Щель в три пальца
Сетку с балконной рамы Леонид Задорин снял ещё в августе. Она порвалась в углу, когда младший сосед сверху уронил на неё мяч, и Леонид сказал, что купит новую в субботу. Суббот с тех пор прошло одиннадцать. Створку он оставлял приоткрытой на ширину трёх пальцев: на балконе сушилось бельё, и без щели оно к утру пахло сыростью. Застеклённый балкон на втором этаже казался ему надёжным, как сейф. Кто туда залезет?
Залез тот, кто вылез.
Тише было два года. Василиса Задорина купила его в двенадцать лет на деньги, которые копила с девяти. Копила вообще-то на велосипед, а потом в зоомагазине на соседней улице увидела в стеклянном вольере тёмно-бурого зверька с белой маской на морде и чёрными бусинами глаз. Он спал в гамаке, свесив одну лапу, а когда проснулся, посмотрел на Василису и зевнул так широко, что стало видно все его мелкие зубы. Велосипед она больше не вспоминала.
Мама, Нонна Сергеевна, сначала была против. Хорёк, по её словам, это крыса с амбициями. Через месяц она уже покупала ему специальный корм с курицей, а по вечерам смотрела, как Тиша носится по коридору боком, задрав хвост, и врезается в тапки. Хорьки так играют, Василиса прочитала про это всё, что смогла найти. Когда им весело, они скачут как ненормальные и негромко квохчут, «ко-ко-ко», будто маленькие куры. Хозяева хорьков зовут это просто «танцем», и ничего, кроме радости, в нём нет. Нонна Сергеевна называла это «опять наш курёнок раскудахтался».
Леонид относился к Тише как к соседу по квартире, с которым надо договариваться. Тиша любил спать в его рабочем ботинке в прихожей, свернувшись бубликом. Леонид каждое утро, прежде чем обуться, заглядывал в ботинок и, если там кто-то сопел, надевал кроссовки. Это был их общий ритуал, и, кажется, обоих он устраивал.
Вечерами Тиша гулял по квартире свободно. На ночь Василиса закрывала его в большую клетку в своей комнате, с гамаком, лотком и мягким домиком из старой толстовки. В тот вторник, в конце октября, она закрыть забыла. Готовилась к контрольной по алгебре до половины двенадцатого, уснула прямо поверх одеяла, а Тиша в это время гулял.
Утром Нонна Сергеевна вышла на балкон снять бельё и увидела, что сушилка сдвинута к окну, а на пыльном подоконнике остались мелкие следы, похожие на звёздочки. Створка была приоткрыта ровно на три пальца. Внизу, под окном, тянулся жестяной козырёк над входом в овощной магазин.
— Лёня, — позвала она тихо. — Лёня, иди сюда.
Леонид пришёл, посмотрел на щель, на следы, на козырёк. Потом пошёл в комнату дочери и увидел открытую клетку.
Василиса проснулась от того, что отец сидит у неё на кровати и не знает, как начать.
Объявления
Первые два дня Задорины искали так, как ищут все.
Леонид отпросился с работы. Он работал мастером на водоканале и никогда не отпрашивался, даже когда болел. Василиса пошла в школу, отсидела три урока и сбежала, первый раз в жизни. Нонна Сергеевна до вечера обзванивала ветклиники, приюты и зоомагазины и выкладывала объявление во все районные группы, какие только нашла.
Объявление они сделали вместе, на кухне, на старом принтере, который печатал с полосами. Фотография Тиши в гамаке, где он свесил лапу. Кличка, приметы: тёмно-бурый, с белой маской, на хвосте светлое пятнышко. Не кусается. Отзывается на шуршание пакета. Телефон. Леонид напечатал сорок штук и, подумав, ещё сорок.
Они расклеили их по всему кварталу. На подъездах, на остановках, на столбах, на дверях овощного магазина под тем самым козырьком. На заборе детского сада. На воротах гаражей за домом. На двери музыкальной школы через двор, старого двухэтажного здания из красного кирпича, где Василиса когда-то проучилась четыре года по классу фортепиано.
