Лос-Анджелес, середина 1910-х. Узкая улица Чайнатауна, развешенные над лавками фонари, запах жареного теста и сушёной рыбы. Посреди улицы стоит деревянная камера на треноге, оператор крутит ручку, режиссёр машет рукой и кричит в жестяной рупор. Голливуд тогда только начинал, и съёмочные группы охотно приезжали сюда за «восточным» колоритом: настоящие вывески, настоящие лавки, всё готово, строить декорации не нужно.
Вокруг собираются зеваки. Торговцы, старики, мальчишки с газетами. И каждый раз в первом ряду оказывается одна и та же девочка. Худенькая, с прямой чёлкой до бровей, лет девяти. Она не просто смотрит. Она подбирается поближе к камере, разглядывает грим на лицах актёров, засыпает взрослых вопросами и снова и снова просит взять её сниматься.
Киношники к ней привыкли и дали ей прозвище из трёх букв: «C.C.C.». Curious Chinese Child. «Любопытная китайская девочка».
Тогда никто из них не мог знать, что через несколько лет эта девочка сыграет главную роль в одном из первых цветных фильмов Голливуда. Что её будет снимать Дуглас Фэрбенкс, самый знаменитый герой немого кино. Что она будет играть на сцене в Лондоне рядом с молодым Лоуренсом Оливье. И что через сто с лишним лет её лицо отчеканят на американской монете.
Но в ту минуту она просто стоит на тротуаре и не может оторвать глаз от камеры. А дома её ждёт гора свёртков с чистым бельём, которые надо разнести клиентам до вечера.
Иней на иве
Её звали Вонг Лю Цон. Она родилась 3 января 1905 года в Лос-Анджелесе, на Флауэр-стрит, в квартале к северу от Чайнатауна. Имя в переводе означает что-то вроде «иней на иве»: так красиво называют тонкие ветки, покрытые морозом.
Родители были американцами китайского происхождения уже во втором поколении. Дед по отцу когда-то приехал в Калифорнию из окрестностей Тайшаня на юге Китая. Отец, Вонг Сам-синг, держал прачечную под вывеской «Сэм Ки». Мать, Ли Гон-той, растила детей, а их в семье было семеро. Лю Цон родилась второй, после старшей сестры Лю-ин, которую дома и в школе звали Лулу.
Прачечная в те годы была для китайской семьи в Калифорнии делом обычным и тяжёлым. Пар, горячие утюги, корыта, мокрые простыни на верёвках, едкий запах щёлока. Работали все, и дети тоже. Лю Цон много часов проводила за этой работой и разносила готовое бельё заказчикам: аккуратные свёртки, перевязанные бечёвкой, по адресам на соседних улицах.
Около 1910 года Вонги переехали на Фигероа-стрит. Там они оказались единственной китайской семьёй во всём квартале. Для маленькой девочки это означало одно: на этой улице она всегда немного чужая.
Школа, куда не хотелось ходить
Сначала Лю Цон и Лулу пошли в обычную городскую школу. Ничего хорошего из этого не вышло. Одноклассники дразнили сестёр за непохожесть, и обидные слова летели им вслед каждый день. Позже Анна Мэй вспоминала те годы коротко: «Каждый день был для нас пыткой».
Родители долго не думали и перевели девочек в пресвитерианскую китайскую миссионерскую школу. Там учились дети из таких же семей, а уроки шли на английском. Дразнить стало некому.
Но на этом учёба не заканчивалась. После обеда и по субботам сёстры ходили ещё и в китайскую школу, где учили язык и иероглифы.
Получался длинный день. Утром одна школа, днём другая, вечером бельё и свёртки. И вот в этот плотный распорядок однажды ворвалось кино.
Обед, который превратился в билет
Кинематограф в Лос-Анджелесе 1910-х был повсюду. Маленькие залы-никельодеоны с жёсткими скамейками, пианист у экрана, луч проектора в табачном дыму. Билет стоил несколько центов. Для взрослого пустяк. Для девочки из прачечной это были ровно те деньги, которые ей давали на обед.
И Лю Цон поступила так, как поступил бы на её месте любой влюблённый в экран ребёнок. Обед отменялся. Деньги уходили в кассу никельодеона, где показывали очередную серию приключенческого сериала. Туда же, по некоторым рассказам, отправлялись и мелкие чаевые, которые клиенты давали ей за доставку белья.
Иногда ради кино она пропускала и уроки. Не каждый день, но достаточно часто, чтобы это стало привычкой. Сбежать из класса, добежать до зала, просидеть сеанс, а потом как ни в чём не бывало вернуться домой.
