Гараж отец держал в порядке, который в семье называли армейским.
Инструмент висел на щите, обведённый по силуэтам маркером, чтобы сразу было видно, чего не хватает. Банки с крепежом подписаны. Верстак чистый.
Наверху, на антресоли под самой крышей, стояла картонная коробка из-под телевизора, перемотанная скотчем.
Марина полезла туда за удлинителем и коробку задела плечом. Та упала и раскрылась.
По бетонному полу разлетелись рисунки.
Обычные детские: солнце в углу листа, дом с трубой и дымом, машины, космонавты, кошки размером с дом, вертолёты.
Марина села на корточки и стала собирать.
И обратила внимание на подписи.
Внизу каждого листа детской рукой было выведено имя. Даша. Артём. Кирилл. Лена. Егор. Некоторые с фамилией, некоторые с указанием возраста: «Ваня, 6 лет».
Своих рисунков она не нашла ни одного.
А рисовала она в детстве много, и мать до сих пор хранила её альбомы в шкафу.
Марина пересчитала: под двести листов. Бумага разная — от совсем пожелтевшей и ломкой до почти свежей, с яркими фломастерами.
Вечером она спросила отца прямо.
Он помолчал, глядя в тарелку.
— Убери на место, пожалуйста, — сказал он и ушёл на кухню.
Неделю к этому разговору не возвращались.
Марина не настаивала — отец был человеком, из которого лишнего слова не вытянешь, — но всё думала: чьи это дети и почему их рисунки лежат в гараже под замком.
Объяснил он сам, в следующую субботу. Позвал в гараж, снял коробку, поставил на верстак.
— Ты знаешь, где я работал? — спросил он.
— В больнице. Слесарем.
— В детской областной, — уточнил отец. — Тридцать один год.
Марина знала это с детства. Отец чинил краны, батареи, каталки, замки, форточки — всё, что в большой больнице ломается ежедневно.
— Я в основном по этажам ходил, — сказал он. — И чаще всего в онкологии. Там оборудование, там всё время что-то течёт.
Он открыл коробку.
— Дети лежат подолгу. Месяцами. Скучно им. А тут дядька с чемоданчиком.
Марина молчала.
— Я им сначала просто показывал, как отвёртка работает. Потом стал приносить из дома всякое: моторчик от стеклоочистителя, фонарик разобранный, магниты. Дашь такому ребёнку железку — он про капельницу забывает.
Он взял верхний лист. Дом, солнце, кривая кошка.
— А они мне рисовали. Отдавали и говорили: «Дядя Толя, это вам».
— И ты всё сохранил.
— Все до одного, — сказал отец.
Марина смотрела на имена.
— Пап. А почему дома не рассказывал?
Он долго не отвечал.
— Потому что не про всех этих детей можно рассказать хорошо, — сказал он наконец. — Ты понимаешь.
Марина поняла.
— Вот те, кто выписался, — он показал на стопку слева, перевязанную резинкой. — Я их отдельно держу. Тут человек сорок. Кто-то уже сам с детьми.
Он помолчал.
— А остальные пусть просто лежат. Они же рисовали.
Коробку Марина в тот день домой не забрала.
Забрала через полгода, когда отца не стало, — вместе с инструментом и щитом с обведёнными силуэтами.
Сейчас коробка стоит у неё на антресоли. Внутри всё так же: слева стопка, перевязанная резинкой, справа остальные.
Дочери Марины восемь. Она уже спрашивала, чьи это рисунки.
Марина сказала: детей, которых лечил дедушка.
Про то, что дедушка был слесарем, а не врачом, она пока не уточняла. Успеется.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
