Питтсбург, 1922 год. У гастрольного шоу «Хитс энд Битс» беда: ушёл пианист. Хозяин труппы, комик по прозвищу Баззин Харрис, ищет замену, и ищет быстро, потому что без музыки номера не идут, а вечером снова выходить на сцену.
Местные музыканты советуют ему странное. Езжайте, говорят, в Ист-Либерти. Там есть девочка.
Харрис едет. Квартал рабочий, дома тесные, у дороги расчерчены мелом квадраты. Девочка, которую он ищет, как раз прыгает по ним на одной ножке. Худенькая, тёмненькая, ей одиннадцать или двенадцать лет. Вокруг кричат такие же дети, и никакой пианистки здесь не видно.
Потом её подводят к инструменту. Харрис слушает, и, как потом рассказывали, нанимает девочку в тот же день.
В Питтсбурге её к тому времени уже знали. Её звали «маленькой пианисткой из Ист-Либерти». А через пятнадцать лет её пьесу будет играть оркестр Бенни Гудмена, ещё через несколько лет она начнёт писать для Дюка Эллингтона, а в её маленькой квартире в Гарлеме будут до рассвета просиживать молодые музыканты, которые изменят весь джаз.
Её звали Мэри Лу Уильямс. Но до этого имени было ещё далеко.
Фисгармония в гостиной
Она родилась 8 мая 1910 года в Атланте, штат Джорджия, и при рождении получила имя Мэри Элфрида Скраггс. Семья была большая: в доме росло одиннадцать детей, Мэри была вторым ребёнком.
Мать играла на фисгармонии. Это такой небольшой домашний орган с педалями: качаешь ногами меха, и инструмент тянет звук, как в маленькой церкви. Чтобы младшая не лезла куда не надо, мать часто сажала её к себе на колени и так и играла, с ребёнком на руках.
Девочка смотрела на клавиши. А однажды, года в три, протянула ручку и сама подобрала мелодию, которую только что играла мама. Пальцы, как потом рассказывали в семье, опередили материнские. Позвали соседей послушать.
Через много лет Мэри Лу вспоминала, что к четырём годам уже вовсю подбирала мелодии, которые мама играла на фисгармонии в гостиной.
Тут бы, кажется, и отдать ребёнка учителю. Но мать решила иначе. Она водила дочь слушать самых разных музыкантов, а уроков ей не давала нарочно. Боялась, что после учителей девочка станет играть только по нотам и разучится играть так, как слышит.
Это решение потом аукнется самым неожиданным образом. Но об этом позже.
Году в 1915-м, когда Мэри было лет пять, семья перебралась на север, в Питтсбург. Поселились в Ист-Либерти, районе, где тогда жили в основном белые семьи.
Камни в окна
Новоселье вышло тяжёлым. Чернокожих соседей в квартале не ждали, и кто-то из местных бросал в окна их дома камни. Стёкла бились, семья жила в постоянном напряжении.
А дальше случилось то, что сама Мэри Лу потом рассказывала как историю почти волшебную. Соседи узнали, что в этом доме живёт маленькая девочка, которая играет на пианино так, как не играют и взрослые. И стали приглашать её к себе. Она садилась за чужие пианино в чужих гостиных и играла. И камни в окна прилетать перестали.
Музыка стала для неё и пропуском, и заработком. Её звали на вечеринки, на домашние праздники, в состоятельные семьи. Играла она и на так называемых «рент-пати», когда жильцы скидывались вечером на квартплату, а за это хозяева устраивали танцы. Платили ей почасово, да ещё и чаевые давали. Деньги шли в семью, где ртов было много.
Отчим Мэри, Флетчер Берли, был профессиональным игроком и страстным любителем блюза. Он пел девочке старые блюзы, а она подбирала их на клавишах. Ещё он купил в дом механическое пианино и заплатил за него, как пишут биографы, целую тысячу долларов. Для их семьи это была огромная сумма.
К семи годам весь Питтсбург знал, кого звать, если нужна музыка. «Маленькая пианистка» ходила в школу Линкольна, играла на чаепитиях в колледжах, а в городе о ней говорили как о «девчонке из Ист-Либерти, которая играет на всех вечеринках».
Однажды в питтсбургском театре она увидела то, что запомнила на всю жизнь. В оркестровой яме сидела пианистка Лави Остин. Левой рукой она лихо аккомпанировала шоу, а правой в это же время записывала ноты. Девочка смотрела на неё, не отрываясь. Позже Мэри Лу назовёт Лави Остин тем человеком, который повлиял на неё сильнее всех.
Женщина, которая пишет музыку. Тогда это казалось почти чудом.