А когда съёмочные группы появлялись прямо у неё в районе, никакой кинотеатр не мог с этим сравниться. Здесь можно было увидеть, как кино делается: как актёр ждёт команды, как оператор считает обороты ручки, как режиссёр заставляет повторить сцену в пятый раз. Девочка стояла и смотрела часами.
Дома она повторяла увиденное. Позже Анна Мэй рассказывала, что подолгу стояла перед зеркалом и проигрывала сцены из фильмов, изображая то одну героиню, то другую. Плакала, смеялась, заламывала руки, как звёзды немого экрана, где всё говорит лицо и жесты, потому что звука ещё нет.
Ей было лет девять, когда она начала по-настоящему приставать к киношникам с просьбами о роли. Тогда и появилось прозвище «C.C.C.». Любопытная китайская девочка. Звучит немного снисходительно, но в нём слышно и другое: её запомнили. Из всей толпы зевак её выделяли по имени, пусть и по придуманному.
К одиннадцати годам у неё было уже и настоящее сценическое имя. Она сама его составила: английское имя Анна Мэй и родная фамилия Вонг. Девочка, которая ещё ни разу не снималась, заранее знала, как будет написано на афише.
Фонарь в руках у статистки
Отец смотрел на всё это без восторга. Вонг Сам-синг был человеком практичным и считал, что кино только мешает дочери учиться. Какая ещё актриса? Есть школа, есть прачечная, есть семья. Этого достаточно.
Лю Цон спорить не стала. Она просто продолжала идти к своей цели обходной дорогой.
Подростком она подрабатывала в универмаге в Голливуде. Место было удачное: рядом студии, рядом люди из кино. А у отца среди знакомых нашёлся человек со связями в киноиндустрии. Через него девочку и пристроили на первую съёмку. Отцу об этом не сказали.
В 1919 году студия Metro снимала фильм «Красный фонарь» со звездой Аллой Назимовой, актрисой русского происхождения, которую тогда знала вся Америка. Для массовых сцен понадобились триста статисток. Одной из них стала четырнадцатилетняя Вонг Лю Цон.
Роль была совсем крошечной: пройти в толпе с фонарём в руках. В титрах её имени не было. Но она впервые стояла не за спинами зевак, а по другую сторону камеры, в гриме и костюме, под жаром софитов. Та самая «любопытная китайская девочка» наконец попала внутрь.
Дальше пошли другие эпизоды, ещё и ещё. В 1921 году она впервые увидела своё имя в титрах. Фильм назывался «Кусочки жизни», он состоял из нескольких отдельных новелл, и в одной из них Анна Мэй сыграла жену героя Лона Чейни, «человека с тысячей лиц», знаменитого мастера грима.
В том же 1921 году она бросила Лос-Анджелесскую среднюю школу. Решение было окончательным: теперь только кино.
Через десять лет она объяснила журналистам, почему не боялась. Анна Мэй сказала, что начинала такой молодой, что знала: даже если ничего не выйдет, молодость у неё ещё останется. И что дала себе десять лет, чтобы добиться успеха как актриса.
Долго ждать не пришлось.
Цветная бабочка в семнадцать
В 1922 году Голливуд экспериментировал с цветом. Почти всё кино было чёрно-белым, иногда плёнку подкрашивали целиком в один тон: синий для ночи, жёлтый для дня. А компания «Техниколор» придумала двухцветный процесс, при котором на экране появлялись живые оттенки кожи, тканей, моря.
Для пробы новой технологии сняли полнометражный фильм «Плата моря». Сценарий написала Фрэнсис Марион, одна из самых известных сценаристок той эпохи. Сюжет был вольно навеян «Мадам Баттерфляй»: девушка по имени Лотос находит на морском берегу выброшенного волнами молодого американца, выхаживает его и влюбляется. А он потом уплывает домой.
Главную роль, Лотос, отдали семнадцатилетней Анне Мэй Вонг.
Фильм стал одной из первых цветных картин Голливуда, которые широко показывали по стране. Хитрость была в том, что для него не требовалось никакого особого проектора: копии шли в обычные кинотеатры. Зрители впервые видели на экране цвет без всяких фокусов.
Критики заметили не только цвет. Журнал Variety назвал игру Анны Мэй «необычайно хорошей». А газета The New York Times написала, что её надо видеть на экране снова и часто.
Семнадцатилетняя дочь хозяина прачечной проснулась с первыми рецензиями в главных изданиях страны.
При этом голову она не потеряла. В 1923 году Анна Мэй сказала журналистам фразу, в которой слышна вся её семья: «Кино — это прекрасно, и у меня всё идёт неплохо, но совсем неплохо, когда за спиной есть прачечная». Отцовские свёртки с бельём никуда не делись. Они были её страховкой.
