Записки мать оставляла на кухонном столе, придавив солонкой.
«Суп в кастрюле, разогрей».
«Не забудь ключи».
«Позвони бабушке, она обижается».
Ира читала их на бегу, комкала и бросала в ведро под раковиной. Так было и в пятнадцать, и в двадцать пять, и в тридцать восемь.
Мать, Галина Ивановна, работала на почте, потом в регистратуре поликлиники, потом сидела на пенсии. Разговаривать у них не получалось никогда — обе быстро переходили на тон, а потом два дня ходили по квартире, обходя друг друга по дуге.
Записки были единственным местом, где они не ссорились.
Ира съехала в двадцать три, но каждую субботу приезжала: помочь с покупками, поменять лампочку, отвезти в поликлинику.
И на столе всё равно лежала записка.
«Возьми банку с огурцами, я отложила».
«У тебя шарф тонкий. В шкафу лежит мой, шерстяной».
«Ничего не надо, просто позвони, когда доедешь».
Ира каждый раз читала, кивала сама себе и выбрасывала.
Однажды, лет пять назад, она с раздражением сказала:
— Мам, ну есть же телефон. Ты можешь просто сказать?
— Могу, — ответила Галина Ивановна, не оборачиваясь от плиты. — А ты можешь просто послушать?
На этом разговор и кончился.
Хоронили Галину Ивановну в ноябре. Инфаркт, ночью, дома, соседка нашла утром.
Квартиру Ира разбирала одна, три выходных подряд. Муж предлагал помочь, она отказалась.
Коробку она нашла на третьи сутки, в шкафу в спальне, за стопкой постельного белья.
Обувная коробка из-под конфет, перевязанная бельевой резинкой. Тяжёлая — Ира думала, что документы.
Внутри лежали бумажки. Смятые, разглаженные ладонью, сложенные ровными стопками. Сотни.
Она взяла верхнюю. Почерк матери, круглый, крупный:
«Хлеб в морозилке».
Ту самую записку она выбросила недели три назад.
Ира держала бумажку и не понимала одного: как выброшенное в ведро оказалось в коробке в шкафу.
Потом она перевернула листок.
На обратной стороне была дата. И одна строка.
«14 октября. Сегодня приехала уставшая, сидела у окна и молчала. Не лезла к ней с вопросами. Кажется, правильно сделала».
Ира села на пол между шкафом и кроватью.
Она переворачивала записки одну за другой, и на каждой была дата и одна строчка. Двадцать лет.
«3 марта. Сегодня в первый раз назвала меня мамой по телефону при подругах. Обычно говорит „ты“».
«19 июня. Ей сказали, что она на меня похожа. Она расстроилась, а я весь вечер радовалась. Не показала».
«27 января. Купила себе красное пальто. Я бы такое не выбрала. Ей идёт».
«8 сентября. Приезжала злая, ругались из-за форточки. Из-за форточки! Записку не читала, скомкала при мне».
«22 ноября. Сегодня привезла лекарства и осталась на ночь. Спала в своей комнате, как в школе. Я два раза вставала посмотреть».
«5 апреля. Взяла шерстяной шарф. Значит, читает».
Ира читала до темноты, не включая свет, пока не перестала различать буквы.
Мать доставала записки из ведра.
Каждый раз, после её ухода, разглаживала на столе ладонью, писала на обороте дату и одну строчку и убирала в коробку.
Двадцать лет.
Последняя лежала не в общей стопке, а сверху, отдельно, придавленная той же бельевой резинкой.
Дата — за три дня до смерти.
«9 ноября. Ира позвонила просто так. Не по делу, не спросить, не отчитаться. Просто так. Двадцать лет ждала».
Коробку Ира увезла домой и поставила на верхнюю полку в спальне.
Своей дочери, Кате, семнадцать, и разговаривать с ней не получается — обе быстро переходят на тон, а потом два дня ходят по квартире, обходя друг друга по дуге.
Теперь на кухонном столе, под солонкой, каждое утро лежит записка.
«Каша на плите».
«Возьми зонт, обещали дождь».
«Ничего не надо. Просто напиши, когда доедешь».
Катя читает их на бегу, комкает и бросает в ведро под раковиной.
А вечером Ира достаёт бумажку, разглаживает её ладонью, переворачивает и пишет на обороте дату и одну строчку.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