Последнее объявление клеила она сама. Встала на цыпочки, прижала скотч, разгладила ладонью и быстро отошла, не оглядываясь на окна первого этажа. Два года назад она перестала ходить в эту школу. Просто не пришла однажды на урок, а потом не пришла на следующий. Её учительница, Изольда Германовна, звонила маме три раза. Василиса не взяла трубку ни разу и с тех пор обходила кирпичное здание по другой стороне двора.
Вечерами они ходили искать вдвоём, отец и дочь. С фонариками, с пакетом, которым Василиса шуршала каждые десять шагов, с тюбиком витаминной пасты, которую Тиша любил больше всего на свете. Заглядывали в подвальные продухи, светили под машины, звали. Леонид звал басом, Василиса тонко, нараспев: «Ти-и-иша». Соседи выглядывали из окон и спрашивали, кого ищут. Узнав, кого, некоторые смеялись. Большинство потом всё-таки спускались помочь.
На третий день позвонила женщина из соседнего дома и сказала, что «зверёк ваш» сидит у неё в подвале. Леонид прибежал туда через четыре минуты и полчаса уговаривал выйти из-за трубы большую серую крысу. На четвёртый день мальчишки из пятого подъезда клялись, что видели «что-то длинное» в кустах у теплотрассы. Это оказалась чья-то рыжая кошка в ошейнике. Ещё одна женщина прислала фотографию сосиски, которую она нашла у подъезда, с подписью: «Может, ваш что-то ел?» Нонна Сергеевна долго смотрела на эту фотографию и не знала, плакать ей или смеяться.
Василиса не плакала. По крайней мере, при родителях. Она каждый вечер мыла Тишин лоток, хотя мыть было нечего, меняла воду в поилке и оставляла дверцу клетки открытой. Леонид видел это и не мог заставить себя ничего сказать. Щель в три пальца стояла у него перед глазами целыми днями.
— Это не ты, — сказала ему однажды ночью Нонна Сергеевна на кухне. — Это я тоже не закрыла. Мы все не закрыли.
— Сетку я не купил, — ответил Леонид. — Одиннадцать суббот.
Новую сетку он купил на следующее утро. Поставил за двадцать минут. Потом долго стоял на балконе и смотрел вниз, на жестяной козырёк, на мокрый двор, на кирпичную стену музыкальной школы напротив, где на двери белело его объявление.
Седьмой класс
В музыкальной школе через двор тем временем творилось странное.
Первой заметила Изольда Германовна. Ей было шестьдесят четыре, тридцать восемь из них она преподавала фортепиано в седьмом классе на первом этаже, у самой лестницы в подвал. Класс был маленький, с высоким окном во двор, с чугунной батареей, от которой зимой пахло горячей краской, и со старым коричневым пианино у стены. Пианино было старше Изольды Германовны. На нём занимались младшие, потому что новый рояль в соседнем классе берегли для экзаменов. Клавиши у старика пожелтели, как зубы курильщика, педаль поскрипывала, но строй он держал, и Изольда Германовна его любила.
В среду утром она пришла в класс и увидела, что на полке, где лежали ноты для малышей, стопка этюдов съехала набок. У верхних тетрадей были оборваны углы. Не порваны, а именно оборваны, неровно, будто кто-то тянул их на себя маленькими рывками. На полу под полкой валялось несколько бумажных клочков.
Изольда Германовна решила, что балуются ученики, и строго поговорила с двумя второклассниками, которые занимались накануне последними. Второклассники клялись, что ничего не трогали. Один даже заплакал.
В четверг из стопки пропали четыре страницы целиком. А в гардеробе случилось первое за много лет происшествие.
