Теперь уже с удобствами.

Когда губы подвели

Для трубача губы значат то же, что пальцы для пианиста. Десятилетия ночных концертов, гастролей, долгих соло не проходят даром. В конце шестидесятых у Клейтона начались серьёзные проблемы с губами и зубами.

После джазового фестиваля в Новом Орлеане в 1969 году ему пришлось перенести операцию на губе. В 1972-м, в шестьдесят лет, он отложил трубу. Для музыканта, который всю жизнь говорил со слушателями именно ею, это был тяжёлый удар.

Но Клейтон не ушёл из музыки. Он просто сменил инструмент. Вместо трубы у него теперь были нотная бумага и карандаш.

В 1977 году он ещё раз взял трубу в руки, чтобы съездить на гастроли по Африке. Окончательно перестал играть в 1979-м. А аранжировки писал до последних лет.

Учитель

С 1975 года Клейтон преподавал в Хантер-колледже Городского университета Нью-Йорка. Учил студентов джазу, той самой музыке, которую когда-то сам играл с Бейси и Билли Холидей. В начале восьмидесятых снова вернулся к преподаванию.

Немногие преподаватели могли бы рассказать студентам, как играли свинг для танцующего Шанхая. Этот мог.

В 1983 году он съездил в Европу с ветеранами оркестра Бейси. А в 1987-м вместе с гитаристом Хауардом Олденом и тромбонистом Дэном Барреттом собрал большой оркестр, который играл только его аранжировки. Через полвека после «Гарлемских джентльменов» у Бака Клейтона снова был свой бэнд.

Книга о целом мире джаза

В 1986 году издательство Оксфордского университета выпустило его автобиографию «Джазовый мир Бака Клейтона». Написать её помогла Нэнси Миллер Эллиотт.

В книге есть всё: Парсонс и уроки отца, шестидневный путь на товарняке, «Красная мельница», сорок четыре дня до Шанхая, танцзал у собачьих бегов, китайские песни в «Каза-Нове», вечер в Канзас-Сити, который изменил его жизнь, Бейси, Билли, Лестер.

Именно из этой книги известно про пятьдесят долларов за Рахманинова, про прозвище, которое придумала мать, и про то, какими были для него два шанхайских года.

Последний аккорд

Бак Клейтон работал почти до самого конца. Его оркестр играл, аранжировки звучали, и ещё за две недели до смерти он был в деле.

Он умер во сне 8 декабря 1991 года в Нью-Йорке, в квартире друга на Манхэттене. За месяц до этого ему исполнилось восемьдесят.

От шанхайских вечеров не осталось ни одной пластинки. Только пожелтевшие программки танцзала, газетная заметка о приезде двенадцати американцев и фотография худого молодого человека в светлом костюме на шанхайской улице.

Зато осталось другое. Серебристая труба на пластинках Бейси, аккомпанемент к песням Билли Холидей, длинные весёлые джемы пятидесятых. И история о парне из Канзаса, которому однажды отказали даже у ларька с хот-догами, а он сел на пароход и повёз свой оркестр на другой край света.

Как думаете, хватило бы у вас духу в двадцать два года поплыть за сорок четыре дня в незнакомую страну, где никто не знает ни вас, ни вашей музыки?