Девочка с классиками
Вот тут и появляется Баззин Харрис со своим шоу «Хитс энд Битс». Пианист ушёл, программа горит, а ему рассказывают про девочку из Ист-Либерти. Он находит её во дворе за игрой в классики, слушает и берёт к себе.
Так в 1922 году, лет в двенадцать, Мэри поехала на гастроли по театрам большой сети «Орфеум». Подросток среди взрослых артистов, бесконечные поезда, гримёрки, где пахнет пудрой и пылью, и каждый вечер сцена.
Через год, в 1923-м, ей было тринадцать, и случилось событие, которое звучит почти как анекдот. В Нью-Йорке она села за пианино вместе с маленьким ансамблем «Вашингтонцы». Руководил им тогда ещё никому толком не известный молодой пианист Дюк Эллингтон.
Рассказывают и другую историю тех лет. Однажды она играла в Гарлеме, в знаменитом «Ритм-клубе», с оркестром «Маккинниз Коттон Пикерс». И в зал зашёл Луи Армстронг. Зашёл и остановился послушать, кто это там так играет.
Школу Мэри в итоге бросила. Её позвали в успешный водевильный дуэт «Сеймур и Жанетт»: Сеймур Джеймс и Жанетт Тейлор возили по большим театрам свой номер со своим же маленьким оркестром «Синко-Джаззерс». На афишах девочка значилась как Мэри Лу Берли, по фамилии отчима.
На альт-саксофоне в том оркестре играл Джон Уильямс. В 1926 году они поженились, и Мэри получила фамилию, под которой её узнает весь джазовый мир. Молодые перебрались в Мемфис, где у Джона был свой ансамбль.
А в 1929 году Джона позвали в Оклахома-Сити, в оркестр Энди Кирка «Клаудс оф Джой», то есть «Облака радости». Он уехал, а мемфисский ансамбль остался на ней. Девятнадцатилетняя Мэри Лу какое-то время сама руководила музыкантами, многие из которых были старше её.
Шофёр, швея и пианистка на замену
Потом она поехала за мужем. И тут выяснилось, что пианистка в оркестре Кирка не нужна: место было занято.
Мэри Лу не стала сидеть без дела. При оркестре она оказалась мастером на все руки. Водила машину, на которой ездили музыканты, шила и чинила костюмы, таскала воду, делала маникюр. А иногда, если штатный пианист не мог, садилась за инструмент на замену.
Музыканты быстро поняли, что «подменная» пианистка играет не хуже штатного. Когда оркестр надолго обосновался в Канзас-Сити, она всё чаще играла вместе с ним, а главное, начала приносить свои идеи. Тут-то и пригодилось то самое мамино решение не учить дочь по нотам.
Мэри Лу слышала музыку целиком, со всеми голосами, но записывать её толком не умела. Уверенности не хватало. Поэтому первые аранжировки она просто диктовала Энди Кирку: напевала, наигрывала, объясняла, что должны делать трубы, а что саксофоны. Одна из ранних вещей оркестра так и называлась: «Идея Мэри».
Параллельно она училась. Кирк объяснял ей теорию, музыканты оркестра показывали, как правильно расписывать ноты для каждого инструмента. А ночами она ходила на джем-сешены, где играли Лестер Янг и Бен Уэбстер, тогда тоже совсем молодые.
В 1929 году оркестр записывался в Канзас-Сити, и штатный пианист на запись не явился. Муж предложил: пусть сыграет Мэри. Так её фортепиано впервые попало на пластинку оркестра.
А в 1930-м в Чикаго она записала два сольных номера, «Драг Эм» и «Найт Лайф». Глава фирмы «Брансуик» Джек Капп посоветовал ей подписываться покороче и позвучнее: Мэри Лу. Пластинки разошлись по стране, и имя запомнили.
В 1931 году её наконец взяли в оркестр Кирка официально, пианисткой и аранжировщицей.
Пятьсот миль за ночь и фонарик
Тридцатые годы оркестр «Облака радости» провёл в дороге. Танцевальные залы были забиты, публика требовала свинга, и оркестр колесил по стране от одного города к другому. Ехали часто ночью, чтобы к вечеру успеть на следующую площадку.
Мэри Лу потом вспоминала об этом так: «Мы проезжали, наверное, по пятьсот миль за ночь, и я писала в машине при свете фонарика».
Представьте эту картину. Тёмная дорога где-то посреди Канзаса, мотор гудит, музыканты дремлют, привалившись друг к другу. А на заднем сиденье молодая женщина держит на коленях нотную бумагу и водит по ней лучом фонарика, расписывая новую пьесу для трёх труб, тромбона и саксофонов.