Гардеробом в школе заведовала Таисия Гавриловна, маленькая, быстрая, в синем халате, с вязанием, которое она не выпускала из рук. Гардероб был её крепостью. За двадцать лет у неё не пропало ни одной шапки. Каждую вещь она вешала на свой крючок, каждому ребёнку выдавала жестяной номерок и знала по голосу, кто чья мама. А тут в четверг вечером первоклассница Злата не нашла в кармане пальто левую варежку. Красную, вязаную, с белым оленем. Мама Златы долго перетряхивала пальто, сухо сказала «бывает» и ушла, не попрощавшись.
В пятницу пропали ещё две варежки, из разных карманов. В понедельник детский шарф с помпоном, полосатый, длинный. Таисия Гавриловна перестала спать. Она обыскала гардероб до последнего угла, отодвинула вешалки, заглянула за батарею. Ничего. Родительский чат кипел. Кто-то написал, что пора ставить в гардеробе камеру. Кто-то, что вещи «уходят» и всем понятно куда. Таисия Гавриловна прочитала это на телефоне у завуча, сняла очки, долго их протирала и сказала только:
— Я в этой школе двадцать лет. У меня даже номерки не терялись.
Нота
А по ночам в седьмом классе играло пианино.
Ночным сторожем в школе работал Евлампий Савельевич Курочкин, семьдесят один год, бывший машинист электрички, человек основательный и совсем не пугливый. Он обходил здание дважды за ночь, в полночь и в четыре, остальное время сидел у себя в каморке у входа, пил чай из термоса и разгадывал сканворды. За шесть лет работы ничего страшнее сработавшей сигнализации от залетевшего голубя с ним в школе не случалось.
В ночь со среды на четверг, около двух, он услышал ноту.
Одну. Негромкую, низкую, чуть глуховатую, как будто кто-то нажал клавишу в соседней комнате и сразу отпустил. Евлампий Савельевич отложил сканворд и прислушался. Тишина. Он решил, что почудилось, и снова взялся за карандаш. Через минуту нота прозвучала ещё раз, точно такая же. А за ней, совсем тихо, что-то похожее на смешок. Мелкий, частый, «ко-ко-ко».
Евлампий Савельевич взял фонарь и пошёл по коридору. Седьмой класс был заперт. Он открыл его своим ключом, посветил: пусто. Окно закрыто. Пианино стоит у стены, крышка опущена. Он постоял, послушал. Батарея пощёлкивала. Больше ничего.
Следующей ночью нота прозвучала снова. И на следующую тоже. Всегда около двух, всегда одна и та же, иногда дважды, а за ней, если повезёт, этот тихий смешок. Евлампий Савельевич ходил смотреть каждый раз, и каждый раз в классе было пусто.
В субботу утром он рассказал об этом Изольде Германовне. Не сразу, а сначала долго помялся у двери класса, спросил про погоду, про давление.
— Какая нота? — спросила Изольда Германовна, не удивившись.
— Да откуда ж я знаю, — ответил Евлампий Савельевич. — Низкая. Вот такая.
Он попробовал напеть. Изольда Германовна подошла к пианино, подняла крышку и нажала одну клавишу в левой части клавиатуры. Евлампий Савельевич вздрогнул.
— Она, — сказал он.
— Ля большой октавы, — сказала Изольда Германовна и задумчиво посмотрела на пианино. — Странно. На этой клавише у него молоточек давно разболтан. Его даже сильно нажать надо, чтобы он ударил.
К понедельнику о ночной ноте знала вся школа. Таисия Гавриловна рассказала одной маме, та другой, а дети, как всегда, всё узнали первыми. Второклассники уверяли, что в пианино живёт призрак старого настройщика. Третьеклассники, что это домовой. Кто-то из старших пустил слух, что призрак ворует варежки, чтобы ему было тепло. На уроках сольфеджио малыши шёпотом спорили, какая у призрака любимая нота, и все сходились на том, что ля.
