В четверг, в двенадцатом часу, у магазина «Продукты» на Береговой было не протолкнуться. Пенсионный день: почта через стенку, деньги на руках, очередь за хлебом и за новостями. Поэтому, когда с областного автобуса сошёл Анатолий Павлович Брусницын с клетчатой хозяйственной сумкой, из которой торчал пятнистый щучий хвост шириной с ладонь, его увидели сразу человек двадцать.
Первым заорал Тёмка, внук соседки с угла:
— Деда Толя щуку поймал! Здоровую!
Береговая знала, что значат эти слова. Девятнадцать лет на этой улице одна щука стоила моторной лодки.
Анатолию Павловичу шестьдесят три. Тридцать пять лет он проработал мастером на ремзаводе, и руки у него до сих пор такие, будто он только что отмывал их от солидола и не до конца отмыл. Живёт в доме номер девять, с синими наличниками. Наискосок, в доме номер шесть, с зелёными, живёт Геннадий Шуваев. Ему шестьдесят один, и почти тридцать лет он водил рейсовый автобус «Красный Брод — область». Полрайона до сих пор узнаёт его по затылку.
Дружат они столько, сколько стоит улица. В восемьдесят шестом Анатолий был у Гены свидетелем на свадьбе. С тех пор они вместе ставили заборы, вместе меняли трубы и каждую весну вместе спускали на Песчанку свои «Казанки».
Лодок на улице две. У Анатолия «Казанка-5М2», выкрашенная в голубой, с «Вихрем» на транце. У Геннадия «Казанка» постарше, рыжая, как лиса, с «Ветерком», который заводится с третьего рывка и только если с ним поговорить. Обе стоят у одних мостков, борт к борту, и на воде их различают издалека: голубая всегда чуть впереди.
Всё началось со щуки, которой давно нет.
В октябре восемьдесят шестого, за неделю до свадьбы, двадцатилетний Гена вытащил на старице щуку. Взвесил её на отцовском безмене, вышло пять килограммов двести граммов. Надя, невеста, нафаршировала её по бабушкиному рецепту, и эта щука лежала посреди свадебного стола на длинном блюде с синей каймой. Её потом вспоминали все гости, а сам Гена вспоминал примерно раз в неделю. Тридцать девять лет подряд.
В две тысячи седьмом, в такой же октябрь, они сидели вдвоём у костра на косе. Надежда привезла им на велосипеде котелок картошки и осталась погреться. Гена в очередной раз завёл про свою свадебную пять двести.
— Безмен у твоего отца врал, — сказал тогда Анатолий, подкладывая в огонь сосновую ветку. — На полкило врал, я его в руках держал. Не было там пяти двухсот. Четыре семьсот от силы.
— Это у тебя руки врут, — обиделся Гена. — Я её на себе нёс от старицы. Пять двести, как в аптеке.
— Ну так поймай ещё одну, — пожал плечами Анатолий. — Чтоб я своими глазами видел.
— А ты сам-то хоть раз пятикилограммовую вытаскивал?
— Нет, — честно сказал Анатолий. — Но я хоть не рассказываю.
Слово за слово, и над костром родилось пари. Кто первым вытащит щуку больше пяти килограммов, тому второй отдаёт свою «Казанку». С мотором, с вёслами, со всем, что лежит под банкой. Без отговорок и без «давай потом».
— Надя, разбей, — сказал Гена и протянул руку.
Надежда посмотрела на одного, на другого, вздохнула и разбила. Ребром ладони, как на базаре.
— Дураки вы оба, — сказала она. — Но разбила. Свидетельницей буду.
Первые годы пари жило весело. Стоило кому-то вернуться с реки с приличной рыбиной, как через десять минут второй стоял у калитки с безменом и недоверчивым лицом. Взвешивали прямо во дворе, подцепив щуку крючком за жабру. Потом начались подозрения, и с каждым годом их становилось больше.
В две тысячи одиннадцатом Гена принёс щуку на четыре семьсот пятьдесят. Анатолий долго щупал ей брюхо и наконец заявил, что щука проглотила грузило.
— Каким местом она его проглотила? — кипел Гена.
— Тем же, что и все, — невозмутимо ответил Анатолий. — Вскрой, посмотрим.
Вскрыли. Грузила не было, был ёрш. Но четыре семьсот пятьдесят всё равно не пять, так что спорить было, в общем, не о чем. Спорили до Нового года.
В восемнадцатом Анатолий вытащил на ямах под мостом щуку на четыре девятьсот. До рекорда не хватило ста граммов. Тут уже Гена ходил вокруг рыбины, как следователь, и в конце концов сказал, что безмен у Анатолия подкручен.
