В шесть часов двенадцать минут Геннадия Петровича Трифонова подбросило на кровати частой сухой очередью. Тук-тук-тук-тук-тук. Будто кто-то бил молотком по доске, только быстрее любого человека.
Спросонья он решил, что в баню лезут воры. Схватил фонарь, сунул босые ноги в галоши и выскочил на крыльцо в майке и трико. Над участком висел сентябрьский туман, трава была седая от росы, и сквозь туман светилась жёлтым новая баня. Его баня. Девятый день как достроенная.
Очередь повторилась. Звук шёл с северной стороны, из-за угла.
Трифонов обошёл баню и встал как вкопанный.
На стене, на втором бревне снизу, сидел дятел. Вцепился когтями в сосну, упёрся в неё жёстким хвостом, как третьей ногой, и долбил. Чёрно-белый, размером с дрозда, с большими белыми пятнами на плечах. Под хвостом ярко-красное, будто птица посидела в малиновом варенье. На затылке красная поперечная полоска, и выглядело это так, словно он надел кепку задом наперёд.
Под стеной на мокрой траве лежали свежие жёлтые щепки. В бревне темнели три дыры, каждая с грецкий орех.
— Ты что творишь, — сказал Трифонов шёпотом, потому что от возмущения у него пропал голос. — Ты что творишь, паразит?!
Дятел повернул голову, посмотрел на него круглым чёрным глазом и ударил ещё раз.
Трифонову было пятьдесят шесть. Двадцать девять лет из них он проработал электромонтёром в районных электросетях и знал про трансформаторы всё, что про них вообще можно знать. Он по звуку слышал, какой трансформатор на какой подстанции на этой неделе начнёт барахлить. Один начинал потрескивать в сырую погоду, другой гудел не на той ноте, у третьего щёлкал контакт не в такт. Молодые в бригаде шутили, что Петрович лечит трансформаторы на слух, как участковый терапевт со стетоскопом. Он не спорил. Трансформаторы действительно разговаривали, надо было только уметь слушать.
Баню он хотел лет пятнадцать. Не каркасную, обшитую вагонкой, какие стояли у половины садового товарищества, а настоящую, из брёвен, рубленную вручную в чашу. Чтобы пахла сосной и смолой, чтобы углы были круглые, как у деревенской избы, и чтобы зимой с полка можно было выскочить прямо в сугроб. Семь лет он откладывал. Не ездил на море, третью зиму ходил в одной куртке, старую машину чинил сам, лишь бы не менять. Собрал пятьсот тысяч. Ещё сто двадцать взял в кредит.
Сруб четыре на пять ему рубил Виктор Андреевич Тулупов. Про Тулупова в районе говорили коротко: рубит дорого, зато на века. Двадцать лет он ставил срубы, бригада у него была из трёх человек, а брёвна он всегда брал в одном лесхозе, зимней рубки. Баню срубили в июле на его площадке за рекой. В августе раскатали по брёвнам, привезли и собрали у Трифонова на участке, на новом фундаменте. Накрыли крышей, поставили печь, вывели трубу с жестяным колпаком. Двадцать восьмого августа Тулупов прошёлся вдоль стен, похлопал ладонью по углу и сказал:
— Стоять будет дольше нас с тобой, Геннадий Петрович.
Трифонов взял отпуск на весь сентябрь. Доделать полок, лавки в предбаннике, навесить дверь. А на субботу, третье октября, на свой день рождения, позвал всю бригаду. Первый пар.
И вот воскресенье, шестое сентября, шесть утра. Три дыры.
— Кыш! — крикнул Трифонов и хлопнул в ладоши.
Дятел нехотя оторвался от стены, перелетел на старую сосну у забора, сел на ствол и стал ждать. Трифонов постоял, замёрз в майке и ушёл в дом ставить чайник. Когда вернулся с кружкой, дятел снова сидел на бревне и долбил четвёртую дыру.
Через забор за всем этим наблюдала Зоя Тимофеевна Тёмкина. Она жила на соседнем участке круглый год, держала шесть кур и рыжего кота Барсика и узнавала всё, что творится в товариществе, раньше председателя.
— Дятел, — сообщила она, хотя Трифонов и сам видел. — Пёстрый. Их у нас в бору полно. Ты диски повесь, Гена. Они на солнце блестят, птица пугается. У меня скворцы от вишни как миленькие отстали.