Евлампий Савельевич в призраков не верил. Но его бабушка в деревне под Вологдой когда-то каждый вечер ставила за печку блюдце молока для домового, «чтобы не шалил». И Евлампий Савельевич, человек основательный, рассудил так: вреда не будет.
В понедельник вечером он поставил под пианино в седьмом классе блюдце с молоком, а рядом, на бумажной салфетке, положил кусок варёной курицы из своего ужина.
Утром блюдце было пустым. Курица исчезла. Салфетка тоже.
Евлампий Савельевич долго стоял над пустым блюдцем. Потом взял его, вымыл в туалете и никому ничего не сказал. Вечером поставил снова. И снова утром нашёл пустым.
Засада
На следующую ночь Евлампий Савельевич решил посмотреть домовому в лицо.
Он не стал никому говорить. Просто в половине второго взял фонарь, тихо открыл седьмой класс, не включая света, и сел на стул у двери. Блюдце с молоком и курица на салфетке стояли под пианино, как обычно. В классе пахло канифолью, пылью и горячей батареей. За окном шёл мелкий дождь, по жестяному отливу стучало. Евлампий Савельевич держал фонарь на коленях, большой палец на кнопке, и чувствовал себя глупо. Семьдесят один год, сорок лет за пультом электрички, а сидит ночью в детской музыкальной школе и караулит привидение с курицей.
Без пяти два в пианино что-то шевельнулось.
Сначала было шуршание, бумажное, сухое. Потом глухо, совсем рядом, прозвучало ля большой октавы. Евлампий Савельевич перестал дышать. Внизу, из-за задней стенки пианино, в щель между инструментом и стеной, выскользнуло что-то тёмное и длинное, почти без звука, и потекло по полу к блюдцу. Именно потекло, как вода. Раздалось тихое, деловитое чавканье.
Евлампий Савельевич нажал кнопку.
В круге света, над блюдцем с молоком, на него смотрели два блестящих чёрных глаза. Вокруг глаз белела маска, как у бандита из старого фильма. Существо замерло, подняв голову, с куском курицы в зубах. Потом коротко, возмущённо фыркнуло, развернулось и с курицей в зубах исчезло за пианино. Внутри ещё раз прогудело ля. И стало тихо.
Евлампий Савельевич посидел ещё минут десять, не выключая фонаря. Потом встал, вышел, запер класс и вернулся в каморку. Руки у него немного дрожали, но не от страха. Он вдруг вспомнил, где видел эту морду с белой маской.
На двери школы, на листке со скотчем, который висел там уже почти неделю.
Объявление на двери
В семь утра, когда пришла Изольда Германовна, сторож ждал её на крыльце с этим листком в руках. Он отклеил его аккуратно, не порвав.
— Изольда Германовна, — сказал Евлампий Савельевич. — Это не домовой.
Изольда Германовна прочитала объявление два раза. Посмотрела на фотографию зверька в гамаке со свешенной лапой. Потом на фамилию в самом низу, рядом с телефоном: «Звонить Задориным».
— Задорина, — повторила она вслух. — Василиса Задорина.
— Знаете их? — спросил сторож.
— Знаю, — ответила Изольда Германовна. — Четыре года у меня училась. Лучшая левая рука, какая была в классе за десять лет. А потом не пришла на урок.
Она достала телефон и набрала номер.
Трубку взял Леонид. Он не спал в ту ночь почти совсем, как и в предыдущие, и, когда услышал женский голос, сказавший «Кажется, ваш хорёк у меня в пианино», решил, что ещё не проснулся. Изольда Германовна повторила. Потом объяснила про ноту, про варежки, про блюдце. Леонид слушал молча, а потом сказал:
— Мы идём.
— Приходите после уроков, — ответила Изольда Германовна. — Днём он всё равно спит. Я уже прочитала, хорьки днём спят по пятнадцать часов. Пусть Василиса тоже придёт. Это ведь её зверь.