— Ты пружину подтягивал. Я видел, у тебя в гараже пассатижи лежали.
— У меня в гараже всё лежит, — сказал Анатолий. — Я тридцать пять лет мастер.
— Вот именно, — сказал Гена.
После этого случая они скинулись и купили общий безмен. Хранить его решили на нейтральной территории, у Надежды на кухне, на гвоздике рядом с половником. Без свидетельницы взвешивание не считалось. Таисия Ивановна, жена Анатолия, говорила, что у Шуваевых на кухне висит не безмен, а Женевская конвенция.
Так прошло девятнадцать лет. Улица привыкла к их пари, как привыкают к луже у остановки, которую никто не засыпает. Продавщица Лариса Петровна держала под прилавком тетрадку, куда записывала все щуки обоих больше трёх кило. Тетрадка была уже вторая.
За девятнадцать лет пятикилограммовой не поймал ни один.
Этот октябрь у Геннадия не задался с первого дня. Вода в Песчанке стояла низкая, прозрачная, щука в такую воду не берёт, а только смотрит из травы на блесну, как пенсионер на ценник. Гена выходил на реку каждое утро, кроме воскресенья, менял блёсны, менял ямы, один раз даже ночевал в лодке под мостом. Привозил окуней, двух судачков и однажды налима, которому сам удивился. Щуки не было ни одной.
А в субботу у Шуваевых была сороковая годовщина свадьбы. Рубиновая.
У них давно завелась своя традиция. На каждую круглую дату Гена приносил с реки щуку, а Надежда фаршировала её по тому самому бабушкиному рецепту и выкладывала на блюдо с синей каймой, которое помнило ещё свадьбу. Щуки бывали и на два кило, и на три с половиной, но приносил их Гена всегда сам. Он этим гордился куда сильнее, чем любым рекордом.
В среду вечером он пришёл с реки с пустым садком, поставил вёсла у сарая и долго сидел на крыльце, не снимая сапог.
— Значит, в этот раз без щуки, — сказал он наконец. — Курицу запечёшь. С яблоками.
— Запеку, — согласилась Надежда. — Не горюй. Сорок лет, а ты из-за рыбы.
— Я не из-за рыбы, — буркнул Гена. — Я из-за принципа.
В тот же вечер, часов в восемь, он вышел в гараж за аккумулятором и увидел у своей калитки Анатолия. Тот стоял с Надеждой под фонарём и о чём-то с ней тихо говорил. Надежда кивала. Увидев Гену, Анатолий махнул ему рукой и ушёл к себе через дорогу.
— Чего ему? — спросил Гена, когда жена вернулась в дом.
— Соль занимал, — ответила Надежда и ушла ставить чайник.
Соли у Брусницыных было два мешка в сарае, Гена сам помогал их таскать. Но тогда он не придал этому значения.
В четверг в шесть утра Гена, как обычно, пошёл к мосткам. Его рыжая «Казанка» стояла на месте. Голубая тоже. Анатолий, который не пропускал утренний клёв даже в день собственного шестидесятилетия, на реку не вышел. Гена постоял, подумал, что сосед заболел или проспал, и ушёл на ямы один. Вернулся к одиннадцати снова пустой.
А в двенадцатом часу у магазина закричал Тёмка.
Когда Гена, на ходу застёгивая телогрейку, добежал от гаража до магазина, вокруг крыльца уже стояла половина Береговой. Лариса Петровна вынесла из-за прилавка свои электронные весы, те самые, с пломбой и с бумажкой о поверке, и поставила их на перила крыльца. На весах, свесив хвост на одну сторону и тупую зубастую морду на другую, лежала щука.
Такой щуки Береговая не видела давно. Тёмно-зелёная спина в светлых пятнах, бока как старая латунь, брюхо белое, тяжёлое. Красные плавники. Пасть, в которую Тёмка без труда засунул бы кулак, если бы бабушка не держала его за капюшон.
— Пять шестьсот сорок, — прочитала Лариса Петровна и для верности сняла очки, протёрла и надела снова. — Пять килограммов шестьсот сорок граммов, люди.
Секунду было тихо. Потом крыльцо загудело.
— Всё, Гена, — сказал кто-то сзади. — Готовь «Казанку».
— Девятнадцать лет, а! Дождались!
— Палыч, с тебя магарыч!
Анатолий Павлович стоял рядом с весами, держал пустую клетчатую сумку и почему-то совсем не выглядел победителем. Скорее человеком, которого застали за чем-то посторонним.