Рабыня при Дугласе Фэрбенксе
В 1924 году на экраны вышел «Багдадский вор». Это был огромный, роскошный фильм-сказка: летающий ковёр, волшебные сады, дворцы высотой с собор, сотни костюмированных статистов. Главную роль, весёлого вора Ахмеда, играл Дуглас Фэрбенкс, король приключенческого немого кино, ловкий, улыбчивый, вечно прыгающий с балконов.
Анне Мэй досталась роль монгольской рабыни, служанки принцессы. Хитрой, коварной, шпионящей на злого монгольского принца. Роль второго плана, но заметная: зрители её запомнили. Фильм прошёл с большим успехом, и после него имя Анны Мэй Вонг знали по всей Америке.
В апреле 1924 года журнал Motion Picture Magazine напечатал на целую страницу её портрет работы фотографа Эдвина Бауэра Хессера. Белый шёлковый тюрбан, прямая чёлка, обнажённые плечи и тонкие пальцы, поднятые к лицу. В подписи под снимком журнал сообщал, что Фэрбенкс сам настоял, чтобы её взяли в «Багдадского вора». Ей было девятнадцать.
Казалось бы, дальше только вверх. Но у Голливуда были на её счёт свои планы, и они оказались очень узкими.
Злодейка или бабочка
В голливудском кино 1920-х для актрисы азиатского происхождения было, по сути, два готовых образа. Первый называли «бабочкой»: тихая, покорная красавица, которая любит, страдает и к финалу исчезает из жизни героя. Второй позже окрестили «леди-драконом»: хитрая, опасная, коварная интриганка.
Анна Мэй переходила из одного образа в другой. Покорная Лотос в «Плате моря». Коварная служанка-шпионка в «Багдадском воре». Дальше снова то же самое, только в фильмах поскромнее и на ролях поменьше. Главные роли «восточных» героинь при этом часто отдавали белым актрисам в гриме, а ей доставалась роль второго плана рядом.
Она снималась много, её узнавали на улице, о ней писали журналы. Но потолок был виден невооружённым глазом.
Позже, в 1933 году, она скажет английскому журналу Film Weekly то, что копила годами: «Я так устала от ролей, которые мне приходилось играть». И ещё: «Почему на экране китаец почти всегда злодей, да ещё такой жестокий?»
В 1928 году ей было двадцать три. Она сделала то, на что в Голливуде решались немногие. Собрала чемоданы и уехала в Европу.
Берлин, Лондон, Вена
Европа встретила её совсем иначе, чем ожидалось. Первые фильмы она сняла в Германии, и в Берлине, тогдашней киностолице континента, Анну Мэй играли в главных ролях. Одна из картин в немецком прокате называлась «Грязные деньги», а в английском просто «Песня». Потом была «Бабочка большого города». Здесь она не стояла за спиной звезды. Звездой была она.
Летом 1928 года Анна Мэй приехала в Лондон. И уже в следующем году вышел фильм, который сегодня считают одной из лучших её работ: «Пикадилли» режиссёра Эвальда Андре Дюпона. Она играла Шошо, девушку с кухни лондонского ночного клуба, которую хозяин однажды выводит на сцену, и она становится главной танцовщицей заведения.
Формально главной звездой фильма была американская танцовщица Гильда Грей. Но журнал Variety написал прямо: Анна Мэй Вонг её затмевает.
Английская критикесса Айрис Барри посвятила ей отдельный очерк с говорящим названием «Анна Мэй и её руки». Барри сравнивала её с драгоценной расписной фигуркой. И с удивлением отмечала, что в жизни Анна Мэй и её сестра разговаривают как самые обычные современные американские девушки.
С этим «обычным» американским выговором случилась отдельная история. В 1929 году Анна Мэй вышла на лондонскую сцену в спектакле «Меловой круг». Её партнёром был молодой актёр Лоуренс Оливье, тогда ещё далеко не сэр и не легенда. Один из критиков насмешливо прошёлся по её калифорнийскому акценту.
Другая бы обиделась. Анна Мэй поехала в Кембридж и взяла уроки постановки голоса.
Потом была Вена. Там она сыграла заглавную роль в оперетте «Чун Чи» и пела на немецком языке.
А в 1930 году пришло звуковое кино, и вместе с ним её первый звуковой фильм. Дубляж тогда только появлялся, и одну и ту же историю часто снимали несколько раз, по разу на каждый язык. Анна Мэй сыграла свою героиню три раза подряд: на английском, на французском и на немецком. По-английски фильм назывался «Пламя любви».