Василиса узнала обо всём на большой перемене, когда отец позвонил ей в школу. Дальше уроки прошли мимо неё. В половине третьего она стояла во дворе перед красной кирпичной дверью, на которой ещё виднелся прямоугольник от скотча, и не могла заставить себя открыть.
Два года она обходила это здание по другой стороне двора. Два года не брала трубку. Она не знала, что скажет Изольде Германовне. Как объяснить, что она тогда не пришла не потому, что ленилась, а потому, что на отчётном концерте сбилась в этюде на третьей строчке, при всех, и после этого не могла даже смотреть на клавиши? Она так и не сказала этого никому. Даже маме.
Дверь открылась изнутри. На пороге стояла Изольда Германовна в своём сером кардигане, с очками на цепочке, ровно такая, как два года назад.
— Здравствуй, Василиса, — сказала она. — Пойдём. Он у меня в классе. Только тихо, он спит.
И больше ничего не спросила.
Гнездо
В седьмом классе их уже ждали. Леонид пришёл с работы прямо в спецовке, с ящиком инструментов. Нонна Сергеевна отпросилась и принесла переноску. У окна стоял Евлампий Савельевич, который должен был давно спать дома после смены, но домой не ушёл. В дверях маячила Таисия Гавриловна с вязанием.
— Инструмент казённый, — предупредил сторож, глядя на Леонидову отвёртку.
— Снимайте, — сказала Изольда Германовна. — Я тридцать восемь лет знаю, где у него винты. Нижняя панель держится на двух вертушках, их даже откручивать не надо.
Леонид повернул две деревянные вертушки и осторожно снял нижнюю переднюю панель пианино, ту, что прикрывает педали. Все разом наклонились.
На дне пианино, между деревянными тягами педалей, лежало гнездо.
Оно было большое, круглое, аккуратное, сплетённое так плотно, что Нонна Сергеевна ахнула. Снаружи шли узкие полоски нотной бумаги, нащипанные из этюдов, мягкие от того, что их долго мяли. Внутри было тёплое. Красная варежка с белым оленем. Синяя варежка. Серая. Полосатый шарф с помпоном, уложенный по кругу, как бортик. Несколько бумажных салфеток, на которых Евлампий Савельевич оставлял курицу. И в самой середине, свернувшись тугим бубликом и уткнув нос в хвост, спал Тиша.
Он был цел. Он был, если честно, заметно круглее, чем неделю назад. Бок поднимался и опускался ровно, лапа свешивалась через край варежки, ровно так, как на фотографии в гамаке.
Таисия Гавриловна в дверях тихо сказала: «Злата». И вдруг села на стул и засмеялась, прижав вязание к груди.
Василиса опустилась на колени перед пианино и зашуршала пакетом. Тиша не проснулся. Хорьки спят так крепко, что их можно поднять, перенести, положить на другой бок, и они не откроют глаз. Василиса читала про это, но всё равно испугалась. Она осторожно просунула руки в гнездо и подняла его вместе с варежкой. Тёплого, тяжёлого, мягкого.
На полпути Тиша открыл глаза. Посмотрел на неё. Зевнул так широко, что стали видны все его мелкие зубы, точно как в зоомагазине два года назад. А потом выскользнул из варежки, вскарабкался ей на плечо, ткнулся носом в ухо и закудахтал. Тихо, часто, «ко-ко-ко». Василиса стояла посреди седьмого класса с хорьком на плече и плакала первый раз за всю неделю. При всех.
— Вот, — сказал Евлампий Савельевич неизвестно кому. — Вот он, смешок.
Ля большой октавы
Дальше разбирались все вместе. Евлампий Савельевич посветил фонарём за пианино и показал на пол: там, у стояка отопления, вокруг трубы зияла щель, через которую виднелся подвал.
— Я эту дыру ещё весной в журнал записывал, — сказал он. — А из подвала продух во двор, решётка там ржавая, половины прутьев нет. Через двор, в продух, по трубе, в класс. Тёплый класс. Тихий. С едой.