К обеду на северной стене висели на рыболовной леске семь старых компакт-дисков. Они крутились на ветру и пускали по брёвнам солнечных зайчиков. Трифонов отошёл, посмотрел и остался доволен.
Наутро, ровно в шесть, дятел прилетел снова. Сел между двумя дисками, повернул голову, оглядел своё отражение с одного бока, потом с другого. Дважды стукнул клювом по диску, будто проверял, не бревно ли. Убедился, что не бревно, и вернулся к работе.
— Сову надо, — сказал Анатолий Тельнов с участка напротив. Он сорок лет водил рейсовый автобус, на пенсии ходил по товариществу в резиновых сапогах в любую погоду и на любую беду имел готовый ответ. — Пластиковую. Филина. В строительном продаётся, тысяча двести. Птица хищника видит и близко не подлетает.
Трифонов съездил в строительный. Филин оказался серый, с жёлтыми стеклянными глазами и головой, которая поворачивалась на пружине от ветра. Его посадили на столбик у северной стены, клювом к сосне.
В первое утро дятел сидел на сосне и разглядывал филина издалека. Минут десять. Трифонов следил из окна и уже потирал руки. Во второе утро дятел сел филину на голову. Голова повернулась на пружине, и дятел съехал вместе с ней, как на карусели. Переступил лапами, выровнялся, посидел. А потом с филиновой макушки перескочил на бревно. Работать.
Зоя Тимофеевна смеялась так, что у неё разбежались куры.
Третий совет пришёл от Лёши Тимошина. Лёша был программистом, снимал на лето дачу в конце улицы и до сих пор не уехал: работал на веранде с ноутбуком, закутавшись в плед.
— Геннадий Петрович, это всё каменный век, — сказал Лёша, выслушав про диски и филина. — Есть ультразвуковой отпугиватель. На батарейках. От птиц, кротов и грызунов. Я вам закажу, послезавтра привезут.
Отпугиватель стоил тысячу восемьсот девяносто рублей. Он был похож на садовый фонарик на палке, мигал красной лампочкой и, по словам Лёши, издавал звук, которого человек не слышит. Дятел его тоже не услышал. Зато к забору перестал приходить кот Барсик, и Зоя Тимофеевна два дня с Трифоновым не здоровалась.
Тогда Трифонов взялся за телефон. В районной службе отлова ему ответили, что ловят бездомных собак, а птицы не по их части. В администрации долго переключали с номера на номер, пока усталый женский голос не объяснил, что дятел птица дикая, трогать её нельзя, а стену при желании можно закрыть сеткой.
Сетку Трифонов натянул в тот же вечер, мелкую, садовую, от земли до половины стены. Утром дятел сел на сетку, повисел, недовольно покачался на ней, потом обогнул угол бани, нашёл на задней стене тоже второе бревно снизу и начал там.
Дыры Трифонов заделывал герметиком под цвет сосны. Аккуратно, шпателем, вровень с бревном. Наутро дятел выбивал из дыры герметик, как пробку, и долбил дальше в ту же самую дыру. Как будто не просто портил, а что-то там искал и почти нашёл.
Трифонов стал звать его Шабашником. Приходит к шести, как на смену. Стучит часа два, без перекура. Денег не берёт. А после него одни дыры.
Ещё через неделю он нашёл в углу бани шишку. Сосновую, растрёпанную, с выщипанными чешуйками. Она была туго забита в щель между брёвнами, там, где они сходятся в угол чашей. На траве под углом валялись ещё четыре таких же, пустых.
— Кузница, — объяснила Зоя Тимофеевна через забор. Она уже простила ему Барсика, потому что батарейки в отпугивателе сели. — Дятел шишку в щель зажимает, как в тиски, и семечки из неё выбивает. Он у тебя тут, Гена, не просто долбит. Он у тебя тут прописался. Мастерскую открыл.
— Мастерскую, — повторил Трифонов. — В моей бане.
К двадцать пятому сентября в бане было одиннадцать дыр. Шесть на втором бревне северной стены, три на третьем, над ним. Одна на задней стене. И одна, самая глубокая, в бревне под маленьким окошком парилки, тоже на задней. В неё палец входил по вторую фалангу. Изнутри пахло свежей смолой и чем-то кислым.
Вечером Трифонов сидел на крыльце и считал. Через восемь дней приедут ребята из бригады, четверо, с шашлыком и вениками. Он им всё лето рассказывал про ручную рубку и смолистую сосну. Они приедут, обойдут баню и увидят решето. И кто-нибудь обязательно скажет что-нибудь смешное, а смеяться будут все, кроме него.