Были у неё и спокойные часы. В Канзас-Сити она любила уходить в парк Пасео. «Мне всегда нравилось лежать на спине прямо на траве в парке Пасео», — вспоминала она потом. Там, глядя в небо, она и придумывала музыку.
Её пьесы стали лицом оркестра: «Фрогги Боттом», «Уокин энд Свингин», «Литл Джо фром Чикаго». Звучание «Облаков радости» узнавали с первых тактов, и делала его в первую очередь она.
Скоро о ней узнали и чужие оркестры. Её аранжировки заказывали Эрл Хайнс, Томми Дорси, Бенни Гудмен. Работы было столько, что она едва успевала.
«К тому времени я писала для полудюжины оркестров каждую неделю», — вспоминала Мэри Лу. И добавляла: «Однажды за неделю у меня заказали двенадцать аранжировок, в том числе пару для Луи Армстронга и Эрла Хайнса».
Тот самый Армстронг, который когда-то остановился в Гарлеме послушать девочку за пианино.
Гудмен просил, она отказывала
С Бенни Гудменом, «королём свинга», у неё сложились особые отношения. Ещё раньше она написала для него пьесу «Кэмел Хоп», и эта вещь стала музыкальной заставкой его радиопрограммы.
А в 1937 году Гудмен попросил у неё блюз. Мэри Лу принесла «Ролл Эм», задорную вещь в стиле буги-вуги, где фортепианный бас перекатывается, как поезд по рельсам. Пьеса стала хитом и надолго осталась в репертуаре оркестра Гудмена. Журнал «Билборд» назвал её «настоящей джайвовой версией» блюза.
Гудмен хотел, чтобы она работала только на него. Он предлагал ей эксклюзивный контракт, и не один раз. Мэри Лу каждый раз отказывалась. Ей нравилось быть свободной и писать для тех, для кого хочется.
Ей было двадцать семь лет. Девочка, которую когда-то не пустили к учителю музыки, теперь писала для лучшего свингового оркестра Америки и могла позволить себе ему отказывать.
Был у неё и характер. В сороковые годы она сказала газете «Амстердам Ньюс»: «Я не люблю готовить, стирать и гладить». И пояснила: «Раз мне никогда не приходилось этого делать, зачем начинать теперь?»
Эллингтон и «Трубы без конца»
К началу сороковых брак с Джоном Уильямсом распался. В 1942 году Мэри Лу ушла от Кирка, проработав с ним больше десяти лет.
Она вернулась в родной Питтсбург и собрала там небольшой ансамбль из шести человек вместе с трубачом Гарольдом Бейкером по прозвищу Шорти. За барабанами сидел совсем молодой Арт Блейки, будущая легенда джазовых ударных.
Когда Шорти Бейкера позвали в оркестр Дюка Эллингтона, Мэри Лу поехала с ним в Нью-Йорк. Они поженились, и она стала писать для Эллингтона. Того самого Эллингтона, с чьим ансамблем она когда-то, тринадцатилетней, сидела за пианино.
Работала она с размахом. Только за первые полгода, как пишут биографы, она сделала для его оркестра полтора десятка аранжировок. Всего их набралось несколько десятков.
Самая известная из них родилась из песни Ирвинга Берлина «Блю Скайз». Мэри Лу переделала её так, что на первый план вышла вся группа труб, и пьеса стала эффектным номером под названием «Трампетс Ноу Энд», то есть «Трубы без конца». Эллингтон записал её в 1946 году, и она стала классикой. А ещё Мэри Лу уговорила его исполнять её собственную «Уокин энд Свингин».
Меньше чем через год она ушла и от Бейкера, и из оркестра. Но к тому времени у неё уже была своя квартира в Гарлеме, и там происходило кое-что поважнее.
Квартира на Гамильтон-Террас
В 1943 году Мэри Лу поселилась в небольшой квартире в доме 63 на Гамильтон-Террас, в северной части Гарлема. Прожила она там почти тридцать лет.
Обстановка была скромная. Две односпальные кровати, несколько стульев, шкафы с папками, где хранились письма и партитуры, проигрыватель. На полу в гостиной белый ковёр. И у стены пианино «Болдуин».
Вечерами Мэри Лу играла в «Кафе Сосайети», нью-йоркском клубе, куда пускали всех, кто хотел слушать джаз, и где на сцену выходили лучшие. Вела она и собственную еженедельную программу на радиостанции WNEW. А после работы её ждала квартира, где никогда не было тихо.