Гена протиснулся к перилам. Посмотрел на щуку. Потрогал пальцем жабру. Понюхал. Посмотрел на Анатолия.
— Ты где её взял? — спросил он тихо.
— Тебе какая разница, — ответил Анатолий.
— Большая. Ты сегодня на реке не был. Лодка твоя с вечера у мостков стоит, я в шесть утра сам видел. Сухая.
— Я, может, с берега.
— С какого берега? — Гена повысил голос. — На Песчанке с берега такую не возьмёшь, это все знают. И жабры у неё не такие. Это садковая. Её в области у перекупов полный прилавок, лежат рядком, я их тридцать лет видел, пока туда людей возил. Купил ты её, Толя. Купил!
Последнее слово он почти выкрикнул, и Береговая разделилась прямо на крыльце.
— Да ты что, Гена, Палыч в жизни не мухлевал! — возмутился Пётр Семёнович из дома номер двенадцать, тридцать лет простоявший с Анатолием в одном цеху.
— Ага, не мухлевал, — отозвалась Света из аптеки. — А в восемнадцатом кто безмен подкручивал?
— Не доказано!
— Так и тут не доказано!
Гена не слушал. Он смотрел на Анатолия и ждал, что тот сейчас скажет: «Ямы под старицей, на живца, в пять утра». И всё станет понятно, и можно будет злиться по-честному. Но Анатолий молчал, разглядывал свою сумку и, кажется, считал на ней клетки.
— Докажи, что купил, — сказал он наконец. — Тогда и поговорим.
И тут от двери магазина, из самой очереди, раздался голос Пашки Мохова. Пашка по четвергам возил на областной рынок картошку и всегда знал всё раньше всех.
— А чего доказывать, — сказал Пашка и почесал затылок. — Я ж тебя, Палыч, сегодня утром на рынке видел. В семь часов. В рыбном ряду.
На крыльце стало так тихо, что было слышно, как у Ларисы Петровны в магазине гудит холодильник.
— Был, — сказал Анатолий Павлович. — На рынке. И что?
Он снял щуку с весов, аккуратно, двумя руками, как снимают с антресоли что-то стеклянное. Уложил её обратно в клетчатую сумку, хвостом вверх. Кивнул Ларисе Петровне.
— Спасибо за весы.
— Пари не считается! — крикнул ему в спину Гена. — Слышишь, Толя? Купленная не считается!
Анатолий уже открывал свою калитку с синими наличниками. Обернулся.
— Это мы ещё посмотрим, — сказал он и ушёл в дом.
К вечеру четверга на Береговой было два лагеря.
Те, кто верил Анатолию, собирались на лавке у дома номер двенадцать, у Петра Семёновича. Их доводы были простые: девятнадцать лет человек ловил честно, с какой стати ему мухлевать на двадцатом году. И на рынок мало ли зачем ездят. Там и запчасти, и семена, и Таисии Ивановне таблетки от давления дешевле, чем в районе.
Те, кто верил Гене, стояли у аптеки, где за прилавком командовала Света. У них доводы были ещё проще: лодка с вечера сухая, на реке его не было, а в семь утра он стоял в рыбном ряду. Какие тут таблетки от давления.
В уличном чате «Береговая. Свет, вода, объявления», где обычно ругались из-за мусорной машины, за вечер набралось двести сорок сообщений и снимок щуки на весах со стрелочками: вот тут, мол, жабры бледные, явно садковая. Лариса Петровна записала щуку в свою тетрадку. Подумала и поставила рядом знак вопроса. Подумала ещё и обвела его карандашом.
Сам Гена весь вечер молчал. Надежда тоже вела себя странно. Мужа она не ругала и не утешала, на соседей не жаловалась, а когда он в третий раз сказал «Купил, я тебе говорю, купил!», только пожала плечами.
— Мало ли зачем человек на рынок ездит.
— За щукой он ездил!
— Может, за солью, — сказала Надежда и ушла в комнату, прикрыв дверь.
Ночью Гена не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как по Береговой проезжает последний грузовик с элеватора, и думал совсем не о том, о чём думала вся улица.
В пятницу, ещё затемно, он спустился к мосткам. Над Песчанкой лежал туман, такой густой, что противоположного берега не было вовсе. Две «Казанки» стояли борт к борту, голубая и рыжая, на банках блестела роса, в рыжей перекатывалась по дну забытая с весны пустая жестянка из-под мормышек. Гена сел в свою лодку, на корму, рядом с «Ветерком», и посидел так минут двадцать.