В субботу, двадцать шестого, он позвонил Тулупову.
— Обшивай, — сказал Трифонов без всяких «здрасьте». — Всю баню. Сайдингом. Металлическим. Пусть долбит железо, раз ему так нравится.
В трубке долго молчали.
— Гена, ты чего? — наконец спросил Тулупов. — Это ручная рубка. Сайдинг на неё всё равно что шубу в полиэтилен завернуть. Сруб под железом дышать перестанет.
— Зато целый будет, — ответил Трифонов. — У меня одиннадцать дыр, Виктор Андреевич. Через неделю гости.
— Можно металлический под бревно взять, — сказал Тулупов без всякой радости. — Он издалека на сруб похож. Восемьдесят семь тысяч с материалом и работой. Только я тебе ещё раз говорю…
— Восемьдесят семь найду, — перебил Трифонов. — С зубов сниму.
— С каких зубов?
— С моих. Приезжай в четверг.
Восемьдесят семь тысяч у Трифонова действительно были. Они лежали на отдельной карточке, и копил он их на два импланта, которые стоматолог велел ставить ещё весной. Жевал он пока на левую сторону и привык. Зубы подождут, решил Трифонов. Баня не подождёт.
Тулупов приехал в четверг, первого октября, в двадцать минут восьмого. Один, на старой «буханке» с прицепом. В прицепе лежали листы металлического сайдинга, крашенные под бревно: издалека и правда брёвна, только каждое с ровным заводским блеском.
Дятел был на месте. Сидел на северной стене и работал.
Трифонов схватил с крыльца веник.
— Погоди, — сказал Тулупов. — Не маши.
Он сел на чурбак у поленницы, достал из кармана термос, налил себе чаю в крышку и стал смотреть. Смотрел он так, как плотник смотрит на чужую работу: внимательно, без спешки и немного ревниво.
Дятел ударил несколько раз и замер. Повернул голову набок, будто приложил к бревну ухо. Посидел. Перебрался на ладонь ниже, стукнул ещё два раза и снова замер, склонив голову. И только после этого начал долбить всерьёз, частой очередью, так что жёлтые щепки полетели в траву.
— Он что, слушает? — спросил Тулупов.
— Он издевается, — ответил Трифонов.
Тулупов допил чай и завинтил термос.
— А по другим брёвнам он стучал? По верхним? По углам? Вон по той стене, где дверь?
Трифонов задумался. Месяц он смотрел на дятла и ни разу об этом не думал.
— Нет, — сказал он. — Только по этим. Два бревна здесь, два сзади. Как прописался.
Тулупов поднялся и пошёл вокруг бани. Медленно, ведя ладонью по стенам, как слепой по забору. Дятел, увидев его, снялся со стены и перелетел на сосну. Тулупов постоял у второго бревна на задней стене, потом у бревна под окошком парилки. Присел на корточки, посмотрел на торцы в углу, где брёвна сходились чашей. Вернулся к северной стене. Трифонов видел, как у него меняется лицо. Сначала оно было просто задумчивым, потом стало каким-то серым.
К забору тем временем подтянулись зрители. Зоя Тимофеевна вышла в телогрейке посмотреть, как баню будут заворачивать в железо. Анатолий Тельнов пришёл в своих сапогах и встал у калитки. Лёша Тимошин прибежал с кружкой кофе в руке.
— Тихо все, — сказал Тулупов.
Он прижался ухом к второму бревну северной стены, рядом со свежей дырой, и закрыл глаза. Зоя Тимофеевна открыла было рот и закрыла. Даже куры за забором притихли. Дятел на сосне сидел не шевелясь и смотрел на Тулупова сверху.
Простоял Тулупов так с минуту. Потом махнул рукой Трифонову.
— Иди сюда. Ты же у нас трансформаторы на слух слушаешь. Вот и послушай.
Трифонов подошёл и прижался ухом к бревну. Сосна была холодная, влажная от тумана и пахла смолой. Сначала он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца и далёкой электрички за бором. Потом услышал. Изнутри бревна, откуда-то из самой глубины, шёл тихий неровный скрип. Как будто там, в темноте, кто-то маленький водил напильником. Скрёб, замолкал, скрёб снова.
Трифонов отпрянул так, будто бревно было горячее.