Примерно в 1946 году джазовый фотограф Уильям Готтлиб, который снимал для журналов всех звёзд джаза, сфотографировал её за роялем. На снимке Мэри Лу в пёстром платье с мелким чёрно-белым узором, с высоко уложенными кудрями и маленькими серьгами. Руки уже на клавишах, а сама она обернулась через плечо и улыбается во весь рот, будто кто-то за спиной только что пошутил. Совсем не похоже на строгую «леди-аранжировщицу». Скорее на ту самую девочку, которую позвали поиграть.
Туда тянулась молодёжь. Те, кто играл новый, нервный, стремительный джаз, который скоро назовут бибопом. Пианист Телониус Монк, пианист Бад Пауэлл, композитор Тэдд Дэмерон, трубач Кенни Дорэм. Заходил Билли Стрэйхорн, соавтор Эллингтона.
Сама Мэри Лу описывала то время так: «Монк и ребята приходили ко мне в квартиру каждое утро часа в четыре или забирали меня из кафе после работы».
Они сидели прямо на белом ковре. Слушали пластинки, спорили, по очереди садились за «Болдуин». Кто-то приносил недописанную пьесу и просил совета, кто-то сочинял прямо тут. Мэри Лу объясняла, почему играли по очереди: «Большинству из них нужно было вдохновение». Гости, по её словам, приходили и уходили в любое время суток.
Больше всех к ней тянулся Монк. Он мог засиживаться часами. Мэри Лу рассказывала, что однажды Монк принёс новую пьесу и играл её два или три месяца подряд. Она спросила, зачем. Монк ответил, что проверяет, получится ли из неё хит.
Пианист Билли Тейлор потом вспоминал, как Мэри Лу позвала его к себе. Она собиралась пригласить Монка и Бада Пауэлла, потому что, по её словам, надо было что-то делать с тем, как они касаются клавиш.
Подумать только. Женщину, которую в детстве нарочно не отдали учителям, молодые гении сами слушали как учительницу.
Бывал у неё и трубач Диззи Гиллеспи, с которым её связывала давняя дружба. В августе 1947 года тот же Готтлиб снял в этой гостиной целую серию кадров: Мэри Лу, Гиллеспи, Тэдд Дэмерон, пианист Хэнк Джонс, тромбонист Джек Тигарден. Эти снимки и сегодня хранятся в Библиотеке Конгресса США. Для оркестра Гиллеспи она написала пьесу с забавным названием «Ин зе Лэнд оф У-Бла-Ди».
А Монк годы спустя вставил кусочек её старой пьесы «Уокин энд Свингин» в свою знаменитую вещь «Ритм-а-Нинг». Такой вот музыкальный поклон учительнице.
«Музыканты помогали друг другу и думали не только о себе», — говорила Мэри Лу о той поре.
Двенадцать знаков зодиака
В те же годы она замахнулась на большую форму. В 1945 году Мэри Лу написала «Сюиту зодиака», двенадцать частей по числу знаков. Каждую часть она посвятила кому-то из коллег, родившихся под этим знаком. Среди них были Билли Холидей и Арт Тейтум.
В новогоднюю ночь, 31 декабря 1945 года, сюиту исполнили в нью-йоркском концертном зале «Таун-Холл». На сцене вместе с ней был тенор-саксофонист Бен Уэбстер. Тот самый, с которым она когда-то ходила на ночные джем-сешены в Канзас-Сити.
Девочка, которая в три года подбирала мелодии на маминой фисгармонии, выходила к публике концертного зала со своей большой сюитой.
В начале пятидесятых она приняла приглашение выступить в Англии, провела в Европе около двух лет и вернулась в Америку. Позже, уже в зрелые годы, она много писала духовной музыки. Но это уже совсем другая история.
«Вечно современная»
Дюк Эллингтон, для которого она написала столько аранжировок, сказал о ней коротко: «Мэри Лу Уильямс вечно современна».
Она прошла через весь джаз своего века. Начинала с блюзов, которые пел ей отчим, и с регтаймов на вечеринках. Потом был свинг, буги-вуги для Гудмена, большие оркестры. Потом бибоп, который рождался на её белом ковре. Потом сюиты и концертные залы. И нигде она не была гостьей из прошлого.
Сама она объясняла это проще всех. «Джаз — это то, что ты есть, — говорила Мэри Лу. — Играть себя, быть собой, позволить своим мыслям прозвучать».
Когда-то мать боялась, что учителя приучат дочь играть только по нотам и она разучится играть то, что слышит. Ноты Мэри Лу в итоге освоила, и ещё как. А играть то, что слышит, так и не разучилась.
Интересно, помнил ли Баззин Харрис ту девочку, которую он забрал из классиков в Ист-Либерти, когда её пьесы крутили по радио по всей Америке?