— С едой, — повторила Нонна Сергеевна и посмотрела на блюдце.
Евлампий Савельевич покраснел, как школьник. Пришлось рассказать про бабушку под Вологдой и домового. Изольда Германовна слушала, сняв очки, и уголки губ у неё дрожали.
А ноту Изольда Германовна разгадала сама. Она подняла верхнюю крышку пианино и посветила внутрь. Из гнезда на дне Тиша, судя по всему, выбирался наверх, к полке с нотами, по задней стенке и по механике, как по лестнице. И путь его каждый раз шёл через одно и то же место: через разболтанный молоточек ля большой октавы, который от лёгкого толчка бил по струне.
— Он ходил через ля, — сказала Изольда Германовна. — Как по мостику. Туда за курицей и обратно.
Варежки ему, как выяснилось, приносить было недалеко. Гардероб был через коридор, напротив седьмого класса. Вечерами, когда уроки шли на втором этаже, а Таисия Гавриловна вязала у стойки спиной к вешалкам, в карманах детских пальто хватало интересного: сушки, печенье, мандариновые корки. И мягкого. Ни одной варежки он не прогрыз. Он их просто перетащил туда, где тепло.
В тот же вечер ветеринар в клинике у рынка осмотрел Тишу, взвесил и сказал, что зверь полностью здоров и прибавил граммов восемьдесят.
— Чем кормили? — спросил он.
— Курицей, — сказала Василиса. — И молоком.
— Курицу можно, — ответил ветеринар. — А молоко хорькам нельзя, у них от него живот болит. Повезло, что пил понемногу.
Василиса пересказала это Евлампию Савельевичу на следующий день. Сторож очень расстроился и долго извинялся. Перед хорьком, кажется, больше, чем перед людьми.
Среда, четыре часа
Варежки Таисия Гавриловна выстирала, высушила на батарее и разложила на стойке гардероба. Злата получила обратно своего оленя и неделю рассказывала всему первому классу, что в её варежке жил настоящий зверь. Мама Златы пришла в гардероб с коробкой конфет и стояла у стойки дольше, чем нужно, подбирая слова. Родительский чат на время затих.
Леонид в субботу пришёл в школу со своим ящиком. Заделал щель вокруг стояка в седьмом классе жестяной пластиной, а потом спустился в подвал и поставил на продух новую решётку из своих запасов. Евлампий Савельевич светил ему фонарём и подавал саморезы. Когда закончили, Леонид долго стоял во дворе и смотрел на свой балкон на втором этаже, на новую сетку, на закрытую створку.
— Две щели, — сказал он сторожу. — Обе закрыл.
Пианино Изольда Германовна вызвала настраивать в тот же месяц. Настройщик подтянул разболтанный молоточек, и ля большой октавы стало звучать как положено, полно и ровно, только когда нажимаешь клавишу. По ночам в седьмом классе больше ничего не играло.
Евлампию Савельевичу без ноты стало скучно. Он сам признался в этом Изольде Германовне. Блюдце под пианино он, впрочем, ещё несколько ночей ставил, но уже с водой. На всякий случай.
А в среду в четыре часа, когда сторож пришёл на смену чуть раньше обычного, из седьмого класса донеслась музыка. Не одна нота, а этюд, тот самый, с третьей строчкой. Играли медленно, осторожно, с остановками. На третьей строчке пальцы споткнулись, замерли, а потом пошли дальше. Евлампий Савельевич остановился у двери, послушал и не стал заходить.
Через щель он видел, что у пианино сидит Василиса Задорина, а рядом, на стуле, Изольда Германовна в сером кардигане. Обе смотрели в ноты. Подклеенные ноты, с оборванными углами.
Тиша в это время спал дома, в Леонидовом рабочем ботинке. Леонид, вернувшись с работы, заглянул в ботинок, улыбнулся и надел кроссовки.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