— Там кто-то есть, — сказал он.
Тулупов не ответил. Сходил к «буханке» и вернулся со стамеской и деревянной киянкой. Приставил стамеску к самой большой дыре на северной стене, той, которую дятел долбил вторую неделю. И ударил.
Кусок бревна величиной со спичечный коробок отскочил в траву.
— Ты что делаешь?! — заорал Трифонов. — Это моя баня!
Тулупов не обернулся. Ударил ещё раз, отковырнул щепу, сунул в расковырянную дыру два пальца и вытащил на свет что-то белое.
На его широкой ладони лежала личинка. Толстая, белая, морщинистая, сантиметра в три с половиной длиной и толщиной с карандаш, с рыжеватой головкой и тёмными челюстями. Она медленно сгибалась и разгибалась на холоде.
Зоя Тимофеевна охнула. Лёша Тимошин пролил кофе себе на кроссовки.
— Усач, — сказал Тулупов. — Жук такой, с длинными усами. Это его личинка.
В дыре, которую он расковырял, теперь был виден ход. Овальный, с карандаш в поперечнике, забитый спрессованной светлой древесной мукой. Ход уходил в глубь бревна, туда, куда стамеска уже не доставала.
Тулупов посмотрел на сосну. Дятел сидел там, вцепившись в кору, и не сводил глаз с его ладони.
Тогда Тулупов сделал странную вещь. Отошёл к старому пню у забора, положил личинку на срез, вытер руку о штаны и вернулся к бане. Дятел подождал, пока он отойдёт на три шага. Слетел на пень, схватил личинку и унёс к себе на сосну.
— Почти месяц, — сказал Тулупов. — Почти месяц он тебе стучал, Гена. А ты ему диски вешал.
Он сел на чурбак и долго молчал. Потом заговорил, глядя не на Трифонова, а на четыре бревна.
— В июле лесхоз мне брёвна не довёз. Четырёх не хватило, и как раз нижних, самых толстых. А ты торопил, и у меня ещё два заказа стояли. Я поехал на пилораму к одному мужику за Озерками. У него сосна лежала, хорошая, ровная, по диаметру как раз. Только лежала она в коре с прошлой весны. Всё прошлое лето на солнце. Я её сам ошкурил. Снаружи чистая была, гладкая, ни одной дырочки. Я и решил, что обошлось.
— А не обошлось, — сказал Трифонов.
— Усач летом на такую сосну летит, на свежую, в коре, — сказал Тулупов. — Под кору яйца кладёт. Личинки сначала под корой живут, потом уходят в самое бревно. Кору снимешь, новые уже не залезут. А те, что внутри, сидят там год, два и точат. Слышно их, когда тихо. Я это двадцать лет знаю, Гена. И всё равно взял. Сроки горели, деньги в руки шли.
Он помолчал.
— А дятел знал. Видел, как он стучит и слушает? Где дерево здоровое, он кормиться не станет, ему там есть нечего. Он только туда, где кто-то живёт. Его не зря лесным доктором зовут.
— И что теперь? — спросил Трифонов. — Она рухнет?
— Не рухнет, — честно ответил Тулупов. — Сами по себе они твою баню не съедят. Следующим летом выйдут жуками и улетят. Но после них в бревне останутся ходы с карандаш толщиной. А это нижние венцы, на них вся баня стоит. В ходы пойдёт сырость, за сыростью гниль. И твой Шабашник будет долбить, пока последнюю личинку не достанет. А обшили бы мы её сейчас железом, ты бы ничего и не узнал. Под сайдингом сырость, ходы, гниль, а сверху красиво, под бревно. Лет через пять нижние венцы мягкие, стену повело. И ты бы думал, что Тулупов тебе гнильё срубил.
Он поднял на Трифонова глаза.
— И правильно бы думал.
Потом встал, подошёл к прицепу и начал поправлять листы сайдинга, чтобы лежали ровно, один к одному, для обратной дороги.
— Это что? — спросил Трифонов.
— Это я обратно везу. Сайдинг тебе не нужен. Тебе нужно четыре бревна поменять. Подниму сруб на домкратах, выпилю эти, заведу новые, из своего лесхоза, зимней рубки. Неделя работы на троих.
— Сколько? — Трифонов уже прикидывал, хватит ли зубной карточки.