Лодку ему было не жалко. Это он понял именно здесь, в тумане, и сам удивился. Жалко было другое. Девятнадцать лет каждое утро он выходил из калитки и знал, что через дорогу из своей калитки выходит Толя. Что они встретятся у мостков, буркнут друг другу «здорово» и «ну, посмотрим», разойдутся по разным ямам, а вечером один придёт к другому с безменом и недоверчивым лицом. Пари держало их на реке крепче любого якоря. Выигранное пари кончается. И что тогда делать в шесть утра, Гена не знал.
— Купленная всё равно не считается, — сказал он вслух туману и пошёл домой одеваться.
В девять ноль пять от остановки у магазина отходил рейсовый на область. Тридцать лет этот рейс водил сам Гена. Теперь за рулём сидел Кирилл, его бывший стажёр. Денег за проезд Кирилл, как всегда, не взял.
— Кирюха, — спросил Гена, усаживаясь на первое сиденье, своё любимое, у двери. — Палыч вчера в пять сорок ехал?
— Ехал, — кивнул Кирилл. — С пустой сумкой. Обратно с десятичасовым, с полной. А что, правда, что он у вас лодку выиграл? У нас в диспетчерской с утра ставки делают.
— Ничего он не выиграл, — сказал Гена и отвернулся к окну.
Областной рынок в пятницу шумел, как вокзал. Рыбный ряд Гена знал с закрытыми глазами: длинный крытый павильон, бетонный пол, мокрый от шланга, запах льда и чешуи, весы на каждом прилавке. Продавцов в ряду было пятеро. Щуку держали двое. Один, молодой парень в кепке, вчера не работал. Вторая, полная женщина в оранжевом клеёнчатом фартуке и вязаной шапке, разделывала судака и поглядывала на Гену с профессиональным интересом.
— Щучку, мужчина? Есть хорошая, утренняя, на три кило.
— Мне бы спросить, — сказал Гена. — Вчера к вам мужик приходил. Седой, в кепке, руки как у слесаря. Щуку брал большую.
Женщина отложила нож и вытерла руки о фартук.
— Брал, — сказала она. — Самую большую, что была. Пять шестьсот с чем-то. Её неделю никто не брал, дорого. А он и не торговался. Только заставил меня два раза перевесить и всё спрашивал, точно ли больше пяти двухсот.
— Больше пяти двухсот? — переспросил Гена.
— Вот и я удивилась. Говорю, мужчина, вам на что такая точность, вы её в музей сдаёте? А он смеётся. Другу, говорит, на сороковую свадьбу. На первой их свадьбе, говорит, щука на столе была пять двести, друг её сам поймал и сорок лет всем рассказывал. А в этом году, говорит, у друга не ловится, и он переживает. Так надо, чтоб на сороковой была больше, чем на первой. Хоть на сто грамм. И чтоб друг не знал, откуда она.
Гена стоял у прилавка и смотрел на ледяную крошку, в которой лежали рядком бледные садковые щуки.
— Мужчина, вы чего? — забеспокоилась женщина. — Это вы, что ли, друг?
— Я, — сказал Гена.
— Ох ты ж, — сказала женщина в оранжевом фартуке и всплеснула руками. — А я вам всё и выболтала. Ну вы ему тогда не говорите, что я сказала. Он хороший мужик. Сразу видно.
— Не скажу, — пообещал Гена.
Обратно он шёл через хозяйственный ряд. Долго разглядывал под стеклом электронные безмены и выбрал один, тяжёлый, металлический, до пятидесяти килограммов, с поверкой и с гарантией на три года. Попросил коробку и пакет.
Дома он никому ничего не сказал. Только заметил, что Надежда переставила в холодильнике кастрюли так, чтобы на нижней полке ничего не было видно, и что от неё пахнет луком и мускатным орехом. В холодильник он не полез. Вечером, проходя мимо дома с синими наличниками, Гена нарочно громко, на всю улицу, крикнул:
— Всё равно купленная!
— Докажи! — так же громко крикнул из-за забора Анатолий.
Генин лагерь у аптеки одобрительно загудел. Палычев лагерь на лавке у двенадцатого дома погрозил кулаками. Оба друга разошлись по домам совершенно довольные.
В субботу у Шуваевых сдвинули столы через две комнаты. Сорок лет всё-таки, звали всю Береговую. Гости рассаживались сами, и как-то так вышло, что Палычев лагерь оказался в дальнем конце, у окна, а Генин у двери. Посередине сидели Тёмка с бабушкой, Лариса Петровна и Пашка Мохов, который на всякий случай ни с кем не спорил. Анатолий с Таисией Ивановной пришли последними, Анатолий в пиджаке и при галстуке. Гена встретил его в прихожей, пожал руку и сказал: «Проходи. Купец».