Критики хвалили её игру, хотя сами картины ругали. Но для дочери хозяина прачечной из Лос-Анджелеса, которая когда-то тратила деньги на обед ради никельодеона, это был совсем другой масштаб. Её голос звучал с экранов Европы на трёх языках.
Журналу Picture Play она тогда сказала фразу, которую часто цитируют до сих пор: за границей тобой восхищаются за то, чего ты добилась, и любят за то, какая ты есть.
Обратно в Голливуд
Новость о её успехах доплыла через океан. В 1930 году с Анной Мэй подписала контракт студия Paramount, и она вернулась в Америку. Но не робкой статисткой, а актрисой с европейским именем.
Первым делом она вышла на Бродвей в спектакле «На месте». Режиссёр хотел, чтобы её героиня, китаянка, двигалась и вела себя на японский манер, по шаблону, который тогда считался «восточным». Анна Мэй отказалась наотрез и сыграла по-своему.
В 1931 году у неё главная роль в фильме «Дочь дракона». А в 1932-м выходит «Шанхайский экспресс» Джозефа фон Штернберга. Главная звезда там Марлен Дитрих, с которой Анна Мэй подружилась ещё в Европе. Анна Мэй играет Хуэй Фэй, попутчицу героини Дитрих по долгой дороге в Шанхай.
Она уже была не просто экзотическим лицом в массовке. Она была звездой, о которой спорили и которую снимали лучшие портретисты Голливуда. Её чёлку, прямую, густую, до самых бровей, узнавали с первого взгляда.
Злодеек ей ещё предлагали, и не раз. Но теперь она могла позволить себе спорить, отказываться и говорить вслух то, о чём другие молчали.
Монета с лицом «любопытной девочки»
Звезду на голливудской Аллее славы Анне Мэй Вонг вручили в 1960 году. Её звезда оказалась в числе первых: аллею как раз тогда начали выкладывать. Она лежит у перекрёстка Голливудского бульвара и Вайн-стрит, одного из самых людных мест города. Того самого города, где когда-то по соседним улицам разносила свёртки с бельём девочка из прачечной.
Её немые фильмы долго считались забытыми. А потом их начали реставрировать, показывать на фестивалях, издавать заново. «Пикадилли» и «Плату моря» отреставрировали и снова выпустили к зрителям, о ней стали писать книги.
В январе 2020 года главную страницу Google украсил рисованный портрет Анны Мэй Вонг. Повод был такой: почти сто лет назад, в 1922-м, она впервые сыграла главную роль.
А в 2022 году Монетный двор США выпустил четвертак с её портретом в серии, посвящённой выдающимся американкам. Анна Мэй стала первой американкой азиатского происхождения, чьё лицо появилось на деньгах США. На монете она изображена крупным планом, подперев голову рукой, а вокруг горит рамка из лампочек, как над входом в старый кинотеатр.
Через год, в 2023-м, компания Mattel выпустила куклу Барби в её образе, с той самой знаменитой чёлкой.
Интересная получилась петля. Девочка, которая когда-то стояла на тротуаре за спинами взрослых и которую звали снисходительно, по трём буквам, оказалась на монете, которую каждый день держат в руках миллионы людей. И снова в рамке из огней, как будто вокруг неё до сих пор стоит съёмочная площадка.
Что осталось от «C.C.C.»
Если сложить её путь в одну строчку, получится почти сказка. Дочь хозяина прачечной. Деньги на обед вместо обеда уходят в кассу никельодеона. Чужая улица, где её семья единственная такая во всём квартале. Съёмочные группы, которые дают ей прозвище и запоминают её из всей толпы. Фонарь в руках статистки, о котором отец не знает. Главная роль в цвете в семнадцать. Фэрбенкс в девятнадцать. Европа, три языка, Оливье на сцене, уроки голоса в Кембридже.
Но в этой сказке не было волшебника. Не было богатого покровителя и не было счастливого случая, который всё решил бы за неё. Было упрямство девочки, которая слишком долго стояла у края толпы и смотрела на камеру, пока однажды не оказалась по другую её сторону.
И было ещё кое-что. Когда Голливуд раз за разом предлагал ей одно и то же, она не стала ждать, пока он передумает. Она уехала туда, где её готовы были видеть другой. А вернулась уже звездой с европейским именем.
Айрис Барри, та самая английская критикесса, писала когда-то про её руки. На портрете 1924 года, сделанном для журнала, Анна Мэй держит пальцы у лица, словно танцует ими. На монете 2022 года её голова снова опирается на руку. Почти сто лет между двумя снимками, а жест тот же.
Как думаете, что в этой истории решило больше: талант, упрямство или те самые сэкономленные на обеде центы, которые девочка из прачечной отдавала за билет в кино?