— Нисколько, — сказал Тулупов. — Я тебе брак продал. Брак переделывают за свой счёт. А зубы ты себе ставь, Геннадий Петрович. Не дело это, на одну сторону жевать.
— Давай хоть пополам.
— Пополам давай вот что, — сказал Тулупов и в первый раз за утро усмехнулся. — Первый пар. Хочу посмотреть, как она у тебя держит.
Вечером Трифонов обзвонил бригаду: день рождения переносится на неделю, на субботу, десятое. Ребята не обиделись. Серёга сказал, что неделю потерпит, лишь бы потом париться не в решете.
В понедельник Тулупов приехал со своими двумя парнями. Они подвели под сруб домкраты, приподняли верх, выпилили старые брёвна по кускам и завели на их место новые, проложив пазы джутом. Перед тем как положить очередное бревно, Тулупов простукивал его обухом топора по всей длине и слушал, приложив к сосне ухо. Парни посмеивались. Он не обращал внимания.
— Ишь, — сказала Зоя Тимофеевна через забор. — Сам как дятел.
Дятел все эти дни сидел на сосне и следил за работой. Как прораб, который ничего не делает руками, зато всё видит.
В пятницу, девятого, бригада уехала. А в субботу в шесть утра Трифонов проснулся сам, без всякой очереди, и вышел на крыльцо с кружкой.
Дятел прилетел без пяти шесть. Сел на новое бревно северной стены. Стукнул несколько раз, замер, склонив голову. Перебрался ниже, постучал, послушал. Переехал на соседнее бревно, потом за угол, на заднюю стену. Обошёл все четыре новых бревна. Нигде не долбил. Посидел на углу, будто раздумывая, а потом снялся и улетел на свою сосну.
Трифонов даже немного обиделся.
— Что, не нравится? — спросил он. — Поживиться нечем?
Дятел не ответил.
В то же утро Трифонов повесил на сосну кормушку. Кусок несолёного сала в сетке из-под лука, потому что Зоя Тимофеевна предупредила, что солёное птице нельзя. А в трещину коры на уровне груди туго, по-дятловски, забил свежую сосновую шишку. Чтобы мастерская у Шабашника была своя и не в бане. К обеду от сала осталась половина, а от шишки одни выщипанные чешуйки.
Старые брёвна Тулупов распилил на чурки, бригада расколола их и сложила в поленницу у бани. Тулупов наказал жечь их первыми и не держать: в печку, и всё.
Первый пар был вечером в субботу. Приехали ребята из бригады, четверо, с шашлыком и вениками. Приехал Тулупов. Печь Трифонов растопил теми самыми чурками. Сосна трещала, стреляла смолой, и баня прогрелась так, что Серёга вылетел из парилки раньше всех и лёг в холодную октябрьскую траву.
Перед тем как сесть за стол, Тулупов ещё раз обошёл баню, простучал обухом каждое бревно и сказал, что за остальные ручается головой.
За столом в предбаннике Серёга спросил, что это за дятел сидит на сосне и смотрит в окно, как родственник.
— Это технадзор, — ответил Трифонов. — Приходил с проверкой. Нашёл нарушения. Выдал предписание. Подрядчик устранил за свой счёт.
Электрики засмеялись. С технадзором они встречались на каждой подстанции и знали, что спорить с ним бесполезно. Смеялся и Тулупов.
С того вечера Шабашника на участке больше никто так не звал. Звали Технадзором.
В ноябре Трифонов поставил два импланта. На ту самую карточку, которую чуть не отдал за железо под бревно.
А Тулупов, как говорят в районе, теперь ни одного бревна не кладёт в сруб, не простучав его обухом и не послушав. Молодые в его бригаде называют это дятловой проверкой и уже не смеются.
В марте, в шесть утра, Трифонова опять подбросило на кровати. Стук был другой. Звонкий, железный, на весь посёлок, длинной дробью, как будто кто-то бил палочкой по пустому ведру. Трифонов сунул ноги в галоши и вышел.
На крыше бани, на жестяном колпаке трубы, сидел Технадзор и барабанил. Красная полоска на затылке горела на солнце. Он выбивал дробь, замолкал, и из бора ему отвечали такой же дробью, только потише.
— Невесту зовёт, — сказала из-за забора Зоя Тимофеевна. Она всегда вставала с курами. — Весна. По железу громче, вот он и выбрал.
Трифонов постоял, послушал дробь, как слушал трансформаторы, и поставил диагноз: здоров. И пошёл досыпать.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