Пили за молодых, за детей, за внуков, за то, чтоб ещё сорок. Над столом носилось лёгкое напряжение, как бывает перед грозой, когда все смеются чуть громче, чем надо.
Потом Надежда ушла на кухню и вернулась с блюдом.
Это было то самое блюдо с синей каймой. На нём, во всю длину, лежала фаршированная щука, золотистая, с запечённой корочкой, нарезанная поперёк ровными ломтями, с головой, украшенной веточкой укропа, и с дольками лимона вдоль спины. Надежда поставила блюдо в центр стола, прямо на нейтральную полосу.
— Это нам подарок, — сказала она. — От свидетеля. На первой свадьбе у нас была щука пять двести. А эта пять шестьсот сорок. Толя, спасибо тебе.
Над столом стало тихо. Потом в Генином лагере кто-то громко поставил рюмку. Света из аптеки покраснела до самых ушей. Пётр Семёнович откинулся на стуле и сказал на весь стол:
— Я же говорил, что Палыч не мухлюет!
— Так он её купил, — растерялась Лариса Петровна.
— Купил, — подтвердил Анатолий Павлович и встал. — Врать не буду. На областном рынке, в рыбном ряду, за три тысячи сто. Всю неделю ловил, на всех ямах был, ни одной не взял. А без щуки на сороковой нельзя, это же не свадьба, а не пойми что. Хотел, чтоб Генка не знал. Весы у Ларисы проверить зашёл, чтоб точно больше пяти двухсот было. А там вся улица с пенсией.
— Знаю, — сказал Гена.
Все повернулись к нему.
— Вчера на рынок ездил, — сказал Гена. — Тётка в оранжевом фартуке тебе привет передавала. Велела не говорить, что она мне всё выболтала. Так что ты меня не выдавай.
Стол грохнул так, что в серванте звякнули фужеры. Пашка Мохов хлопал себя по коленям. Тёмка смеялся просто потому, что смеялись все.
Гена дождался, пока станет потише, полез под стол и достал пакет с коробкой.
— Это тебе, — сказал он и поставил коробку перед Анатолием. — Электронный. До пятидесяти кило, с поверкой. Чтоб больше никто никому не врал.
Анатолий открыл коробку, достал безмен, повертел, нажал кнопку. На экранчике загорелись нули.
— А это, — Гена вынул из кармана ключ на пенопластовом поплавке и положил его рядом с безменом, — от «Казанки». Пари есть пари. Уговор был такой: кто первым вытащит щуку больше пяти кило. Ты её вытащил. Из сумки. На крыльце магазина. Двадцать человек видели.
— Ты сдурел? — Анатолий отодвинул ключ обратно. — Купленная не считается. Ты сам кричал.
— Кричал. А в уговоре про это ни слова не было.
— Было!
— Не было!
Ключ проехал по скатерти туда и обратно ещё два раза. Потом оба, не сговариваясь, повернулись к Надежде. Девятнадцать лет назад на косе у костра именно она разбивала им руки.
Надежда Шуваева посмотрела на ключ, на безмен, на мужа, на свидетеля. Вздохнула так же, как тогда.
— Щука лежит на моём блюде, — сказала она. — Значит, щука моя. Лодки стоят, где стояли. Пари не кончилось. Только с завтрашнего дня оно на шесть килограммов, раз уж вы пять двести всё никак поделить не можете. Взвешивать вот этим, — она кивнула на электронный безмен, — и только у меня на кухне. Давайте руки.
Они протянули руки через стол, над блюдом с синей каймой. Надежда разбила. Ребром ладони, как на базаре. Береговая хлопала обоими лагерями сразу, и Лариса Петровна прямо за столом достала из сумки свою тетрадку, зачеркнула знак вопроса и написала рядом: «Подарок».
Хребет, плавники и всё, что осталось от щуки после фарша, Надежда ещё с вечера сложила в пакет и сунула мужу в холодильник. «На уху», — сказала она.
В воскресенье в шесть утра над Песчанкой опять лежал туман. От мостков отошли две «Казанки». Первой, впервые за много лет, шла рыжая, и «Ветерок» на ней завёлся с первого рывка. На косе, где девятнадцать лет назад родилось пари, развели костёр, повесили котелок, а на сосновую ветку рядом повесили новый электронный безмен.
Уха вышла хорошая. Первую миску Гена налил Толе.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
